Незнакомец в черной сутане

Но если бы старуха могла слышать то, о чем говорили между собой эти двое…

— Я соскучилась без тебя! — Глаза девушки погрустнели. — И потом, мне приснился плохой сон: дорога, вдребезги разбитая машина и ты — в крови, раненый. Шла на встречу с мыслью, что больше тебя не увижу.

— Ну вот, лишнее доказательство того, что предчувствия — это бред и ерунда.

— Нет, не бред… Впрочем, давай сначала о деле. Ты принес текст листовки?

— Да, он между листами в этой газете. Ты ее возьмешь у меня, когда разойдемся.

— Конспирация?

— Не пренебрегай, Людмила, этим словом. Даже эта старуха, которая так смачно плюнула, может быть гестаповским осведомителем. Кстати, как эта торговка разбавленным вином, больше не пристает с задушевными разговорами?

— Нет, молчит. Но вино дает хорошее.

— Будь осторожней. Пора расходиться. Ты уходи первой. Я пойду немного за тобой, посмотрю, нет ли «хвоста».

— Хорошо. Еще две минуты. Помнишь, мы с тобой говорили о любви и эгоизме? Ты, в общем-то, прав. Что мы скажем нашим детям, если будем отсиживаться за печкой? А у нас обязательно будут дети, Стефан, верно ведь?

— Обязательно. Целых десять душ: пять мальчиков и пять девочек…

— Дурачок ты. Чао, Стеф.

Девушка встряхнула головой, отбрасывая со лба прядь светло-русых волос. Лицо, горевшее до этого лихорадочным румянцем, побледнело. Было тихо. Только где-то вдалеке передвижной органчик выстукивал на своих деревянных клавишах входившую в моду песенку: «Звени, звени ты для меня, цыганская гитара».

— Чао. Да, у тебя есть на всякий случай…

Девушка молча раскрыла сумочку. На дне тускло поблескивал вороненой сталью маленький «вальтер». Она закрыла сумочку, взяла из рук Стефана газету, сунула ее под локоть. По гальке застучали деревянные танкетки — их тогда носили почти все римлянки. В тени платанов мелькнула белая кофточка. Засветились в солнечных бликах рассыпанные по плечам волосы. Поворот, еще поворот, и девушка исчезла.

Офицер поднялся со скамейки, медленно пошел по аллее, появился на прямой как стрела Номентане. «Хвоста» за Людмилой вроде бы не было. Если бы Стефан мог только знать, что в это время судьба его любимой решалась в кабинете подполковника Капплера…

В кабинете сидели трое: подполковник Капплер, его помощник майор Петер Кох и специальный уполномоченный гестапо майор Отто Хенке. Майор сидел за столом, небрежно развалившись в кресле.

— Так вот, подполковник, научная криминалистика доказывает, что в раскрытии большинства преступлений главную роль играют или донос, или предательство, или счастливый случай. Нюх и интеллект ведущего следствие имеют, как правило, вспомогательное значение. Если отсутствует одно из трех условий, преступление зачастую остается нераскрытым. Вы, подполковник, слишком понадеялись на свой интеллект и поэтому проворонили типографию и упустили из-под носа наверняка чрезвычайно опасного преступника, который появился в мундире офицера рейха…

— Да, но в каждой игре могут быть и проигрыши, майор.

— Совершенно верно, и за проигрыш надо платить. Я был вынужден проинформировать Берлин о случившемся, объяснив провал операции исключительно вашими ошибками. Вы понимаете, подполковник, наши отношения строятся на демократии, но управляемой…

— Я понимаю вас, майор, сегодня вы выиграли.

— Я не проиграю и завтра. Знаете почему? Потому, что я изучал научную криминалистику и не переоцениваю своего интеллекта, как это делаете вы, подполковник. Потому что я аналитик, а не авантюрист и не спринтер, стремящийся обязательно первым прийти к финишу. Наша работа отнюдь не спринтерские соревнования, подполковник!

— Совершенно согласен с вами, майор.

— А что вам еще делать? Следите за ходом моего рассуждения. Итак, что у вас было? Адрес конспиративной типографии коммунистической газеты. Как вы его получили? Вам его продал — заметьте, я не стесняюсь этого слова, подполковник, — начальник сыскной службы макаронников барон Помпили, не так ли? А как адрес оказался у барона?

— Я же вам рассказывал, майор. К барону Помпили пришел…

— Совершенно верно. Пришел какой-то тип, как его?..

— Коммерсант Паскутти.

— Не коммерсант, а спекулянт, которого по законам военного времени давно надо было бы вздернуть на самом высоком платане. Но не в этом дело. Этот тип заявил, что он может продать, заметьте— «продать», адрес подпольной типографии. Так что представляет собой это явление согласно научной криминалистике: донос, предательство или счастливый случай? Скажем, счастливый случай. А результат? В ваше отсутствие к дому номер пятнадцать, где, как вы предполагаете, находится типография, подкатывает обер-лейтенант СС или его призрак, ибо он не возвращается. А в «типографии», кроме грязи и пары рваных ботинок, ваши доблестные солдаты ничего не находят. Возникает вполне естественный вопрос: не сунули ли вам, доблестный мой коллега, господина Паскутти в качестве вольного или невольного, я допускаю и это, провокатора, а потом разыграли с вами красивый спектакль? Кстати, о спектакле. Вы знаете, что сегодня вечером в театре «Одеон» эти полуголодные голодранцы из миланского «Нового театра», приехавшего на гастроли, ставят «На дне». Вы слыхали об этой пьесе, подполковник?

— Признаться, нет.

— Плохо. Надо знать и искусство врагов. Это сочинение Максима Горького, «великого пролетарского писателя», как его называют. У вас, конечно, уже нет сомнений, подполковник, что пьесу ставят в знак протеста против нашего с вами пребывания в Вечном городе. Я дал распоряжение не отменять спектакля. Пусть повеселятся. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним, верно ведь? Мной подготовлен хороший сюрприз господам артистам… Что же нам делать с господином Паскутти? Что вы лично предлагаете, подполковник?

— Арестовать…

— Ни в коем случае! Вы же сами говорили, что ваш друг барон Помпили «давал гарантию» надежности этого человека и так далее и тому подобное. Зачем нам ссориться с Помпили? Видимо, Паскутти снабжает его не только секретами, но и краденым золотом. Нет, Паскутти займусь я лично. Вы уж мне не мешайте, подполковник. Далее. Ваш агент «Орхидея». Мне доставило истинное удовольствие познакомиться с этим «цветком». Вы утверждали, что она никчемный агент. А я вам говорю, что она гениальный агент. У нее аналитический ум. Но со старухой надо творчески работать. На кого она обратила особое внимание, когда докладывала мне о своих клиентах? На русского человека по фамилии Южин. По слухам, он потерпел от большевиков. Кажется, какой еще можно желать визитной карточки? Но он русский, и у него дочь Людмила, которая часто куда-то отлучается. Куда? Это я узнаю в самое ближайшее время. Можно было бы еще много чего рассказать вам, подполковник, и вашему уважаемому заместителю майору Коху о тех скрытых резервах, которые вы не использовали в борьбе с римским подпольем. Из Берлина пришла директива начать операцию против этого подполья. Я покажу вам, подполковник, как надо работать…

Шея специального уполномоченного начала наливаться кровью.

— Я вполне уверен в успехе, майор, и готов содействовать вам от всего сердца. Нам не надо ссориться. Я согласен отдать все лавры и сделать все, чтобы прекратить этот неприятный разговор накануне дня рождения коменданта Рима Эберхарда фон Маккензен. Кстати, мы думаем отметить этот знаменательный день. Вы придете?

— Безусловно. И надеюсь, у вас будет на столе кое-что существенное, помимо той мерзостной кислятины, которую итальяшки почему-то называют вином…

— Конечно, будет. Во всяком случае, Кох обещал угостить нас отличным французским коньяком. Не так ли, Петер?

— Так точно. Мой приятель интендант Брюкке, я говорил вам о нем, господин подполковник, обещал прислать ящик настоящего «Курвуазье». И жулики же эти интенданты! Мне пришлось пообещать ему пять картин каких-то древних итальянцев из реквизированных ценностей. Я вам тоже об этом докладывал.

— Да, да, я помню. Итак, майор Хенке, мы ждем вас на вечер. Я протягиваю вам руку и надеюсь, что мы станем с вами настоящими друзьями.

— Посмотрим… А пока я начинаю шахматную партию с господином Серебряным. Думаю, что ничьей не будет…

* * *

В роскошной ванной комнате азиатского консульства журчала вода. Падре Стефано, посещая своего друга, не мог отказать себе в удовольствии пополоскаться в небесно-голубой ванне консула.

Серебряков нервно ходил по коридору. Подошел к двери, постучал.

— Ты скоро, Стефан?

Вода перестала журчать.

— Рад бы скоро, да грехи никак не отмою.

— Хватит балагурить! Дело очень серьезное и срочное.

Минут через десять оба подпольщика сидели в кабинете. На плечах у Стефана болтался, как на вешалке, необъятно широкий, но прикрывавший только колени дорогой пушистый халат из гардероба консула. Сквозь опущенные жалюзи в комнату врывался шум города. Вдалеке прозвенел трамвай. Серебряков молча протянул Стефану пачку сигарет. Тот вытащил одну, наклонился к зажигалке, с удовольствием затянулся.

— Хорошо-то как! Не верится, что война.

— К сожалению, война, Стефан. И не всегда в нашу пользу. Марио сообщил, что адрес типографии передал гестапо барон Помпили, который получил его от Паскутти. Чуяло мое сердце, что он предатель. Марио удалось подслушать бурное объяснение между подполковником Капплером и бароном. Капплер кричал, что барон его подвел, что вместо осведомителя сунул ему «партизана», а Помпили уверял, что Паскутти «честнейший» человек и что он «еще кое-что знает». А знает он о траттории «У Лозы» и о военнопленных. Кстати, те трое, которых ты спас, просили передать тебе их глубочайшую благодарность. Мы их перевели в безопасное место. Тратторию придется временно законсервировать, пока мы не избавимся от Паскутти. Трибунал штаба Сопротивления приговорил его к смерти.

— Я готов исполнить приговор.

— Нет, эту операцию мы берем с Бальдо на себя. Бальдо он знает и расшифровывать кого-либо другого вряд ли имеет смысл. Я буду подстраховывать Бальдо. Он сообщил Паскутти, что на одну из римских окраин должны перебросить десять русских военнопленных, и попросил помочь перевезти их в Монтеротондо. Паскутти клюнул на это, сказав только, что с ним будет помощник — шофер, как ты сам понимаешь, видимо, полицейский агент. Расчет у нас простой: Паскутти наверняка постарается втереться к нам в доверие, чтобы узнать побольше. Поэтому заранее никому ничего рассказывать не станет. А нам терять с ним времени нельзя. В общем, на окраине машину буду ждать я… Теперь о тебе. Прошу и приказываю, Стефан, не предпринимать в эти дни никаких шагов. Посиди в своем «Руссикуме» и подумай, как можно обезвредить майора Хенке. Он начинает доставлять слишком много хлопот, и командование Сопротивления предложило с ним покончить. Далее, в связи с расстрелом немецкой комендатурой нескольких заложников полковник Молинари планирует на днях ответную акцию против эсэсовцев. Мы в ней не участвуем, но надо помочь его ребятам достать взрывчатку.

— Поможем. У Луиджи есть небольшой запас…

— Очень хорошо. У тебя еще есть какие дела на ближайшее время?

— Есть. Нужно побывать в театре «Одеон» и посмотреть, как ребята разбросают в конце спектакля антинацистские листовки. Текст я уже передал Людмиле. И как это немцы разрешили дать «На дне», понять не могу!

— Они, наверное, никогда не читали Горького.

— Сомневаюсь. Наши противники из гестапо — люди грамотные. Кстати, Людмила говорила, что к ней настойчиво пристает с разговорами старая торговка из винной лавочки: «Девушка, ваши соотечественники проливают кровь за свободу, а вы, молодая, полная энергии, сидите сложа руки».

— Может быть, пристает неспроста. Хотя…

— В том-то и дело, что «хотя». Мы, как саперы, ошибаемся только один раз. Иногда думаешь, что человек провокатор, а он оказывается честнейшим патриотом. Что ж, господин Паскутти объявил себя «сочувствующим» и, главное, все разумно доказал. Я отслужу молитву на очередном бдении в своей богадельне за упокой его черной души. Между прочим, господин мажордом, не мешало бы выпить по рюмке хорошего коньяка из запасов его превосходительства посла за успех твоей операции, Владимир. Я вынужден с огорчением заявить, что должен значительно сократить ваши запасы спиртного, синьор. Прошу ящик «Курвуазье».

— Опять «Курвуазье»? Да ты с ума сошел, Стефан!

— Нужно! Вернее, крайне необходимо! Последних троих русских я выручал на «мерседесе», принадлежавшем заместителю начальника специального отдела гестапо при римской военной комендатуре майору СС Петеру Коху. Тогда я тебе не рассказал всей этой истории. А она, в общем-то, заслуживала внимания. Помнишь историю с немецким интендантом Францем Нойманном?

— А, это тот, которого ты отправил на тот свет без пересадки с прямого поезда Берлин — Рим?

— Вот-вот. Его ведь в Риме никто не видел, а в этой суматохе искать интенданта не очень легко. Кстати, его мундир даже не пришлось перешивать. Покойный Франц был моего роста и такой же сутулый. Друзья лишь подчистили кое-что в его документах. И я стал не Нойманн, а Брюкке— майор Франц Брюкке. Ты знаешь, что немцы любят собираться в ресторане «Виноградник кардиналов». Я там тоже иногда бываю. Однажды, зайдя помыть руки, увидал стоящего спиной эсэсовца, который сам себе делал укол. Увидев меня, он ничуть не смутился. Мне достаточно было взглянуть в безумные зрачки господина офицера, чтобы понять его безразличие к моему появлению. Наркоманы все такие. А этот, судя по всему, в безнадежной стадии. Ты сталкивался с морфинистами, Владимир?

— Нет, не приходилось…

— Это страшная вещь. Все начинается или с любопытства, или с медицины.

— То есть как это — с медицины?

— Очень просто. Обезболивающий укол, который дает два часа передыха и необыкновенной легкости в теле. А потом боль возобновляется, и опять укол, и еще… Через короткое время человек уже не может обходиться без заветной ампулы. За нее он готов отдать все. Затем печальный финал. Но не в этом дело. Я не вдавался в подробности приобщения Петера Коха к армии морфинистов. Скорее всего, это было любопытство. Но мне показалось, что эсэсовец может оказаться не бесполезным для нас. Мы познакомились. Узнав, что я интендант, Кох с места в карьер попросил достать «для приятеля» морфий по любой цене. Я понял, что у него критическое положение. Ты же знаешь, что фельдшер нашего «Руссикума» мой большой друг. На другой день майор получил пару ампул. Ты бы видел, как у него задрожали руки! «Что тебе нужно?» — спросил он сразу же перейдя на «ты». «Автомобиль, желательно „мерседес“». — «Зачем?» — «Перепродать, чтобы в следующий раз достать тебе этого зелья еще…» — «Хорошо». На другой день я получил вполне приличный «мерседес», а Петер Кох стал моим закадычным «другом», почти что рабом. Теперь он попросил меня достать хорошего французского коньяку. У них намечается торжество по случаю дня рождения коменданта Рима. Я обещал ящик «Курвуазье» в обмен на несколько картин старых итальянцев, которые они «реквизировали» в одном частном музее, и личное приглашение принять участие в торжестве, понимаешь?

— Это очень опасно.

— Знаю. Но ведь ты едешь на встречу к синьору Паскутти тоже не для того, чтобы сыграть с ним партию в бочи![6]

— Хорошо. Как вынесешь ящик?

— Придется опять по галерее в сопровождении крыс. Мне помогут ребята…

— Так, ну вроде всё. Операция с пленными переносится. Мы получили сведения, что их задержат в районе Номентаны недели на три. Поэтому побег нужно как следует подготовить. Значит, ты будешь в «Одеоне»?

— Да.

— Хорошо. После этого посиди в «Руссикуме», как я тебе сказал. Отдохни и подумай…

Глава VIII

АРДЕАТИНСКИЕ ПЕЩЕРЫ

Перед входом в театр «Одеон» стояла большая толпа. Все спрашивали лишний билет. «На дне» Горького в дни гитлеровской оккупации! Несколько грузовиков с немецкими солдатами, стоявшими в переулках неподалеку от театра, никого особенно не волновали. Немцы вели себя смирно. Исполнитель роли Сатина в пьесе, Ренато Чиаленте, был встревожен: не пришла Людмила Южина — связная римского подполья, она должна была принести листовки… В конце спектакля верные ребята разбросали бы их с галерки…

Ренато волновался еще и потому, что это был не обычный спектакль.

Судьба странных персонажей русской пьесы казалась близкой, понятной в этом попранном гитлеровцами городе, как понятны и человечески просты были слова Сатина. Овации не смолкали.

— …Человек может верить и не верить… Это его дело! Человек — свободен… Он за все платит сам: за веру и неверие, за любовь, за ум — человек за все платит сам, и потому он свободен!..

Актеру не дали продолжать. Весь зал в каком-то едином порыве поднялся с кресел:

— Браво, Чиаленте! Браво, Ренато! Свободу Италии! Да здравствует Италия и свобода!

Чиаленте встал, хотя по мизансцене должен был сидеть за столом напротив Барона. Какие-то судорожные комки подступили к горлу, по спине побежали мурашки. Тело стало невесомым.

— Человек — вот правда! Что такое человек?..

Ренато быстро перешел на другой угол сцены. Там, рядом в ложе сидели представители гестаповской «аристократии».

— Это не ты, — продолжал Чиаленте, выбросив руку в сторону ложи, — не я, — он ткнул себя пальцем в грудь, — не они… Нет! — Он еще раз повернулся к ложе. А потом, перейдя на середину сцены, продолжал, уже не смотря в сторону гестаповцев: — Это ты, я, они, старик, Наполеон, Магомет… в одном. Понимаешь? Это — огромно! В этом — все начала и концы… Все — в человеке, все — для человека! Существует только человек, все же остальное — дело его рук, его мозга! Чело-век! Это — великолепно!

Его опять прервали:

— Браво, Чиаленте! Ты молодец! Долой фрицев!

— Надо уважать человека, — кричал Ренато в черный портал зала. — Не жалеть… не унижать его жалостью… уважать надо! Выпьем за человека, Барон!

Никогда за всю свою актерскую жизнь Ренато не имел такого успеха. Его и других актеров вызывали много-много раз. Он слышал, как бурно скандировала галерка: «Немцы, вон из Рима! Город должен быть свободен». Ложа с немцами молчала. Она быстро опустела после финальной сцены. Разъехались и грузовики с солдатами в серо-зеленых шинелях…

У выхода из театра актеров ждала группа молодежи. К Ренато незаметно подошел Стефан. Тихо спросил:

— Ренато, ты не знаешь, что с Людмилой?

— Нет. Она не пришла. Поэтому и с листовками ничего не получилось…

— Это ничего. Успех был замечательный, и все поняли, что гитлеровцам нечего делать у нас. Ну ладно, прощай. Завтра я свяжусь с нашими, узнаю, почему Людмила запоздала.

Чиаленте шел по тихим римским улицам. Дул свежий ветер. «К хорошей погоде», — подумал актер. Сквозь рваные края быстро бегущих облаков проглядывала луна, заливая голубоватым светом старые дворцы и развалины Вечного города. «Ах Людмила, Людмила, что же ты всех так подвела!» Когда в последнем акте, услышав реплику Барона: «Эй… вы! Иди… идите сюда! Там на пустыре… там… Актер… удавился!» — Чиаленте негромко, но отчетливо произнес последние слова Сатина: «Эх… испортил песню… дур-рак!», он говорил это галерке, своим ребятам, чтобы они поняли, что не он виноват в отсутствии листовок.

Луна зашла за облака. Прямая и широкая улица XXI апреля стала как-то уже и сумрачней. До площади Болонья оставалось недалеко, а там в одном из переулков и дом актера. Сзади раздался шум мотора. Чиаленте обернулся. На огромной скорости с потушенными фарами издалека мчалась легковая автомашина, сворачивая к кромке тротуара. «Кто же это носится как угорелый?»— подумал Ренато. Больше он ничего не успел подумать. Перед глазами вспыхнул огненный круг, и потом все погасло…

— Отлично сработано, Петер! Теперь поедем в вашу контору. На очереди приятная ночная беседа с Людмилой Южиной. Так что у нее нашли при аресте?

— Текст антинемецкой листовки и пистолет.

— Отлично. Как видите, научная криминалистика не подводит. Поглядите в зеркало, Кох. Наш Сатин не встает, чтобы поклониться уважаемой публике?

— Что вы, майор! У него размозжен череп. Угостите сигаретой, майор.

Отто Хенке достал золотой портсигар, щелкнул крышкой и протянул его Петеру Коху.

— Закуривайте, и поедем. Я думаю представить вас к награде в отличие от вашего надутого индюка начальника, которого ждет Восточный фронт…