Скала Дельфин

— Кто знает, у кого живет Вася? — спросил он, и неловкая пауза сразу же воцарилась в классе. — Что, никто не знает? Странно, очень странно. Ну, а где он живет, вы знаете?

— На Садовой, — ответил Андрюша, — на Садовой в сорок восьмому номере.

Борис Петрович начал расспрашивать школьников, и выяснилось, что никто не знает, где и у кого живет Вася, есть ли у него отец и мать. Знали только то, что он ходит в школу уже третий год, двоек у него не было, однако об «отлично» тоже не слышно. Уроки он пропускает часто и всегда говорит, что был болен, хотя иногда в это время его можно увидеть на пристани.

Вот и все, что знали про Васю школьники. Винить их в том, что они мало интересовались товарищем, было невозможно, потому что Вася держался отдельно, несколько настороженно, и близких друзей у него в классе не было.

Все это показалось Борису Петровичу немного загадочным, и он решил узнать сам, почему Вася мог заснуть на уроке.

— Ну, так что же, товарищи? — сказал он. — Надо нам узнать, как живет Вася. Сам он нам не расскажет. А нам надо было бы хорошо знать, как живет один и наших пионеров и как это могло случиться, что школьник уснул, слушая географию.

— Крепкий сон — залог здоровья, — неожиданно для всех и для самого себя сказал Гриша, но никто не улыбнулся, и школьный философ смущенно замолчал. Нина махнула рукой в ​​его сторону, и Гриша сделал вид, будто это сказал не он. Борис Петрович не обратил внимания на Гришины слова.

— Так как вы думаете? Как узнать? Пойти мне завтра к нему домой, или можно как–нибудь узнать так, чтобы сам Вася об этом не знал?

Нина Иванова молчала с того момента, когда все отклонили ее слишком строгое предложение. Теперь она собиралась встать и предложить поставить Васин отчет на общем собрании отряда и там хорошо расспросить этого сонного пионера о его жизни. Но неожиданно поднялся Андрюша Кравченко, и Нинин план погиб навеки.

Единственное, чего сейчас боялся Андрюша, это того, что его не поймут как следует. Говорить перед собранием он не умел, а момент был очень ответственный, и от волнения ему даже сжимало горло. Может, он всю свою маленькую жизнь ждал возможности выразить такой гениальный и развернутый план, план командира и детектива. Он сказал так:

— Узнать нетрудно. На это мы потратим один день. Мы посылаем одного пионера в порт, одного на вокзал, одного в сад, есть еще два–три места, где надо быть постоянно, а еще трое остаются в запасе. Наш город небольшой. Один раз ляжем позже, зато будем знать все чисто. Всю организацию беру на себя.

Андрюша сел и вытер рукавом пот со лба. Как он боялся, что его план не пройдет! Отчаянный озорник и разбойник, он умел неожиданно для всех стать серьезным. И план его очень нравился школьникам. Это напоминало приключения, о которых только читали в книгах.

Но Борис Петрович улыбнулся и сразу же разрушил все стройное построение Андрюшиного плана.

— Ты, Андрюша, хороший план придумал, — сказал он, — только следить за Васей я вам не позволю. Сделаем так: завтра я пойду к нему домой, а если из этого ничего не получится, тогда еще раз подумаем.

— Только высказанные планы товарища Кравченко имеют недостатки, — произнес Гриша.

Борис Петрович встал, и на этом собрание закончилось. Учитель думал, что визит к Васе ему удобнее сделать в выходной день, это послезавтра, и он сказал об этом школьникам. Несколько человек просилось ему в спутники, но Борис Петрович отказался.

Собрание разошлось недовольным. Могла получиться такая хорошая игра! Но пионеры дисциплинированные прежде всего, и о том, чтобы ослушаться Бориса Петровича, не подумал никто. Только Андрюша еще имел такую ​​надежду: Борис Петрович ни о чем не узнает, и тогда все в школе согласятся с его планом.

Глава седьмая

В 1919 году недалеко от входа в порт, у скалы Дельфин, утонула яхта «Галатея». На город наступали красные. Крейсера и линкоры с разноцветными флагами срочно снимались с якорей и пароходы выходили из порта, нагруженные остатками белого войска. Белые панически бежали за границу.

Яхта «Галатея» выходила из порта последней.

Полковник Тимашов, начальник контрразведки, последним покинул опустевший мол. Когда садился в шлюпку, над морем начали взрываться первые снаряды артиллерии красных. Адъютант его робко оглядывался на город, на опустевший мол, покрытый брошенными, разбитыми и забытыми чемоданами и успокоился только тогда, когда поднялся на палубу «Галатеи». Через три минуты яхта снялась с якоря и полным ходом пошла к выходу в открытое море.

Адъютант полковника был приставлен к рулевому в рубку — полковник боялся, чтобы матросы не привезли его вместо Константинополя в Севастополь.

Адъютант положил небольшой пакет, завернутый в прорезиненный непромокаемый мешок, на полочку в рулевой рубке и принялся проверять правильность курса. В пакете были последние материалы контрразведки, которые полковник Тимашов не успел забрать, а адъютант взял, чтобы потом использовать для себя. Многие из этих материалов касались лично адъютанта, а потому иметь их в собственных руках было очень важно.

Яхта вышла из порта и повернула на юго–запад. Она быстро промелькнула мимо французского крейсера на внешнем рейде и направилась в открытое море.

Снаряды ложились совсем близко. Падая в воду, они поднимали высоченные фонтаны серебряно–зеленоватых брызг. С каждым ударом адъютант и рулевой робко оглядывались, а капитан приказал машинному отделению прибавить ходу. Яхта рассекала воду с удивительной скоростью. Два зеленых пенистых вала расходились от ее носа, и через пять минут она могла бы быть вне обстрела.

На минуту снаряды перестали падать возле яхты. И адъютант облегченно вздохнул, оглядываясь назад. Крейсер тоже поднял якорь и разворачивался, выходя в открытое море.

Вдруг послышался страшный грохот, яхта покачнулась, потом снова выпрямилась и пошла замедленным ходом, все больше и больше оседая носом в воду. Она потеряла управление и, накренившись на одну сторону, шла теперь прямо к берегу, напоминая смертельно раненое животное, спешащее умирать в свое логово.

Среди членов команды началась паника. Все бросились спускать единственную спасательную лодку.

Снаряды ложились совсем рядом с яхтой. В лодку, когда она коснулся воды, начало прыгать много народу. Она наклонилась и исчезла под водой, не успев даже отойти от борта яхты.

Яхта затонула недалеко от берега, у скалы Дельфин. Она лежала на каменистом дне, и кончики ее мачт виднелись из–под воды.

Французский крейсер подошел к месту аварии и из всей команды подобрал только полковника Тимашова. После этого, сопровождаемый проклятиями всей команды яхты, которая вплавь спаслась на скале Дельфин, он исчез за горизонтом.

В город входили красные.

Через два часа они сняли со скалы Дельфин испуганную и обезоруженную команду «Галатеи», но адъютанта полковника Тимашова там уже не было. Спасая собственную жизнь, он рискнул проплыть три километра в свежую ветреную погоду и доплыл до далекой песчаной косы к западу от города.

С тех пор прошло много лет. Многих из тех, что были в списках, уже изловили. Но многие из них еще оставалось на свободе, и продолжали служить различным иностранным разведкам.

Первым нашел дорогу к этим разведкам бывший адъютант Тимашова — Петр Андреевич Глоба. Он жил где–то на Урале и занимал скромную должность. Но давняя ненависть к советской власти не оставляла его. И, помня много имен своих старых сотрудников из контрразведки, он постепенно привлекал их к шпионской и диверсионной работе в новых условиях. Глоба возглавлял целую сеть шпионов и диверсантов.

Вдруг ему стало известно, что собираются поднимать «Галатею». Глоба и его «хозяева» забеспокоились. Если найдут списки и начнут разыскивать всех, кто в них значится, могут быть большие неприятности, даже очень большие неприятности: люди могут оказаться слишком разговорчивыми, они расскажут все, что знают.

Итак, этот проклятый резиновый мешок надо было спасти любой ценой. Но где был этот мешок, знал только Глоба. Ему и поручили это дело.

О цели своего приезда Глоба сообщил мадам Кивенко. Та обеспокоилась — ее имя тоже значилось в списках.

Когда Глоба пошел к водолазам, она ждала его, сгорая от волнения.

Петр Андреевич вернулся мрачнее ночи. Мадам Кивенко даже не решилась расспрашивать. Все было ясно. По темному, растерянному лицу Глобы она видела: с водолазами ничего не получилось, а как действовать дальше, к кому обратиться за помощью — Глоба не знает. Они молча сидели друг против друга в полутемной комнате мадам Кивенко. Разговор не клеился. Каждый думал о своем. Варвара Павловна уже даже начала обдумывать, не следует ли ей уйти сейчас и заявить о том, что адъютант полковника Тимашова, Петр Глоба, приехал в город и сидит в ее комнате. Но сразу же подумала, что если арестуют Глобу, то ей тоже не долго придется ходить по улицам города, и она отвергла этот план, как совершенно непригодный.

И именно в то время, когда оба они сидели, целиком уйдя в свои мысли, двери тихо приоткрылась и за ними появилась белокурая головка Васи.

Не сказав ни слова, он подошел к Варваре Павловне и, как всегда, протянул ей полную горсть серебряных монет. Мадам Кивенко посчитала их так же молча и спрятала в ящик стола. Ее не интересовало, где и как Вася добывал эти деньги. Она не знала, сколько труда прилагает этот парень и сколько неприятностей переживает он, пока добудет пять рублей.

Вася повернулся и вышел на кухню, где его ждал ужин, целые горы немытой посуды и еще много работы, которую не хотела делать кухарка Мария.

А когда Вася вышел, Петр Андреевич вспомнил высокую корму теплохода «Крым», полтинник, брошенный ребром в зеленые волны. Он вспомнил мускулистое смуглое тело. Оно двигалось в воде быстро и уверенно.

Тогда Вася пробыл под водой минуту и ​​сорок секунд.

Глоба уселся поудобнее в глубокое кресло, молча обдумывая новый план.

* * *

Витя Огринчук вернулся домой в сумерки. За Графским молом под большими камнями водились круглоголовые бычки, и Витя с ребятами сегодня ходил на охоту. Ловить бычков дело не тяжелое. Недаром вместо того чтобы сказать «ловить бычков», часто говорят «таскать бычков». И такая замена слов вполне уместна. Хотя бычок — рыбка небольшая, но жадность и рот у нее огромные, она хватает все, от червя до кусочка такого же бычка. Поэтому ловить ее интересно и нетрудно.

Огурчик считал бы позором для себя принести домой меньше полусотни бычков. Когда он возвращается домой, удочка его лежала на плече, и бычки длинной гирляндой свисали с нее чуть ли не до самой земли.

Витя шел домой, как солидный рыбак с удачного лова. Когда подходил к калитке двора, высокий мужчина вышел ему навстречу, и Витя на мгновение остановился, рассматривая его.

Ему хорошо запомнилась высокая, затянутая в светло–серый костюм фигура и смутное длинное лицо незнакомца.

Этот человек не был у отца раньше, по крайней мере он его никогда не видел. К тому же незнакомец был и в городе, очевидно, новым человеком, потому что Витя знал многих, если не всех жителей, а такого ​​видного человека трудно было бы пропустить. Витя еще с минуту смотрел вслед незнакомцу, быстро шедшему вдоль улицы, а затем повернул во двор, твердо решив расспросить у отца, кто это такой и что здесь было.

Но перед тем, как зайти к отцу, Вите пришлось сделать еще немало в своем небольшом, но хлопотном хозяйстве. Оно состояло из аквариума, где плавали золотые длиннохвостые рыбки с круглыми глазами, и маленького щенка настоящей немецкой овчарки, в будущем грозного пса–пограничника. Правда, пока что будущий герой границы катался на крыльце маленьким темно–серым пушистым клубком шерсти, однако это Огурчика мало смущало. Он сам кормил своего песика и сам проверял его здоровье, касаясь пальцем черного влажного и холодного носика. Во время такой проверки Шторм — так звали этого мирного и тихого песика — пытался лизнуть Витину руку или лечь на спину, задрав все четыре лапки кверху, и Витя тут же должен был напоминать ему, что будущему пограничнику так вести себя совсем не к лицу.

Поменяв рыбкам воду, Витя зашел в комнату, где за столом в глубокой задумчивости сидел отец. Водолаз даже не заметил, как парень зашел в комнату. Витя удивленно взглянул на отца, оглянулся, потом пожал плечами и тихо вышел.

Мать подала ему ужин и, поев свежих, хорошо зажаренных быков, которые вкусно хрустели на зубах, Витя снова вернулся к отцу. Он обиделся. Как это отец может не обращать внимания, когда он заходит в комнату?

Но теперь Степан Тимофеевич встретил Витю совсем иначе.

— Ну, что принес сегодня, герой–рыбалка? — спросил он, улыбаясь.

При улыбке усы шевелились, топорщились больше обычного.

«Я уже давно пришел и заходил сюда, а ты на меня внимания не обращаешь», хотел сказать обиженный Витя, но передумал и сказал:

— Пятьдесят бычков. Все один в один.

— Подумаешь! — передразнил Витю водолаз. — Вот когда я был таким как ты, то меньше сотни домой и нести не хотел.

В другой раз такая дерзкая насмешка, наверное, очень бы разозлила Витю, но сейчас он пропустил это мимо ушей. Все его мысли были сосредоточены на одном: как бы быстрее и лучше узнать про высокого гостя в сером костюме. То, что гость был именно здесь, Витя не сомневался: недопитая бутылка вина и два стакана еще стояли на столе. Витя долго выдумывал всякие способы, как бы лучше подойти к этому деликатному вопросу, но в конце концов рубанул прямо:

— Отец, это к тебе этот человек приходил?

— Ко мне, Витя, ко мне, — все еще улыбаясь, ответил водолаз, и вдруг его глаза хитро скосились на Витю. — А ты скажи мне, Витя, только правду скажи, ты когда–нибудь мошенника видел?

— Нет …

— А ведь я просил правду сказать, — снова покосился на Витю водолаз, — а ты мне прямо в глаза врешь! Видел ты мошенника, вот совсем недавно видел! Самого настоящего мошенника… К нам он больше не придет. Завтра пойду куда надо — и каюк ему по первому разряду.

И Степан Тимофеевич рассказал Вите, по какому странному и подозрительному делу приходил незнакомец: «Достань ему вещи с ‟Галатеи». А ‟Галатея», он сам говорил, принадлежала белым. Откуда он знает, что там на той ‟Гадатее». А?»

Глава восьмая

В этот день Вася впервые в жизни играл Бетховена. Музыка увлекала его, поднимала и куда–то несла, пробуждая в нем новые, неизвестные чувства.

Музыка Бетховена не казалась трудной. Вася играл восторженно, а профессор слушал и вспоминал свой первый концерт, когда он неуклюже и неумело, в широком фраке, взятом напрокат, вышел на сцену. Его тогда встретили настороженно, холодно и с несколько насмешливым молчанием. Много времени прошло с тех пор, а вспоминается так, будто это было вчера. Тогда зал показался профессору тысячеглавым зверем, перед пастью которого он, маленький музыкант, стоял беззащитный на ярко освещенной эстраде. Он должен был обуздать этого зверя. Как индийские факиры завораживают змей, противных и ядовитых, так и он должен музыкой своей скрипки очаровать толпу.

Тогда он играл Бетховена. Перед глазами профессора, словно в тумане, проносилось его первое выступление.

Он глубоко задумался.

Вася закончил играть. Профессор даже не взглянул на своего ученика. Взволнованный Вася несколько минут ждал, потом бесшумно положил скрипку на стол и сел в неглубокое кресло у стола.

Профессор молчал несколько минут. Вася тоже не испытывал нужды говорить. В памяти звучали последние аккорды, и не верилось, что это он, Вася, маленький Вася, мальчик с пристани, может так взволновать музыкой старого, знаменитого профессора.

— Он был глухой! — неожиданно сказал профессор, и взгляд его остановился на клумбе, где цвели огромные красные канны.

Вася вздрогнул. Было странно и немного неприятно после музыки вдруг услышать голос профессора. Профессор смотрел в сад. Неизвестно было, говорит он к Васе, или так, сам себе размышляет над странной и страшной судьбой гениального композитора, оглохшего в самом расцвете своего творчества и никогда в жизни не имеющего возможности услышать лучшие свои произведения.

Поступал вечер, и на веранде было тихо. Вася испугался, не оглох ли он! Но струна зазвенела, когда он тронул ее, и профессор улыбнулся, будто понял Васины мысли.

То, что скоро вечер, что Варваре Павловне надо отдать пять рублей, из которых не заработано еще ни копеечки, вдруг отодвинулось куда–то далеко, за густую пелену тумана, а после того как Вася взял первый аккорд, и вовсе исчезло.

Но не только профессор слушал эту прекрасную, страстную и волнующую музыку. Совсем недалеко от того места, где кончался низенький забор профессорского сада, на скамье сидел задумчивый Глоба, медленно обрывая листья с маленькой веточки акации.

Сидел он здесь давно. Совершенно случайно проходя мимо, он услышал музыку, на мгновение остановился и увидел на веранде Васю со скрипкой в ​​руках.

Это было довольно странно, и во всяком случае, стоило узнать все до конца.

Ждать пришлось довольно долго.

Поздно вечером, когда летучие мыши на своих бесшумных крыльях начали летать в саду, профессор отпустил Васю.

Вася попрощался с профессором, как всегда, коротким рукопожатием, и через минуту, вспомнив о пяти рублях и Варваре Павловне, уже бежал по пустынным улицам к порту.

Холодные мурашки ползали по спине, когда он думал о том, как будет ругать его Варвара Павловна. В порту и на рынке уже нельзя было заработать ни копейки. Теплоход давно отошел, грузчики ушли из порта, шлюпки с иностранных пароходов, на которых приехали в город матросы, одиноко качались на воде у причалов.

Как побитый щенок Вася шел домой. Он не знал, что спустя минуту после того, как в профессорском саду за ним закрылась калитка, Глоба по ступеням поднялся на веранду, где на столе лежала еще теплая скрипка.

Профессор встретил его изумленным взглядом, но, когда Глоба назвался Васиным родственником, пригласил гостя сесть.

Однако Глоба ничего особенного не требовал. Он только хотел узнать, действительно ли этот мальчик — способный ученик, и не надо ли ему чем–то помочь.

Профессор сухо и неприязненно сказал, что Вася довольно способный парень, но ему еще нужно много учиться, прежде чем стать скрипачом. Возможно, старика наполнило тревожное чувство ревности.

Глоба не понял истинной цены Васиной музыки, но зато узнал: Васе нужна скрипка.

Этого ему было достаточно. Через пять минут он попрощался с профессором, прошел по хрустящему песку дорожки к выходу.

К калитке мадам Кивенко Глоба подходил именно тогда, когда с другой стороны к дому приближался Вася.

Самое удивительное случилось позже, когда мадам Кивенко стала требовать, чтобы Вася отдал ей свой дневной заработок. Он, побледнев от ужаса, ответил, что денег у него нет.

Знал: на этот раз Варвара Павловна уже не оставит его. Но совершенно неожиданно поднялся Глоба, который все время молча сидел за столом и, казалось, о чем–то сосредоточенно думал. Он взял Васю за плечи и предложил пойти погулять. Они вышли, сопровождаемые удивленным взглядом мадам Кивенко.

Глава девятая

Вася и Глоба вышли на улицу и, не спеша, пошли к набережной. Темнота южной ночи охватывала их. Она была свежая, прозрачная, и это напоминало о надвигающейся осени. Звезды висели в темноте, большие и холодные, они тоже уже стали по–осеннему яркими. Темнота была наполнена множеством звуков, которые неизвестно откуда появлялись и исчезали, ничего не оставляя в памяти.

Вася шел рядом с Глобой. Сотни мыслей появлялись в маленькой головке. Этот вечер был действительно совершенно необычным. Он рассчитывал перетерпеть бурю злейшего гнева мадам Кивенко, а вместо того идет сейчас гулять с Глобой на набережную.

Вася не мог понять ни внезапной смены настроений Варвары Павловны, ни причины странного поведения Глобы. Такая прогулка была для него совсем необычной. Правда, она спасала его от многих бед, и Вася был только благодарен Глобе.

Они медленно шли вдоль улицы по тротуару, выложенному из больших серых каменных плит, и тихо разговаривали. Между словами случались паузы в несколько минут. Собственно, говорил только Глоба, а Вася отвечал на его незначительные, даже равнодушные вопросы.

Так они дошли до гранитного парапета и несколько минут смотрели на море. В порт заходил большой пароход; он двигался по воде бесшумно и быстро. Огни на его мачтах и ​​палубе издалека казались звездами.