— Тебя как зовут?

— Никак!

Она повернулась к ним боком и стояла, вроде бы глядя в другую сторону, но не выпуская из поля зрения машину.

— Не, так не бывает, чтобы никак не звали, — авторитетно заявил Вова и предложил: — Ты, наверное, строгая очень? Нет, ты скажи, ты строгая такая?

Так как девушка молчала, Вова выдвинул следующее предположение:

— Или это у тебя имя такое — Никак? Ладно, бросай ломаться и поехали, по дороге переговорим. Все равно трамваи уже не ходят, а у нас бесплатное такси. Честное слово, к самому подъезду подвезем! Ты где живешь?

— Нигде! — отрезала Катя и отступила чуть в сторону.

— Ну вот, — вздохнул Вова. — Звать тебя никак, живешь нигде, и телефон у тебя, наверное, никакой. Ты меня разочаровываешь! Ты чего, бомж, что ли?

Катя молчала, искоса нервно поглядывая на машину и дальше — туда, где начинался проспект и откуда мог появиться спасительный троллейбус. Но проспект был пуст, и только вдалеке, у самой набережной, ритмично мигали желтые аварийные огоньки машины, остановившейся посреди проезжей части.

— Послушай, царевна Никак, ты мне очень нравишься, честное слово! Я тебя полюбил с первого взгляда и всей широкой матросской душой. Не ломай мое сердце, садись в машину и поехали. Или тебя надо на руках занести? Хочешь, мы тебе покажем новый русский обряд похищения невесты?

Катя продолжала молчать, и Вова стал понемногу «заводиться»: второй «облом» за один вечер — это уже многовато.

— Попка у нее п…, — выдал комплимент Гена, прикуривая сигарету.

Оглянувшись на своего шефа, Вова расценил его слова как поощрение к более активным действиям.

— Садись, хватит ломаться, невинную из себя строить! Еще девчонок найдем, отдохнем немного. Хочешь, за твоими подругами заедем, устроим экскурсию по ночному городу и показ архитектурных ценностей? Ты чего больше любишь, шампанское или ликер?.. Молчишь? Хватит молчать на улице, садись с нами, здесь удобнее молчится!

Возникла пауза. Подождав, Вова резко открыл дверцу. При более внимательном рассмотрении девушка понравилась ему гораздо меньше, чем сначала, и он продолжал настаивать только из нежелания отступать и снова «обломать» друзей. Да и, в конце концов, так вот себя вести она просто не имела права!

Услышав щелчок открываемой дверцы, девушка вздрогнула, спрыгнула с тротуара на тропинку и побежала прочь.

— О, б…! — только и смог сказать Вова, замирая с опущенной на тротуар ногой.

Но Саша среагировал моментально. Струна в его голове сорвалась, выдав бешеный аккорд. Пулей вылетев из машины, он одним махом перескочил тротуар и исчез на темной тропинке.

— Саша, догоняющий самку, — спокойно и чуть насмешливо прокомментировал Гена, выбрасывая недокуренную сигарету.

Их разделяло метров пять, и Саша преодолел это расстояние за считанные секунды, несмотря на то что девушка бежала изо всех сил, сбросив туфли и прижимая к боку отчаянно колотившуюся сумку. Настигнув. Саша левой рукой схватил девушку за распущенные волосы, заставляя остановиться и выгнуться назад, а правым коленом со всего маха въехал ей по почкам. Она вскрикнула, и в ту же секунду сильным рывком за волосы Саша швырнул ее в кусты. Она закричала. Не давая девушке опомниться, Саша поднял ее, заломил ей руку за спину, врезал кулаком в низ живота и потащил к машине. Пресекая попытку вырваться, он еще раз ударил ее по спине коленом, а свободной левой рукой изо всех сил сжал ее грудь.

У машины их ждал Вова. Оглянувшись по сторонам, он пошире распахнул заднюю дверцу. Перетащив через тротуар и развернув девушку перед собой, Саша сильным толчком закинул ее на заднее сиденье. Ноги остались свисать из машины, сумочка упала к колесу. Подскочив, Вова ударил Катю наотмашь ребром ладони по почкам, наклонился, схватил за щиколотки и запихнул обмякшее тело в салон. Саша подобрал и бросил следом сумочку, прыгнул на сиденье и захлопнул дверцу. Вова занял переднее пассажирское место. От нервного возбуждения его трясло.

— Вот сука! — выругался он, ударив кулаком по колену.

— Ну, и что дальше? — спокойно спросил Гена, включая двигатель.

— Поехали! Тут рядом есть парк, я там объясню этой суке, как себя надо вести!

— Покажешь, где надо поворачивать.

Убедившись, что машин сзади нет, Гена включил передачу и отъехал от тротуара.

Очнувшись через пару минут, лежа на животе с неудобно согнутыми ногами на заднем сиденье движущейся куда-то машины, Катя попыталась поднять голову, но тут же получила сильный удар кулаком между лопаток, по позвоночнику, и снова ткнулась носом в колючую, пахнущую чем-то кислым обивку сиденья. Лоб коснулся холодной бутылки с шампанским. На поясницу легла твердая мужская ладонь, и Катя сжалась, почувствовав, как медленно рука опускается вниз.

* * *

Вернувшись с работы поздно вечером, бухгалтер одного из мелких предприятий Иванов отправился выгуливать свою собаку — молодого сенбернара. Они отошли от домов, перешли через улицу и оказались на боковой аллее парка. Иванов спустил собаку с поводка и закурил, наслаждаясь возможностью отвлечься от опостылевших финансовых отчетов и подумать о вещах более приятных. В кармане его куртки лежал газовый револьвер, да и собака в случае стычки с хулиганами оказала бы реальную помощь, а потому Иванов не торопился. Он даже углубился в парк, обошел вокруг пруда и лишь потом двинулся обратно. Жена бухгалтера на две недели уехала к родственникам на Украину, и, решив воспользоваться неожиданно подвернувшейся возможностью расслабиться, он подумывал о том, чтобы вызвать к себе домой девочку из агентства. С того времени, как он перешел с завода на работу в малом предприятии, ему было вполне по средствам позволить себе такое маленькое развлечение.

Размышляя, Иванов вышел на боковую аллею и был ослеплен светом фар какой-то большой машины, свернувшей с проспекта Ударников и стремительно приближающейся к парку. Метрах в сорока перед ним машина, оказавшаяся светлым джипом, затормозила, легко выскочила на тротуар и, присев на задние колеса, рванула к центру парка. Иванов проводил «ниссан» завистливым взглядом. Начав год назад неплохо зарабатывать, бухгалтер уже подумывал о покупке собственной машины, но о таком джипе, да и просто о приличной иномарке пока приходилось только мечтать.

Подозвав собаку, Иванов пристегнул поводок и стал переходить дорогу. Оглянувшись, он заметил свет фар «ниссана», мелькнувший среди деревьев центральных аллей. «Бандиты развлекаются или убивать кого-то поехали», — равнодушно подумал бухгалтер.

* * *

В 9.10 Ковалев был уже в своем рабочем кабинете. Никого из сотрудников отдела еще не было, даже дежурившего ночью Сергеева, которому, по идее, полагалось бы спать на диване в своем кабинете. Видимо, под утро поступила какая-то заявка, и он отправился ее отрабатывать. Повесив куртку, Костя открыл окно и присел на подоконник, покуривая сигарету и глядя вниз. На крыльце РУВД стояли несколько милиционеров в форме и какие-то озабоченные кавказцы, пришедшие, вероятно, к какому-нибудь своему земляку, сидящему в районном изоляторе временного содержания (ИВС). Задрав капот «уазика», лениво ковырялся в моторе водитель. Прямо к ступенькам подкатила черная «Волга», из нее вышел начальник РУВД подполковник Смирнов, держа под мышкой толстую кожаную папку, прошел мимо милиционеров, кивком поздоровался с ними и исчез в вестибюле. Подъехала еще пара машин, а потом появилась белая «шестерка» Петрова. Запарковав машину слева от здания РУВД, Дима Петров — невысокий, полный, одетый в костюм и белую рубашку с галстуком — включил сигнализацию и направился к крыльцу. Проходя мимо окна, он поднял голову и помахал рукой Косте.

До начала ежедневного совещания у начальника отдела оставалось шесть минут, и коридоры РУВД постепенно оживали. Подходили сотрудники, здоровались, обменивались новостями и расходились по своим кабинетам. Кто-то, дозвонившись по телефону, громогласно наставлял на правильный путь своего невидимого собеседника, периодически, в подтверждение собственной правоты, ударяя по столу кулаком. К концу разговора из того же кабинета донесся треск сломавшегося стула и громкий отчаянный мат, перекрытый взрывом хохота из углового кабинета «убойщиков» [2], где рассказали новый анекдот.

Вошел Петров.

— Привет!

Они обменялись рукопожатием, потом Дима повесил на вешалку свой пиджак и сел за стол.

— Что у нас плохого?

— Да вроде ничего пока.

— И это радует. — Дима подобрал со своего стола какую-то бумажку, с удивлением прочитал записанный на ней текст, скомкал и бросил в корзину.

— Все на развод!

В дверях мелькнул заместитель начальника отдела, большая часть служебных обязанностей которого сводилась к произнесению этой фразы, чем он и занимался по утрам, обходя кабинеты сотрудников. Почти всю свою службу он провел в отделе кадров РУВД, куда попал еще молодым лейтенантом, и в должности замполита одного из отделений; в уголовный розыск перевелся благодаря чьей-то протекции и, будучи абсолютно некомпетентным в самых простых профессиональных вопросах, старался ограничивать свою деятельность контролем за соблюдением дисциплины сотрудниками отдела. В частности, в целях борьбы с употреблением алкоголя на рабочих местах первое время он каждый месяц, в день выдачи зарплаты, устанавливал засады, перекрывая возможные пути отхода выпивших сотрудников домой. Ничего не понимая и в этом виде деятельности, он только один раз сумел добиться успеха, да и то довольно относительного. В его «сети» попался набравшийся пива милиционер — стажер районного вытрезвителя, заплутавший в длинных коридорах РУВД и оказавшийся на половине, где размещался ОУР, совершенно случайно.

Войдя вместе с другими сотрудниками в кабинет начальника, Костя с удивлением увидел, что Сергеев уже там. Явно проведший бессонную ночь, с усталым лицом и в измятой рубашке, он что-то негромко докладывал начальнику ОУРа, который хмурился и постукивал карандашом по руке. Когда все расселись, Сергеев тоже занял свое место. Начальник обвел присутствующих строгим взглядом, высказал привычные угрозы в адрес опаздывающих и начал доводить до сведения поступившие указания и распоряжения. Потом перешли к изучению сводки происшествий за прошедшие сутки по всему городу и Правобережному району отдельно. В дневное и вечернее время в районе были зафиксированы шесть квартирных краж, один случай нанесения тяжких телесных повреждений, закончившийся смертельным исходом, разбойное нападение на магазин, удачно пресеченное нарядом ГЗ [3], и одно мошенничество — «ломка» валюты [4], тоже раскрытое.

— За ночь случилось всего одно происшествие, но оно заслуживает самого пристального внимания. Доложит Сергеев, он выезжал на место, — подытожил начальник и, откинувшись на спинку кресла, опять принялся постукивать карандашом по руке.

Сергеев поднялся с места, и головы присутствующих повернулись к нему.

— Значит, так… В три пятьдесят ночи у главного входа в Яблоневский лесопарк машиной «скорой помощи» была подобрана Ветрова Екатерина Петровна, девятнадцати лет, проживает на Железнодорожном проспекте, дом двадцать, корпус два, квартира сто семьдесят три. Врачам она успела сказать, что изнасилована тремя неизвестными лицами в автомашине на территории лесопарка. Доставлена в больницу номер десять. Была сделана операция, сейчас ее перевели в гинекологическое отделение. Я разговаривал с врачом. По его словам, она очень сильно избита и, кроме того, имеет обширные повреждения внутренних половых органов. Врач утверждает, что он уже сталкивался с подобной ситуацией, и по… э-э… симптомам все это очень похоже на то, что они… э-э… засовывали ей туда бутылку. Что-то похожее сама Ветрова успела сказать врачам «скорой помощи», когда они ее забирали. В настоящее время угрозы для жизни нет, но состояние очень тяжелое, опросу, естественно, не подлежит. Телефонограмма поступила в 14-е отделение, Яблоневка — их территория.

Наступила тишина. Ее прервал Костя. С грохотом отодвинув стул, он встал с места и, провожаемый недоуменными взглядами, распахнул дверь и вышел в коридор. Скрипнув, дверь захлопнулась.

— Что это значит? — Отложив карандаш, начальник ОУРа посмотрел на закрытую дверь, потом перевел взгляд на подчиненных: — Что с ним?

Бывший замполит с готовностью устремился к двери. В его голове оформилась приятная мысль о том, что Ковалев всю ночь где-то пил, а сейчас, не выдержав, отправился блевать.

Досадливо покосившись на пронесшегося мимо заместителя начальника, Петров что-то прикинул в уме, потом тоже поднялся со стула.

— По-моему, Ветрова — его племянница, — медленно проговорил он, оглядел коллег и вышел из кабинета.

Костя сидел на подоконнике в своем кабинете и курил. Глаза его были закрыты, но рука каждый раз безошибочно находила пепельницу на столе. Он старался ни о чем не думать, успокоиться и собраться, но не получалось. Лицо племянницы раз за разом всплывало перед глазами; она молчала, но взгляд ее выражал укор, в котором не было ни капли злости, а только смирение и робкая надежда… Казалось, она о чем-то просила.

Катя Ветрова была дочерью его родного брата, Петра. Семь лет назад Петр, бывший тогда участковым инспектором 14-го отделения милиции, уговорил поступить на службу своего брата, только что вернувшегося из армии. Костя пошел в патрульный взвод при том же отделении и продолжил начатую еще до армии учебу в Юридическом институте, только перевелся на заочное отделение. Через два года Костя перешел в «уголовку», сначала на свободное место в 23-е, а потом в свое «родное», 14-е отделение. Через полтора года развелся с женой: прожив совместно больше двух лет, они так и остались чужими людьми. Прекращение отношений оба восприняли с облегчением, разошлись тихо и спустя некоторое время навсегда потеряли друг друга из виду. Через несколько месяцев, летом 1992 года, в автокатастрофе погибли родители. Ехали с дачи вместе с друзьями, на их автомашине, и водитель, измученный работой на участке и успевший принять на дорогу рюмку водки, уснул за рулем. Двигаясь на большой скорости, легковушка плавно перешла разделительную полосу и лоб в лоб столкнулась с тяжелым грузовиком.

Вскоре после этого Петр, уставший от постоянных конфликтов с начальником, с одной стороны, и от постоянных упреков жены по поводу его работы — с другой, подал рапорт об увольнении. Костя брата не отговаривал: иногда у него самого возникало желание все бросить. Петр уже подыскивал себе приличное место на «гражданке», считал оставшиеся смены и готовился устроить грандиозную «отвальную». Холодным вечером в ноябре 1992 года, перед самым окончанием рабочего дня, он отправился на обычную заявку о бытовом конфликте: женщина пригласила в гости бывшего мужа, вместе выпили, и он начал скандалить. Петр позвонил в ободранную фанерную дверь на первом этаже пятиэтажки, дождался вопроса: «Кто там?», и представился, поглядывая на часы и злясь на неугомонных алкашей. Дверь открылась, и Петр увидел дрожащую двустволку, направленную ему в живот. Он еще успел подумать, что очень глупо носить пистолет в кобуре под полой кителя и шинелью и что теперь придется валяться в госпитале долгие месяцы. Грохот выстрелов оборвал его мысли. Два заряда картечи вошли ему в живот, разорвали внутренности и припечатали к двери противоположной квартиры. Лежать в госпитале ему не пришлось.

Мужика отловили только через девять месяцев. Ранее трижды судимый, он прекрасно понимал, что за убийство мента ему весьма определенно светит вышка, и, не теряя времени, ударился в бега. Задержали его в Омске, при попытке украсть чемодан на вокзале. Мужик назвался другим именем, но при проверке быстро установили, кем он является на самом деле. Был суд. Совершенно неожиданно для всех, и в первую очередь для самого себя, убийца получил тринадцать лет лишения свободы. Молодой, юридически очень грамотный судья остался крайне недоволен собранной следствием доказательной базой и к тому же придерживался теории о недопустимости вынесения смертных приговоров.

Тогда Костя с предельной четкостью осознал, что, если бы того мужика задерживал он сам, никакого суда не состоялось бы.

С того времени прошло два с половиной года. В гибели Петра его жена винила всю милицию в целом, и почему-то именно Костю — конкретно. Отношения с вдовой он восстановить так и не смог. Их редкие встречи неизменно заканчивались упреками, скандалами и слезами. Костя понимал ее состояние, но в чем-либо виноватым себя не считал. Хотя… Убийца не понес того наказания, которое заслуживал. Тот, кто умышленно пролил чужую кровь, должен заплатить своей. Тогда Костя сделал все от него зависящее, чтобы самому встретиться с убийцей. Не получилось. Но если бы встреча все-таки состоялась, то Костя не колебался бы ни минуты. За время службы в милиции Ковалеву пришлось несколько раз стрелять «на поражение». Двоих он ранил, еще двое сами сдались, услышав выстрелы. Убить кого-либо ему не довелось, но он не сомневался, что в определенной ситуации сможет перешагнуть этот барьер. Особенно если этот барьер будет разделять его и человека, которому не место быть среди людей.

Отношения с племянницей, и прежде-то довольно натянутые, после смерти Петра разладились окончательно. К профессии отца и дяди она относилась с нескрываемым пренебрежением, зачастую переходящим в откровенное презрение. Начитавшись газетных статей о сфабрикованных уголовных делах, о зверствах ментов, которых хлебом не корми, но дай им превысить власть и посадить безвинного человека, об их бессилии перед натиском организованной преступности и фактах коррупции, наслушавшись рассказов сверстников, успевших побывать в милиции — кто за пакетик анаши, кто за кражи из автомашин и «ломку» валюты, — она считала, что не нарушает законов только тот, кто боится или не знает, как это можно сделать, а бандиты гораздо лучше ментов. По крайней мере, честнее. Или, как было написано в одной газете, бандиты лучше хотя бы тем, что они все разные и среди них всегда можно найти того, кто тебе понравится и с кем ты сможешь договориться. А с мифом о честном милиционере давно пора кончать, так как не будет он, милиционер, рисковать жизнью за одну свою зарплату.

Сгоревшая до фильтра сигарета обожгла пальцы, и Костя, очнувшись от оцепенения бросил ее вниз, после чего сразу же закурил следующую.

В кабинет заходили сотрудники отдела, топтались около двери и уходили. Некоторые пытались что-то сказать, но замечали его застывшее лицо и старались бесшумно выскользнуть в коридор. Кто-то притащил бутылку водки, помялся, не зная, куда ее деть и в конце концов сунул в ящик Костиного стола. Бывший замполит тоже зашел и попытался втянуть Ковалева в беседу, чтобы выведать его дальнейшие планы, но Костя, отвернувшись от окна, взглянул на руководителя с таким бешенством, что тот счел за благо быстро испариться. Вскоре в отделе почти никого не осталось. Двое оперов отправились в больницу, чтобы дождаться разрешения врачей и побеседовать с Катей, а еще несколько человек — в 14-е отделение, чтобы принять участие в работе на месте. Бывший замполит. о чем-то напряженно раздумывая, прошелся по темному коридору, поправил чахлый цветок, росший в горшке на подоконнике, и направился к двери начальника.

Тот занимался изучением каких-то бумаг и оторвался от них с явной неохотой. Ждать дельных предложений от своего заместителя он давно уже перестал, а разговаривать по поводу пьянок в отделе или о моральном состоянии своих сотрудников ему просто не хотелось.

— Я по поводу Ковалева, — сказал заместитель, плотно прикрывая дверь и садясь в кресло перед столом. — Я только что разговаривал с ним. И с другими сотрудниками тоже. Надо что-то решать, Владимир Карпович!

— По поводу чего надо решать?

— Ковалев сейчас находится в таком состоянии, что… Трудно сказать, какие поступки он может совершить! Он всегда был несколько… э-э… неуправляемым. А в такой трудной ситуации он вообще может поступить необдуманно, поддаться эмоциям. Представляете, что он может натворить? Да еще и брат у него погиб при таких обстоятельствах.

— Представляю. И что вы конкретно предлагаете?

— Я предлагаю подумать о том, к чему это может привести. Сотрудник, облеченный властью и полномочиями, к тому же вооруженный. Что будет, если он решит все это использовать в своих интересах? Я полагаю, нам нужно защитить его от самого себя, предотвратить возможные необдуманные поступки! Не мне вам говорить, Владимир Карпович, но ведь за него в первую очередь спросят с нас!

— Я вас понял, Александр Петрович! — перестав вертеть в руках карандаш, начальник посмотрел на своего заместителя с интересом и каким-то даже состраданием, промелькнувшим в усталых серых глазах. — Да, защитить его от него самого просто необходимо. А у вас есть к Ковалеву какие-нибудь конкретные претензии кроме его опозданий на работу?

— Ну конечно… В прошлый наш рейд, «Наездник-шесть», когда его выделили в пригородную группу для борьбы с кражами скота из колхозов, он особой активности не проявил. Даже, наоборот, пытался всячески отлынивать. И опаздывает он действительно часто.

— Да, ситуация серьезная. — Карандаш опять оказался в руках начальника, и тот начал рисовать в настольном блокноте пухлую рожицу с обширной лысиной, клочком волос вокруг ушей и высунутым языком. — Что ж, Александр Петрович, подготовьте проект приказа.

— Какого приказа?

Продолжая сидеть в кресле, заместитель подался вперед, демонстрируя полную готовность мгновенно выполнить распоряжение.

— Ну какого приказа? Вы же сами только что все так красочно и убедительно расписали.

Александр Петрович продолжал выражать полную готовность, но теперь к этому выражению добавилась и некоторая доля непонимания, а также досады, вызванной этим самым непониманием. Полюбовавшись получившимся рисунком и решив, что портрет в известной мере оказался схож с оригиналом, начальник ОУРа с довольным видом отложил карандаш и поднял глаза.

— Проект приказа об изъятии у Ковалева табельного оружия. Заодно отберите и удостоверение — мало ли где он его будет показывать. И еще: он ведь, когда был постовым, получал форму, и у него наверняка от нее что-нибудь осталось. Тоже отберите, а то вдруг он куда-нибудь в баню в фуражке пойдет!

Широкий лоб и не менее обширная лысина заместителя покрылись испариной, а лицо утратило выражение готовности и стало привычно непроницаемым, с легким оттенком обиды.

— И еще, Александр Петрович! Для приказа подберите мотивировки поубедительней того, что Ковалев иногда опаздывает и плохо охранял свиней в колхозе. Договорились?

— Ну зачем вы так, Владимир Карпович? Я же о деле думаю!

— Так никто в этом и не сомневается. Идите, пожалуйста, подумайте еще. Может, и о своем переводе что-нибудь мудрое придумаете? Если не ошибаюсь, вы дальше по хозяйственной линии собирались двинуться? Ну так и идите себе спокойно, а я уж тут как-нибудь год до пенсии и сам досижу. Договорились?

Заместитель выбрался из кресла, дошел до двери, на пороге замялся и обернулся.

— Владимир Карпович! И все-таки как быть с Ковалевым? Вам до пенсии год остался, мне перевод должны вот-вот подписать… Давайте подстрахуемся.

— А с Ковалевым быть так, как есть! Он не мальчик маленький и за свои слова и поступки, в отличие от некоторых, вполне отвечает. Так что идите, Александр Петрович, и подумайте о чем-нибудь приятном. О своем переводе, например.

Двое оперов, отправившиеся в больницу, ничего нового узнать не смогли: Катя все еще находилась без сознания. Беседы с медперсоналом тоже мало что дали. Поздно ночью по «ОЗ» позвонила какая-то женщина и сказала, что перед входом в парк лежит раздетая и избитая девушка. Назвать по телефону свою фамилию и адрес женщина отказалась. Машина «скорой помощи», выехав на место, подобрала Катю, находившуюся на выходе из центральной аллеи. Катя успела назвать себя и сказать, что где-то на территории парка, в автомашине, ее изнасиловали трое парней. Теряя сознание, она несколько раз упомянула о какой-то бутылке, которую они в нее засовывали. В связи с тяжелым состоянием пострадавшей, нуждавшейся в срочной операции, и последовавшей за этим неразберихой пробу на так называемый «биоматериал», которую берут сразу после заявления об изнасиловании и которая впоследствии является очень важным, а иногда и единственным доказательством преступления конкретных лиц, не взяли.

Матери о случившемся сообщили только рано утром, и теперь она, застывшая, как восковая фигура, сидела у двери отделения, куда поместили ее дочь. Получив еще одну справку с диагнозом, оперы разделились. Один направился в РУВД, а другой присел на диванчик недалеко от матери и стал ждать, стараясь не смотреть в ее сторону.

Прибывшей в 14-е отделение милиции группе повезло больше. Совместно с участковым и оперативниками из отделения они отправились прочесывать злополучный парк. Через полтора часа пошел мелкий дождь. Еще через некоторое время, то и дело поскальзываясь на мокрой траве и хватаясь замерзшими пальцами за ветви кустов, едва не уронив фуражку и. выматерившись по этому поводу, один из участковых вышел на небольшую полянку метрах в пятистах от главного входа, оглянулся по сторонам и понял: нашли. Трава на поляне была примята, а кое-где и вытоптана, виднелись четкие следы волочения. Пузырилась под дождем серая вода крошечного озера. На кустах болталась разорванная блузка, в стороне валялись смятые голубые брюки и разорванные колготки.

Вызвали эксперта. В ожидании его приезда перекурили, обсуждая ситуацию и положение Ковалева, а потом, пока дождь еще не успел уничтожить все следы, сами еще раз прочесали поляну и ее окрестности. В траве нашли около двух десятков окурков, достаточно новых на вид, размокшую пачку из-под сигарет «Мальборо» и пластмассовую пробку от бутылки шампанского. Около кустов, за которые зацепилась блузка, на земле остался четкий след автомобильного протектора, а рядом с ним валялись пара окурков и газовая зажигалка в белом пластмассовом корпусе. Немного в стороне, под деревом, лежали шелковые трусики с порванной резинкой.

Бутылка из-под итальянской «спуманты», о которой упоминала Катя, когда ее увозила «скорая помощь», покоилась на дне озера. Там же лежала и ее сумочка, в которую Саша, прежде чем выбросить, положил кирпич. Но дно озера никто не проверял.

Прибывший эксперт сфотографировал общую картину места происшествия и упаковал найденные вещи. Поковыряв кучу размокших окурков, он досадливо покачал головой и надолго присел над оттиском протектора. Осмотрев его, он заявил, что для идентификации след не пойдет, слишком малы фрагменты, да и те, что есть, сильно размыты дождем.

Составив протокол осмотра места происшествия, все двинулись в 14-е отделение. Вечерней смене участковых и оперативников было дано задание произвести обход прилегающей к парку территории и побеседовать с жильцами домов. Существовал какой-то мизерный шанс, что это даст результат.

К восьми часам вечера Катя пришла в себя, и врачи разрешили недолго переговорить с ней.

Лежа на спине, накрытая до подбородка одеялом, Катя тихим, неживым голосом сообщила, что подать заявление категорически отказывается, претензий ни к кому не имеет и привлекать к ответственности никого не собирается, а единственное ее желание заключается в том, чтобы ее оставили в покое. Просто оставили в покое. Чтоб никто ее не трогал и не приставал с дурацкими вопросами. Она не хочет никого видеть. Нет, она не боится — у нее ведь дядя милиционер, и он сможет защитить ее не хуже, чем вся милиция города этой ночью. Да, она понимает, что такое может случиться с любой другой девушкой, но ей-то что, с ней уже случилось. Пусть каждый решает за себя. Она уже решила. Так что не надо больше приходить. И ее героический дядя пусть не приходят, его она хочет видеть в самую последнюю очередь.

Вздохнув, опер встал, собрал свои бумаги, посоветовал еще раз все обдумать и отправился в РУВД писать рапорт о результатах беседы.

В половине девятого вечера, через десять минут после того, как гориллоподобный молодой человек завел в квартиру бухгалтера Иванова потрепанную жизнью большеротую блондинку в облегающем платье, получил от него две банкноты по пятьдесят долларов и ушел, пообещав вскоре вернуться, в дверь позвонили. Запертый на кухне сенбернар залаял и стал царапать дверь. Сначала Иванов, занятый волнующей процедурой знакомства, вообще не хотел открывать, но звонки продолжались, и он, выругавшись, направился в коридор. Блондинка, ухмыльнувшись, села на диван, вытянула короткие пухлые ноги и стала изучать «стрелку» на колготках.

Посмотрев в «глазок», Иванов увидел мужчину в милицейской форме, немолодого, поседевшего, но с лейтенантскими погонами.

— Кто там?

— Милиция. Участковый инспектор Данилин.

— Зачем? — Иванов заволновался. — Я никакую милицию не вызывал!

— Я сам пришел, — устало объяснил Данилин. — Мне надо с вами поговорить.

— Не о чем нам с вами разговаривать, я все равно ничего не знаю, — волнуясь еще больше, выпалил Иванов. — Вы лучше в сороковую квартиру сходите, там Караваевы уже третий день пьют. А если я нужен, так присылайте повестку, тогда приду. А так вы не имеете права!

— Послушайте, вы можете дверь открыть? — Данилин смотрел прямо в «рыбий глаз», дающий полный обзор лестничной площадки, и бухгалтеру казалось, что милиционер каким-то образом видит и его, и сидящую в спальне проститутку из «Жаннет». —Я по всем квартирам хожу. Откройте просто дверь, я внутрь заходить не буду. Мне надо у вас кое-что спросить.

— Спрашивайте так, — предложил Иванов, уже сожалея о том, что вообще оказался в этот вечер дома.