Русские распутья, или Что быть могло, но стать не возмогло

Вначале на смену Боголюбскому Суздальская земля избрала в преемники его племянников Ярополка и Мстислава Ростиславовичей, а те пригласили своих дядьев Михаила и Всеволода Юрьевичей. Началась распря, во Владимире сел Михаил, отдав Всеволоду Переяславль-Залесский. Но после смерти Михаила владимирцы пригласили на княжество Всеволода.

Как и его погибший брат Андрей Боголюбский, Всеволод опёрся на горожан и «младшую дружину». Он был жёсток со знатью, совершил успешные походы на волжских булгар и мордву и стал сильнейшим русским князем, высоко подняв авторитет владимиро-суздальского великого стола. Одно время он был хорош с будущим князем Галицко-Волынской земли Романом – в «Царственном летописце», сочинении XVI века, изображено, как Роман заставляет своего тестя Рюрика Ростиславовича целовать крест Всеволоду Большое Гнездо и его детям. К сожалению, этот союз, как и вообще все княжеские союзы на Руси, не перерос в государственную унию на базе объединения Владимира, Киева и Галича.

Пожалуй, показательно, что ко времени правления Всеволода относится создание знаменитой русской литературно-исторической эпической поэмы «Слове о полку Игореве», датируемой 1185–1187 годами.

Основу её сюжета составляет неудачный поход новгород-северского князя Игоря Святославича и его брата Всеволода Буй-Тура на половецкого хана Кончака. Само по себе дело было вполне обычным – превентивные походы на степняков имели целью предотвратить их разорительные набеги, но и военная добыча среди целей походов тоже была. В апреле 1185 года Игорь решил попытать счастья и заодно «поискати града Тьмутороканя», однако поход постигла неудача, князь и его брат попали в плен, из которого Игорю в том же году посчастливилось бежать.

Автор «Слова» остался неизвестным, хотя не исключено, что написано оно самим Игорем. В любом случае автор был отлично знаком с общерусской и европейской ситуацией, с княжескими взаимоотношениями, и обладал широким взглядом на события.

Идейным рефреном «Слова» становится, с одной стороны, мысль о гибельности раздоров и усобиц, а с другой стороны – мысль о необходимости единства князей в деле защиты и развития Русской земли.

Автор сетовал, что брат говорит брату: «се моё, а то моё тоже», что князья начинают называть великим малое, а в это время «поганiи со всѣх странъ приходяху съ побѣдами на землю Русскую»…

«Слово…» поимённо обращалось к наиболее могущественным русским князьям, начиная с Всеволода Большое Гнездо, и призывало их «вступить в златые стремена за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы», «загородить Полю ворота своими острыми стрелами за землю Русскую, за раны Игоревы»…

Сожалея об отсутствии во главе русских войск в походе на Кончака владимирского великого князя, автор «Слова» восклицал: «Великий княже Всеволоде! Ты же можеши Волгу веслы раскропити (вёслами разбрызгать. – С.К.), а Донъ шеломы выльяти (шлемами вычерпать. – С.К.)…», и заключал: «Аже бы ты былъ, то была бы чага по ногатѣ, а кощей по резанѣ…».

«Чага» – это рабыня, «кощей» – раб, а «ногата и резань» – мелкие монеты… Деталь вполне в духе того времени, которое нам никак нельзя идеализировать, но которое нам надо понимать не только в его грубости и низменности, но и в его величии.

Причём надо говорить не только и не столько о величии большинства русских князей – они-то как раз чаще всего его не проявляли, а о величии народа, жившего повседневной жизнью, но именно этой повседневной жизнью создававшего силу и благосостояние Русского государства

Не князья создавали историю великого народа, а сам этот народ… И великой её делал народ, поскольку великим оказывался масштаб его деяний – материальный, географический, исторический.

Если великий князь оказывался и впрямь великим не только по титулу, но и по историческому калибру – как Владимир Святой, Ярослав Мудрый, Мономах, Боголюбский, Всеволод Большое Гнездо, то успехи Руси и её народа оказывались особенно яркими и значимыми.

Если великий князь был фигурой исторически мелкой, что ж – народ всё равно жил и самим фактом своей жизни продолжал русскую историю.

Князья строили, а потом сами же нередко и разрушали выстроенное при них же, поскольку переходили из удела в удел, и город, ранее бывший во владении, мог оказаться враждебным, подлежащим разграблению.

Народ же только строил: возводил храмы, детинцы, каменные палаты и бревенчатые избы, ковал топоры и пики, амбарные замки и гвозди, мял кожи, шил кафтаны, ткал холсты, плёл лапти, бортничал, выжигал уголь, резал деревянные ложки, обжигал горшки, пахал, сеял, жал…

Слагал былины, легенды и песни…

Как часто мы говорим и пишем: «Владимир взял…», «Ярослав построил…», «Мономах основал…», «Всеволод присоединил…» и т. д. А ведь закладывали каменный фундамент Софийского собора и возводили его стены, готовили раствор для каменной кладки, обтёсывали камни, безымянные сыны русского народа… И они же грудью вставали на заслон степняков, и грудь эту защищала скованная не князем, а русским кузнецом кольчуга.

Они, эти давным-давно обратившиеся в прах люди – наши соотечественники, пусть и разделяет нас почти тысяча лет… У них не было айфонов и Интернета, но ходили они по той же земле, что ходим и мы, под тем же небом.

По этим землям прошли, конечно, многие – и воины Батыя, и гвардия Наполеона, и белокурые арийцы из «Ваффен-СС», но все они были чужды той земле, на которую пришли издалека, и которую любил автор «Слова о полку Игореве».

А те, к кому обращалось «Слово…» – это ведь были не только князья, но и вообще русские люди. Они жили и умирали в городах, носящих названия, родные им и дорогие с рождения… Но эти же названия дороги и нам: Киев, Овруч, Чернигов, Суздаль, Полоцк, Торжок, Владимир, Новгород и прочая, и прочая, и прочая…

Автор «Слова…» не говорит обо всём подобном прямо, но его не местнический, а общерусский патриотизм и любовь к русскому народу несомненны… Это была политическая публицистика, но – в отличие от фактографии летописей, она содержала анализ положения дел и, что самое существенное, – рекомендации князьям использовать свои «златы шеломы, и сулицы и щиты» не для отбивания друг у друга волостей, а для отпора внешнему врагу.

Были в «Слове» и упрёки князьям за то, что они «своими крамолами» наводят «поганыя на землю Русскую»…

В системном смысле всё это било не в бровь, а в глаз, однако практических последствий не имело – если иметь ввиду вещественные, реально осязаемые положительные последствия. Отрицательных же последствий хватало: в текущем масштабе времени – в виде половецких набегов, а в достаточно близкой уже перспективе – в виде монгольского нашествия.

Говоря о княжении Всеволода Большое Гнездо, Ломоносов отметил и то, что «в его время киевское княжение весьма обессилело и другой престол был основан был в Галиче»…

Последний момент надо осветить хотя бы кратко…

Галицкое княжество было одним из древнейших на Руси и входило в состав достаточно самостоятельной части Киевской Руси – Червонной Руси (возможно – по городу Червеню) с Галичиной, Перемышлем, Владимиром-Волынским, Теребовлем…

Земли были пограничными с Польшей и входили в состав то Польши, то Руси. Так, в 981 году великий киевский князь Владимир отвоевал Перемышль, Червень «и иные грады»… Позднее их захватил польский король Болеслав I Храбрый, а в 1031 году Ярослав Мудрый вернул их под власть Киева.

Через сто лет перемышльский князь Владимирко Володáревич, княживший с 1141 по 1153 год, объединил галицкие земли под своей рукой и стал независимым от Киева. Он даже столицу свою перенёс подальше от Киева – в более западный Галич, почему и княжество стало называться Галицким. Пытался Владимирко присоединить и волынские земли, но успеха не имел. Тем не менее сыну Владимирко – Ярославу, достались в наследство огромные владения от верховьев Сана и Горыни до среднего течения Днестра и Дуная.

Ярослав получил характерное прозвище «Осмомысл», то есть, имеющий восемь «смыслов», умов. И прозвали его так по заслугам – при нём Юго-Западная Русь достигла наибольшего расцвета – развивались города, ремёсла, торговля, образование… Осмомысл умело использовал своё срединное положение и обеспечил себе если не дружественность, то относительную лояльность всех соседей, опасавшихся того, что Осмомысл примкнёт к кому-то одному. Он сажал своих ставленников на киевский великокняжеский стол, был в хороших отношениях с чешским королём и польскими князьями, успешно сдерживал венгерского короля Белу III.

В «Слове о полку Игореве» автор обращался и к Осмомыслу, говоря: «Галичкы Осмомыслѣ Ярославе! Высоко сѣдиши на своемъ златокованнѣмъ столѣ, подперъ горы угорскыи (Карпаты. – С.К.) своими желѣзные пълки (железными полками. – С.К.), заступивъ королеви (Беле III. – С.К.) путь, затворивъ Дунаю ворота, … суды рядя до Дуная…». Далее же автор «Слова» писал: «Стрѣляй, господине, Кончака, поганого кощея, за землю Русскую, за раны Игоревы…».

Увы, подобные призывы были тщетны и, как уже сказано, не имели желаемого результата – княжеские раздоры продолжали блокировать единство Руси.

Осмомысл был женат на дочери Юрия Долгорукого Ольге и имел от неё законного сына Владимира, однако ни жену, ни сына не любил, обращался с ними грубо, и в 1173 году они бежали вначале в Польшу, а затем на Волынь. Умерла Ольга в 1181 году, приняв пострижение в одном из суздальских монастырей во Владимире-на-Клязьме.

1 октября 1187 года Осмомысл скончался, началась смута, и в итоге Роман Мстиславич, второй из сыновей великого князя киевского Мстислава Изяславича, после упорной борьбы с боярами Галича в 1199 году захватил Галицкое княжество и объединил его с Владимиро-Волынским княжеством в единое Галицко-Волынское княжество.

Трудно поверить в то, на каких протяжённых пространствах в те немоторизованные и бездорожные времена разворачивались драмы и трагедии русской истории. Трудно понять и переплетения княжеских усобиц… Так, юный Роман был посажен отцом в 1168 году на новгородское княжение с согласия новгородцев. А в 1170 году на Новгород двинулось суздальское войско во главе с сыном Андрея Боголюбского Мстиславом. Боголюбский, изгнав в 1169 году из Киева отца Романа – Мстислава, теперь вознамерился изгнать из Новгорода Романа. Однако жестокую осаду удалось отбить…

Впрочем, осенью того же 1170 года Роман ушёл из Новгорода во Владимир-Волынский и пятнадцать лет занимался обустройством этого княжества, входя периодически в конфликт с Всеволодом Большое Гнездо, который претендовал на верховную власть на Руси.

После же смерти Осмомысла Роман Мстиславич при поддержке польского короля Лешка Белого, захватил Галич и Волынь, сосредоточив в своих руках огромные территории.

Княжение Романа Галицкого, вскоре захватившего и киевский великокняжеский стол, проходило в острой внутренней и внешней борьбе, хотя с ним считались Византия, Польша, Венгрия, а папа римский Иннокентий III предлагал ему королевскую корону на условиях перехода в католичество, от чего Роман отказался.

Имея планы продвинуться в Саксонию, Роман в 1205 году вмешался в польско-немецкий конфликт на стороне Лешка. Однако последний вскоре помирился с немцами, и тогда, обозлённый отказом бывшего союзника вознаградить его помощь землями в Польше, галицкий князь двинул войско на Лешка. 14 октября 1205 года, отделившись от основных сил, Роман попал с небольшим отрядом в засаду у Завихостья на Висле и был убит.

Галицко-Волынское княжество тут же стали разрушать смуты, распри и вскоре оно распалось, а его земли начали подпадать под власть чужеземных владетелей. Второе, но очень неровное дыхание Галицко-Волынская земля получила при сыне Романа Данииле, но – не сразу.

Вне всяких сомнений, тогдашний «галицкий» изгиб русской истории не лишён «бифуркационного» аспекта…

Роман Галицкий был русским князем, и его владения по большей части относились к исконно русским землям. Всеволод Большое Гнездо тоже был русским князем, и тоже обладал огромной властью. А если бы эта власть, а точнее – земли, подвластные Роману и Всеволоду, объединились?

Увы, ни один из двух могучих князей не был готов уступить другому роль верховного вождя единой могучей России. Но эта идея не была популярна и среди всей массы более мелких русских владетельных князей, да и среди «верхов» русского общества вообще.

Местническая свобода была князьям слаще.

Объединительные настроения автора «Слова о полку Игореве» оттого и были не очень-то оптимистическими, что они оказывались не главенствующими в русском пред-монгольском обществе. Если бы было иначе, возможно, Роману и Всеволоду пришлось бы искать взаимоприемлемый компромисс, тем более, что Роман позднее склонялся к союзу с Всеволодом.

Тем не менее, объединение «Червонной» Юго-Западной, Западной «Белой», Южной, Северо-Восточной и Северной Руси в одно общее Русское государство в первые десятилетия XIII века было отнюдь не невозможным. В историческом, национальном и геополитическом плане такое объединение оказывалось даже неизбежным – прошли века, и так и случилось…

Лишь отвратительное своекорыстие нынешней элиты – всех этих кравчуков, ельциных, шушкевичей, порошенок и тимошенок с яценюками, медведевыми, чубайсами, путиными и коломойскими, вновь раздробило единое, непросто собранное…

Поймём ли мы всю преступность антинациональных и антисоциальных деяний как той давней, так и нынешней элиты? Поймём ли, что нынешняя якобы «элита» становится возможной только на почве социальной глупости народных масс, избирающих себе во властители откровенно бездарных, бессовестных и бесперспективных мошенников?

Вернёмся, впрочем, в домонгольскую Русь… Если бы русские раннесредневековые «верхи» и русские вожди проявили тогда историческую дальновидность и государственную зрелость, общерусское объединение могло стать фактом уже в начале XIII века. И тогда даже мощный монгольский напор не смог бы разметать великие русские перспективы.

Ломоносов, отмечая, что в начале XIII века «киевское княжение весьма обессилело и другой престол основан был в Галиче», далее резюмировал: «Владетели (Роман Галицкий. – С.К.) писались самодержцами всея Руси, чем она, разделясь на северную и южную, пришла в слабость».

Роман действительно претендовал на всероссийскую власть и польский хронист Стрыйковский, расхваливая его, сообщал, что «он себя королём русским именовал». Тем временем подступали времена, когда разделившиеся Южная Русь и Северная Русь будут одинаково преданы монгольскому огню и мечу.

И эту давнюю историю не мешало бы помнить как Киеву, так и Москве – не столько в лице сидящих ныне на киевском и московском «столах», поскольку что с них взять, сколько в лице тех нынешних интеллектуальных и интеллигентских «верхов», которые проявляют сегодня не большую историческую ответственность и дальновидность, чем их далёкие предки.

Распри и развитие шли рука об руку, и распри мешали развитию. Вот сюжет из жизни Всеволода Большое Гнездо и его сыновей…

Старший сын Всеволода Константин Всеволодич в конце 90-х годов XII века – подростком, был назначен на княжение в Переяславль Русский (Южный), стоящий на реке Трубеж, левом притоке Днепра (ныне Переяслав-Хмельницкий на Киевщине). Затем отец отправил Константина на княжение в Новгород Великий, где он пробыл с 1205 по 1208 год, после чего отец дал ему во владение Ростов Великий с Ярославлем и Угличем… Константин занялся расширением первых двух городов и вёл там крупное строительство.

В это время Юрий Всеволодич – ещё один сын Всеволода, младше Константина на два года, находился при отце и зимой 1208/1209 года был послан вместе с Константином и младшим братом Ярославом к Торжку и Твери, проводя демонстрацию силы для устрашения Новгорода.

В 1205 году, Ярослав Всеволодич сел, после женитьбы в 15 лет, в Переяславле Русском, сменив Константина. Через год Ярослав был приглашён галичскими боярами на княжение в Галич, незадолго до этого лишившийся Романа Галицкого. Однако галичский стол перехватил сын новгород-северского князя Игоря Святославича (героя «Слова о полку Игореве»).

А вскоре великокняжеский киевский стол знял черниговский князь Всеволод Святославич Чермный и изгнал Ярослава: «Иди ис Переяславля к отцю своему в Суждаль, а Галича под моею братьею не ищи, аще (если. – С.К.) не пойдешь добром, то иду на тя ратью»…

Ярослав вернулся во Владимир к отцу, и тот в 1208 году дал ему Переяславль-Залесский, а через год послал княжить в Рязань. В 1209 году рязанцы восстали и хотели выдать Ярослава черниговским князьям. Всеволод Большое Гнездо предпринял карательную экспедицию, разорил и сжёг Рязань, Белгород-Рязанский, а людей вместе с рязанским епископом Арсением вывел в суздальскую землю.

В 1211 году между Всеволодом Большое Гнездо и Константином произошла ссора из-за земель, которые старший сын должен был наследовать после отца. Константин просил Ростов Великий и Владимир, но отец отказал и велел Константину прибыть во Владимир для «ряда», то есть – переговоров. Константин не явился, и тогда Всеволод Большое Гнездо объявил наследником второго по старшинству сына – Юрия.

В 1212 году Всеволод скончался и великим князем владимирским стал Юрий II (первым был Долгорукий), но Константин собрался на него походом. Юрий мирно предложил старшему брату сесть на великий стол во Владимире в обмен на стол для него в Ростове. Константин же намечал Ростов Великий для своего сына Василька и был готов отдать брату лишь Суздаль. В итоге Юрий соединился с Ярославом против Константина, но кровопролитная сеча на реке Ишня не дала перевеса ни одной стороне.

Тогда в распрю вмешался сидевший в Новгороде Мстислав Мстиславич Удатный (Удалой или Удачливый). Юрий и Ярослав угрожали Новгороду, и Мстислав выступил против них в союзе с псковскими, смоленскими князьями и сидевшим в Ростове Константином. В битве 1216 года на реке Липице у Юрьева-Польского верх взял Мстислав, и его союзник Константин занял великий владимирский стол.

После кончины Константина в 1218 году Юрий II вернул себе великое владимирское княжение и правил до 1236 года, совершив немало полезного и значительно расширив территорию Владимирского великого княжества. Так, в начале 20-х годов XIII века он основал в земле мордвы один из крупнейших в будущем русских городов – Нижний Новгород. И сегодня на высоком берегу Волги здесь стоит Печерский Вознесенский монастырь, заложенный великим князем владимирским Юрием II Всеволодичем.

Брат же его Ярослав – отец будущего Александра Невского, то княжил в Новгороде, то ссорился с новгородцам и его изгоняли, а потом вновь призывали…

Во всей этой княжеской «чересполосице» и «калейдоскопе» тщеславий легко запутаться – тут сам чёрт ногу сломит.

Но так было…

И мы должны об этом знать, и об этом помнить.

Из средневекового «парада» «суверенитетов» и княжеских тщеславий выросло и особое явление уже постмонгольской государственной жизни Московской Руси – местничество. Его определяют как «условное» распределение служб между лицами в зависимости от степени их родовитости, а также связанное с родовым статусом право отказаться от предлагаемого великим князем (позднее – царём) поста или должности. Если боярин считал, что ему «невместно» делать то или это, то принудить его к службе никто не мог.

Ещё бы – обойдённый чином «терпел поруху».

На «место» в государственной иерархии влияла древность рода, но со временем имели своё значение и заслуги предков; «отечество», унаследованное сыном от отца, и т. д., и это приводило к крайней запутанности системы местнических «разрядов». Вряд ли будет преувеличением сказать, что местничество как факт постмонгольской жизни Руси принесло ей добрую половину её внешних невзгод.

Истоки появления местничества – чисто русского государственного (собственно – антигосударственного) института, объясняют по-разному, в том числе – «семейными застольными обычаями»… Однако, весьма вероятно, что свою роль сыграл здесь и монгольский период жизни Руси, поскольку у монголов вопросы чинопочитания и подчинённости приобретали гипертрофированный характер.

Но, всё же, основы этого разрушительного для русского единства явления были заложены, надо полагать, ещё в домонгольский период.

В домонгольский период сложилось и такое явление русской жизни, как ушкуйничество. Оно процветало и до монголов, и при монголах, и позднее, и не упомянуть о нём в обзоре русской истории нельзя.

Ушкуйники – это русские речные пираты, а точнее – новгородские пираты. Новгород был и родиной ушкуйничества, и его питательной средой – ни в одной другой русской провинции ушкуйничество не достигало такого размаха, как в Новгороде. Уже к 1032 году относится поход ушкуйников на Югру, но летописи отмечали далеко не всё…

Возникновению ушкуйничества (слово происходило от названия судна – ушкуя) способствовала вся атмосфера Новгорода – торговая, богатая, «калейдоскопическая», мало сдерживаемая княжеской властью, зато наполненная борьбой боярско-купеческих партий с разных «концов» Новгорода.

Всё это и породило в Новгороде особую социальную группу, члены которой не приписывались ни к одной из городских общин, как того требовали новгородские установления для гражданской полноправности, а примыкали к той или иной партии, и в руках «сильных», богатых людей становились орудием смуты.

Власти стремились освободиться от постоянного присутствия вольницы в городе и указывали ей дело вне его – расширение пределов Новгородской земли. Второй побудительной причиной становились разбой и грабёж, но, естественно – тоже вне Новгорода. Оба момента были новгородским «верхам» выгодны и ими поощрялись.

Так походы и набеги ушкуйников стали элементом русской жизни на века. Новгородские бояре и купцы использовали ушкуйников – а их число всегда было немалым – как для захвата и колонизации новых земель, так и для организации торгово-разбойничьих экспедиций на Каме, Волге и т. д.

Ушкуйники – как и вообще любые пираты, представляли собой серьёзную военную силу, но, как и любые другие пираты, были силой, по сути, вненациональной, космополитической. Ушкуйники грабили волжских булгар, но так же они грабили и суда русских купцов, и русские города. В летописи отмечено, что в 1088 году камские булгары взяли Муром, и Татищев и Соловьёв считают, что это было сделано в отместку за разбои ушкуйников по Оке и Каме, вредившие булгарской торговле.

Ушкуйничество было явлением неоднозначным и разноликим. Скажем, в 1174 году дружина ушкуйников основала самостоятельную Вятскую землю, а это уже – некоторая оседлость, администрация, развитие городов.

В период становления ушкуйники оказались элементом борьбы в Новгороде различных политических противников, но затем приобрели и самостоятельное значение, а разбои ушкуйников нередко становились причиной неприятностей для Новгорода и претензий к нему со стороны других русских земель, особенно – Москвы.

Приход на Русь монголов и возникновение в Поволжье Золотой Орды не изменили преимущественно разбойничьего характера ушкуйничества и даже усилили в нём элемент чистого разбоя. Походы ушкуйников – они и на монгольскую столицу Сарай-Бату набеги совершали – подрывали экономические ресурсы Золотой Орды, но, в то же время, осложняли и развитие русской торговли по рекам Волжского бассейна.

Показательно, что активность ушкуйников усилилась с ослаблением Золотой Орды. Но она была обременительна и для Руси. В 1360 году ушкуйники во главе с боярином Анфалом Никитичем взяли город Жукотин на Каме и перебили там множество татар и армянских купцов. В результате князья Суздальский, Нижегородский и Костромской были вынуждены, по приказу хана, предпринять против ушкуйников репрессии и изловленных направлять в Орду. Имел неприятности из-за ушкуйников с монголами и московский великий князь Дмитрий Иванович Донской.

В 1363 году ушкуйники под начальством Александра Абакуновича и Степана Ляпы воевали Обь, в 1366 году побили татар под Нижним Новгородом, в 1369 году грабили по Каме, в1370 году – по Волге. Состав и число ушкуйников, как и масштабы их набегов, менялись в достаточно широких пределах – от тысячи до двух-трёх и более тысяч человек на когда десятке, а когда и на сотне ушкуев.

В 1371 году ушкуйники разграбили Ярославль и Кострому, в 1374 году – Вятку, Засурье, Ветлугу… А в 1375 году полторы тысячи ушкуйников под начальством некоего Прокопа разбили пятитысячную рать костромского воеводы Плещеева, захватили и вновь неделю грабили Кострому, а потом спустились вниз по Волге, взяли Нижний Новгород и пошли далее вниз, грабя всех подряд до Астрахани, где ушкуйную экспедицию перебили татары.

Как видим, активность ушкуйников приобретала всё более разбойный смысл по отношению к русским же городам. В то же время они досаждали и булгарам, и татарам. В 1379 году «Новгородци и Устюжане и прочие, к тому совокупишася, и идоша в насадах и рекою Вяткою на низ и взяша Жукотин и Казань, и паки въидоша на Волгу и пограбиша гостей всех, и так возвратишася во свояси со многою корыстью и богатством».

Английские пираты в Карибском море стали угрозой для Испании, а пиратские капитаны получали из Лондона адмиральские звания, но предводителей ушкуйников московские великие князья боярами не делали – не за что было. Впрочем, как видим, во главе ушкуйников становились порой «природные» новгородские бояре.

С усилением противостояния Новгорода с Москвой – о чём в своём месте будет много поводов поговорить, ушкуйники стали прямо антинациональной силой, питающей, в меру своих возможностей, новгородский сепаратизм. Окрепшая Москва, ликвидируя вольность Новгорода, ликвидировала заодно и новгородское ушкуйничество.

Художественная литературная традиция придаёт мировому пиратству ту или иную романтическую окраску, в том числе и потому, что пиратами становились головы, конечно, отчаянные, смелые, бесшабашные, не ценящие свою жизнь и в копейку. Но пираты и чужие жизни не ценили и в грош. Поэтому русским, а точнее – новгородским, ушкуйничеством особых оснований гордиться у нас нет. Ушкуйники не столько открывали новые земли и сопротивлялись монголам, сколько просто были элементом разрушения и разора.

Однако они были, и показательно, что они оказались в русской истории порождением именно новгородского строя жизни…

Феномен Новгорода стоит в русской истории отдельно и уникально, составляя в ней особую многовековую главу. Материальная, археологическая история Новгорода уходит в дорюриковы времена, а летописная начинается с Рюрика, зримо соединившего Новгород с Киевом.

Особое положение Новгороду в составе Киевской Руси обеспечили так называемые Ярославовы грамоты – грамоты Ярослава Мудрого. Когда после смерти великого киевского князя Владимира его сын Ярослав – будущий Мудрый, получил поддержку новгородского веча в борьбе против Святополка Окаянного, он даровал Новгороду особые льготы. В «Кратком Российском летописце» Ломоносов оценил этот факт очень верно: «Новгородцам пожаловал (Ярослав. – С.К.) вольные грамоты и тем к разделению России подал немалый повод».

Городское вече, то есть – народное собрание, как политический институт существовало на Руси давно, и корни его уходят в традиции совета племени. Вече было характерно для всех русских городов, однако в Новгороде оно имело исключительные права и служило инструментом избрания органов повседневного управления. На вече избирались посадник – глава магистрата Новгорода, и тысячкий – глава городского ополчения.

Впрочем, реально вече – по крайней мере в летописные времена, давало права не всей массе горожан, а лишь боярской верхушке, поэтому представлять себе «Господин Великий Новгород» как демократическую республику так же некорректно, как и считать киевскую, например, Верховную Раду образца 2015 года демократическим институтом, выражающим интересы населения Украины. Надо хорошо понимать, что Новгородская республика была боярской республикой, и новгородская верхушка имела большой опыт манипулирования простонародьем. К тому же, в Новгороде сидел и князь, который не мог не конфликтовать с вече уже потому, что вече хотело бы видеть в нём лишь «наёмного сторожа» безопасности города и Новгородской земли, а князь – как князь – претендовал и на административные права, на управление…

Просто ли совпадением, или особой приверженностью новгородских бояр к имени «Ярослав» объясняется тот факт, что на новгородском столе так густо сидели именно Ярославы – ещё до Ярослава Мудрого, тоже сидевшего в Новгороде. В более позднее время в Новгороде княжили Ярослав Изяславич (1148–1154 гг.), Ярослав Мстиславич (1176–1177 гг.), Ярослав Владимирович (1182–1184, 1187–1196, 1197–1199 гг.), Ярослав Всеволодич (1215–1216, 1223–1224, 1226–1228, 1230–1236 гг.). Перерывы в княжении объясняются порой отзывом князей вышестоящим великим князем владимирским, но чаще – склоками между новгородским князем и боярами.

Ниже приводится показательный и поучительный пример…

Ярослав Владимирович, третий сын великого князя киевского Владимира Мстиславича Мачешича от брака с двоюродной сестрой венгерского короля Гезы II, впервые попал на новгородский стол в 1182 году после того, как новгородцы послали к великому князю владимирскому Всеволоду Большое Гнездо с просьбой дать им князя, и Всеволод дал им своего свояка Ярослава Владимировича.