Доверено флоту

Флот развивался, рос количественно и качественно также и на Черном море. Дела было - хоть отбавляй! Строились новые корабли, в том числе крупные. Усиливались береговая оборона, морская авиация. Создавались военно-морские базы в Одессе, Новороссийске, Батуми. Требовалось быть в курсе всего этого, детально знать положение на местах, оперативно принимать меры для выполнения утвержденных правительственных планов.

Мы с Ф. С. Октябрьским вместе знакомились с боевой и политической подготовкой в соединениях, объезжали базы, части, посты и иные флотские объекты, разбросанные от румынской границы на западе до турецкой на юге. Вникали в дела в штабах и политорганах, добирались до небольших подразделений и малых кораблей. Как много значило иметь живое, а не только по отчетам представление о всех звеньях обширного флотского «хозяйства», особенно почувствовалось, когда грянула война.

Филипп Сергеевич Октябрьский был старше меня почти на десять лет. Он участвовал в гражданской войне, в партии состоял с 1919 года, находился в свое время на политической работе, а потом был переведен на командную. Очень принципиальный человек и требовательный командир, он мог казаться со стороны более суровым, чем был на самом деле.

Что же касается наших с ним отношений, то уже первая большая совместная поездка (Севастополь - Феодосия - Керчь - Новороссийск - Туапсе, туда - на машине, обратно - морем) очень нас сблизила, и мы, кажется, начали неплохо понимать друг друга. Ф. С. Октябрьский вернулся в Севастополь контр-адмиралом - находясь в Керчи, мы услышали по радио постановление Совнаркома о присвоении только что введенных генеральских и адмиральских званий первой группе лиц высшего комсостава, в которую вошел и он.

Основным критерием оценки деятельности всех командиров и политработников, главным, на что направлялись усилия Военного совета флота, было повышение боевой готовности кораблей и частей. Вторая мировая война уже шла, и никто не мог сказать, долго ли еще ее пламя будет оставаться за пределами советской земли.

С учетом обострившейся международной обстановки строилась и партийно-политическая работа. На партийных и комсомольских собраниях резкой критике подвергались факты беспечности и благодушия, самоуспокоенности и недисциплинированности [15] отдельных коммунистов и комсомольцев. Акцент в агитационно-пропагандистской работе делался на воспитании личного состава в духе политической бдительности, советского патриотизма, в духе постоянной готовности к защите социализма. Из доклада начальника политуправления флота П. Т. Бондаренко (сделанного еще в первых числах мая, сразу после моего прибытия в Севастополь) было видно, что политорганы флота укомплектованы квалифицированными кадрами. Во главе политотделов соединений стояли самые авторитетные, в нравственном отношении кристальные политработники, окончившие Военно-политическую академию имени В. И. Ленина. Отрадно и то, что Бондаренко хорошо знал положение дел в соединениях, на кораблях я в частях, называл комиссаров, глубоко вникающих в жизнь и деятельность воинских коллективов, а также тех, которые, как он выразился, не все охватывают, нуждаются в помощи и поддержке. Оправдал себя институт заместителей политруков - эта мера способствовала выдвижению на политработу молодых партийных активистов.

* * *

Летом 1940 года Бессарабия воссоединилась с Советской Молдавией, а Северная Буковина вошла в состав УССР. Встал вопрос о защите этих районов, о создании там оборонительных укреплений и баз.

В составе Черноморского флота была сформирована - из кораблей, прибывавших с Днепра, - Дунайская военная флотилия, главную базу которой предстояло развернуть в Измаиле. Прибывший в Севастополь нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов дал указание (да это и само собой разумелось), чтобы кто-то из руководства флота на месте занялся организацией базирования новой флотилии. Выпало это мне.

Отправился сперва в Одессу - там сосредоточились предназначенные для Дуная корабли. А на правый, бессарабский, берег Днестра, только что переставшего быть пограничной рекой, въехал на эмке по шпалам железнодорожного моста выше Тирасполя («Ничего, доедете. Только трохи трясе», - напутствовал красноармеец-часовой на левом берегу). И вот уже первый за Днестром город - Бендеры…

Местное население встречает исключительно приветливо. Стоит остановиться, и люди обступают машину со всех сторон. Многие говорят по-русски и задают массу вопросов. Почти все сельские жители - босые. Даже бывшие румынские солдаты, встречающиеся на дороге (их части сложили оружие, и солдаты, уроженцы Бессарабии, распущены по домам), [16] в большинстве идут разутыми, повесив связанные тесемками сапоги на плечо…

Измаил - знаменитая некогда турецкая крепость, у стен которой не раз была пролита русская кровь, - выглядит как уездный городок дореволюционного времени. Бросаются в глаза допотопные, обшарпанные пролетки извозчиков. Улицы заполнены народом.

В Репи, другом дунайском порту, расположенном выше Измаила, куда вскоре приехал, застал волнующую картину - здесь принимали молдаван-бессарабов, спешивших из разных концов Румынии в свой родной край, воссоединившийся с нашей страной.

Буксиры медленно тянули наперерез течению огромные баржи, переполненные людьми. Чем ближе они к нашему берегу, тем громче доносился многоголосый радостный гул. С барж махали платками, шапками, поднимали над головами детей. А самые нетерпеливые, не дожидаясь, пока буксир подтянет баржу к причалу, бросались в воду. И, еще не выйдя на берег, становились у его кромки на колени и целовали родную, освобожденную от боярско-фашистского ига землю. Такого не забыть вовек!…

Наши бойцы протягивали людям руки, помогая выбраться на берег. Многих прибывших встречали их родственники. А в полевых кухнях, стоявших недалеко от причала, уже сварили для них обед. Готовы были и машины для развозки репатриантов по родным городам и селениям. Тем, кто ехал дальше самостоятельно, выдавались у регистрационных столов деньги на дорогу. Тронутые всей этой заботой о них, новые советские граждане еще более бурно радовались возвращению на родину, откуда увели их поиски заработка, погоня за куском хлеба. У многих были на глазах слезы.

Несколько дней прошли в хлопотах, связанных с подготовкой к приходу флотилии. Надо было обследовать измаильский порт, подыскать в городе помещения для штаба и других служб, позаботиться об охране стоянки кораблей.

6 июля жители Измаила вышли вместе с представителями частей Красной Армии встречать флотилию. Множество людей собралось на набережной задолго до того, как на изгибе реки показался флагманский монитор «Ударный», а за ним другие - «Ростовцев», «Жемчужин», «Мартынов», «Железняков»… Приближение колонны кораблей, а затем сход на берег моряков вызвали у измаильцев настоящий восторг. С подъемом прошел многолюдный митинг.

Познакомив командующего флотилией контр-адмирала Н. О. Абрамова и военкома бригадного комиссара Л. В. Серебрянникова [17] с местными условиями и дав им необходимые указания, я возвращался на катере-охотнике в Одессу.

По пути зашли в рыбацкий городок Вилково, «дунайскую Венецию», где вместо улиц - протоки-каналы. Здесь неожиданно столкнулись с волновавшей местных жителей хозяйственной проблемой: прежние скупщики их улова остались по другую сторону границы, а наши торговые организации приемку рыбы еще не наладили. К кому им обратиться, рыбаки не знали. Вопрос был быстро решен в Одесском обкоме партии.

Дунайская флотилия, созданная за год до войны, в ближайшие месяцы существенно пополнилась. Мы уделяли ей, стоящей на пограничном рубеже, много внимания, считая передовым отрядом Черноморского флота. Кроме мониторов с сильным артиллерийским вооружением в состав флотилии вошли подразделения малых кораблей, а также несколько береговых батарей, эскадрилья истребителей, другие средства ПВО. Словом, это была реальная боевая сила.

* * *

Когда вспоминаешь, как проходило на Черноморском флоте остававшееся до войны время - вторая половина 1940 года и первая половина 1941-го, отчетливо видишь самое характерное: напряженную борьбу за повышение боевой готовности, за совершенствование воинского мастерства моряков. Оно настойчиво шлифовалось в ходе следовавших одно за другим учений. На них проверялись новые корабли, вооружение. Причем нередко возникали (и незамедлительно передавались по назначению) дополнительные требования к конструкторам, строителям.

Осенью флот провел совместно с Закавказским военным округом маневры в районе Поти - Батуми. В частности, там производилась высадка морского десанта. Подводя итоги учений, мы пришли к выводу, что для крупных десантных операций флоту недостает высадочных плавсредств. Не хватало и истребительной авиации для прикрытия десанта с воздуха. В совместном докладе наркому обороны и наркому ВМФ от имени командования округа и флота был поставлен вопрос о строительстве специальных десантных судов и об усилении флота авиацией. Встречаясь во время войны с генералом армии И. В. Тюленевым, командовавшим в 1938-1940 годах Закавказским военным округом, мы очень пожалели, что о десантных судах забеспокоились все же поздновато: нехватка их давала себя знать.

Подавляющее большинство командиров правильно понимали линию на всемерное повышение боевой готовности, [18] серьезность причин, обусловивших ее, и это говорило о политической зрелости наших флотских кадров, воспитанных партией. Люди сознавали: мирное время подходит к концу. И мало кого приходилось подталкивать. Помню, один командир, отрабатывая в походе частные задачи, не выполнил прямого требования о приведении корабля в повышенную боеготовность. Командир соединения сразу же после похода обратился в Военный совет с просьбой отстранить виновного от занимаемой должности. Разобравшись, Военный совет, однако, нашел, что и этой меры недостаточно. Было принято решение о более строгом наказании.

Так остро в те дни ставился вопрос о дисциплине командных кадров, о повышении готовности кораблей флота. Понятно, что Военный совет, командиры и политработники, партийные организации прежде всего пропагандировали ленинские указания о необходимости сознательной дисциплины как составной части боеготовности армии и флота, разъясняли личному составу, что все наши уставы и наставления написаны кровью, пролитой сынами народа в боях и сражениях за Советскую Родину.

В пример другим соединениям по результатам боевой и политической подготовки, по уровню воинской дисциплины мы ставили эскадру. Такого соединения, состоявшего из надводных кораблей различных классов, Черноморский флот до 1940 года не имел. Само образование эскадры, которая представляла вместе с подводными лодками основное ядро флота, в огромной мере определявшее общие его боевые возможности, свидетельствовало о том, как эти возможности возросли. Тем весомее были успехи эскадры, достигнутые усилиями командиров и политработников, партийных и комсомольских организаций, всего личного состава. Командовал черноморской эскадрой контр-адмирал Л. А. Владимирский, политотдел (с августа 1940 года - отдел политической пропаганды) возглавлял полковой комиссар Ф. В. Шилов.

Флагманским кораблем эскадры, а также и всего Черноморского флота являлся линкор «Парижская коммуна» (переименованный позже в «Севастополь»), переведенный в свое время с Балтики, - такая же громадина с четырьмя трехорудийными башнями главного калибра (305 миллиметров), как близко знакомый мне «Марат». В состав эскадры входили отряд легких сил, бригада крейсеров, дивизионы эскадренных миноносцев. Накануне войны в строю находилось два совсем новых крейсера - «Ворошилов» и «Молотов» и три более старых - «Червона Украина», «Красный Кавказ [19] «, «Красный Крым» (самый старый крейсер - «Коминтерн» - считался учебным), лидеры эскадренных миноносцев «Москва» и «Харьков» (на третьем лидере «Ташкент», уже испытанном на ходу, заканчивался монтаж артиллерийского вооружения), пять старых эсминцев и шесть - постройки последних лет. Еще ряд кораблей был, как говорится, на подходе, в близкой к завершению стадии строительства.

Итоги боевой и политической подготовки в 1940 году подводились на состоявшемся в Москве в начале декабря сборе командующих флотами и флотилиями и членов военных советов при участии руководящих работников наркомата и члена Политбюро, секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Жданова. По существу, это было расширенное заседание Главного Военного совета ВМФ.

Впервые руководящие работники всех флотов собрались в обстановке уже начавшейся новой мировой войны. Характеру современной войны, анализу операций на море, выводам из них был посвящен специальный доклад, с которым выступил первый заместитель наркома адмирал И. С. Исаков. К выводам относилась необходимость настойчиво совершенствовать оперативно-тактическую подготовку командных кадров. Подчеркивалась важность вдумчивого, не формального изучения вероятного противника. Остро ставился вопрос о том, что нужны бдительность, постоянная боевая готовность.

Сделанное за год черноморцами получило высокую оценку. Это вызывало прилив энергии, хотелось быстрее добиться большего. Преодолевая обычную прежде сезонность в боевой подготовке на море, наш флот интенсивно продолжал ее и зимой. Начинать боевую учебу в новом году не с азов, не с отработки поста, подразделения, одиночного корабля, как было раньше заведено, а идти дальше от уровня, достигнутого в закончившемся году, - такова была одна из данных на сборе принципиальных установок. И мы ощущали усиленное, я бы сказал, скрупулезно-пристальное внимание к тому, как решаются запланированные учебно-боевые задачи, со стороны наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова, Главного морского штаба и Главного управления политической пропаганды ВМФ.

В порядок дня встало глубокое овладение командирами тактикой высадки десантов, поддержки приморского фланга армии, нанесения ударов по базам противника, ведения боевых действий на морских коммуникациях. Учебе помогало [20] утвержденное в 1940 году «Временное наставление по ведению морских операций».

Новые задачи требовали большей заботы и об идейно-политической закалке военных моряков. Политико-моральное состояние флота было высоким - в этом сомневаться не приходилось. Однако имела место некоторая оторванность политической работы от конкретной практики боевой подготовки. Кое-кто был склонен свести воспитательную работу к голому просветительству. Этим, в частности, объяснялось то, что на период учений не всегда составлялись планы партийно-политического обеспечения. Мы сознавали, сколь важно сделать политработу более содержательной и более оперативной, целиком и полностью подчинить ее делу повышения боеготовности флота.

По указанию руководства ВМФ в марте 1941 года было проведено учение по отражению воздушного десанта (опыт войны на Западе подтверждал его возможность) в районе Севастополя с фактической выброской дальней авиацией воздушно-десантных частей из Киевского Особого военного округа, наступавших на нашу главную базу. Это учение помогло увидеть слабые места в ее обороне.

Следует сказать, что подготовкой к обороне Севастополя с суши командование флота стало заниматься еще в конце 1940 года (имея в виду, конечно, не осаду города противником, дошедшим до Крыма от границы, - такое представить было тогда трудно, а отражение атак десантов - как воздушных, так и морских). Для рекогносцировки и выбора главного рубежа сухопутной обороны - на этот счет имелся специальный приказ наркома, касавшийся и других военно-морских баз, - была образована комиссия во главе с комендантом береговой обороны флота и главной базы генерал-майором береговой службы П. А. Моргуновым. Ближайшими помощниками его, как всегда, были начальник отдела политической пропаганды полковой комиссар К. С. Вершинин и начальник штаба береговой обороны Главной базы полковник И. Ф. Кабалюк. И конечно, большую роль в этом деле играл начальник инженерного отдела фронта военинженер 1 ранга В. Г. Парамонов.

К весне 1941 года оборонительный рубеж был намечен. Планировался он в 10-16 километрах от Севастополя, то есть на расстоянии, не позволяющем противнику обстреливать город такой артиллерией, какая могла быть на вооружении у десантных частей. Комиссия Моргунова выбрала места для заграждений, дотов и дзотов, командных пунктов, убежищ. [21]

Тогда же, весной сорок первого - и уже с учетом мартовского учения по отражению воздушного десанта, - была приведена в определенную систему организационная сторона сухопутной обороны Севастополя: определен состав привлекаемых к ней сил, фронт обороны разделен на три сектора и два самостоятельных боевых участка - городской и балаклавский. Военный совет утвердил комендантов секторов и боевых участков (ими назначались по совместительству командиры флотских береговых частей). Началась практическая отработка этой организации, прежде всего - в штабах.

Ответственность за защиту Севастополя с суши, естественно, возлагалась на командование береговой обороны - на генерала Моргунова, который являлся также начальником Севастопольского гарнизона. Петр Алексеевич Моргунов - сын потомственного московского пролетария и сам в юности слесарь, участник Октябрьских боев за власть Советов в Москве, член партии с 1920 года - служил в Крыму с тех пор, как пришел сюда бойцом курсантской бригады, сражавшейся против врангелевцев. В черноморской береговой обороне, которую он теперь возглавлял, Моргунов последовательно прошел все командные ступени, начиная с командира огневого взвода на одной из батарей. Это был человек всем известный на флоте и всеми уважаемый, по характеру - спокойный и немногословный, очень собранный. А уж местность под Севастополем со всеми ее высотами, оврагами и балками он знал, пожалуй, как никто другой.

На Моргунова как на начальника гарнизона было возложено и руководство местной противовоздушной обороной. К ней в Севастополе относились очень серьезно. Команды МПВО, регулярно тренировавшиеся, имелись во всех районах города, на всех предприятиях. Любое учение на флоте, любой выход кораблей по сигналу тревоги означали тревогу и учение для всей системы МПВО в масштабе города. Секретарь горкома партии Б. А. Борисов, являвшийся ее комиссаром, придавал большое значение тому, чтобы эти учения были для подразделений МПВО неожиданными и их выучка проверялась в обстановке, максимально приближенной к боевой.

В мае на Черноморский флот прибыл с группой работников Главного морского штаба адмирал И. С. Исаков о целью проверки фактической боевой готовности кораблей, частей и соединений. Проверки производились внезапно. Без каких-либо предупреждений и в самое различное время суток [22]представители Главморштаба вручали командирам пакеты с определенными заданиями. Ф. С. Октябрьский и я наблюдали вместе с И. С. Исаковым проводившиеся в таком порядке боевые стрельбы кораблей и береговых батарей, действия морской авиации.

Эта проверка нам очень помогла. Хотя в целом флот экзамен выдержал, недостатков, недоработок обнаружилось немало, особенно в различных звеньях флотского тыла. По этому поводу был издан строгий приказ, выявленные упущения и меры их устранения обсуждались на заседании Военного совета. Сохранившийся протокол напоминает, как остро ставился вопрос о нетерпимости к мирным настроениям, о необходимости быстро завершить перестройку всех звеньев флотского организма, в том числе и тыловых служб. Позволю себе привести несколько строк из своего выступления.

«Член Военного совета ЧФ: - Сейчас такое время, когда международная обстановка очень напряжена… Основная причина того, что мы имеем позорные промахи и недочеты, это то, что тыл не может по-настоящему перестроиться на военный лад. В тылу очень много мирных настроений… Людей, которые хотят отдыхать, которые так безобразно мирно настроены, мы переведем в «ратники третьего разряда», чтобы они не тормозили и не мешали вести нашу работу. Нам могут навязать войну каждую минуту, и мы к ней должны быть постоянно готовы…»

Еще в конце апреля мы получили приказ наркома о строительстве бомбоубежищ. Военный совет флота немедленно принял решение, которым определялись места и сроки сооружения убежищ, назначались ответственные за это люди.

Осматриваясь вокруг, приходилось по-иному взглянуть на многое, к чему привыкли за долгие годы мирной жизни. На флотских арсенальных складах, например, как и положено, имелось значительное количество снарядов, мин, причем за последние месяцы их у нас существенно прибавилось. Но часть боезапаса, особенно морских мин, хранилась на открытых площадках (с которых удобно было подавать снаряженные мины на подходившие к специальному причалу корабли). Так было заведено еще в те времена, когда опасности воздушных налетов просто не существовало. А теперь собственные наши мины таили в себе угрозу и для кораблей, стоявших в бухте, и для города. Военный совет принял решение о строительстве новых складов, были выбраны [23] надежные места для них, и дело двинулось (но заканчивать его пришлось уже в первые дни войны).

На середину июня было назначено учение Черноморского флота совместно с частями Одесского военного округа в северо-западном районе моря и на прилегающих участках побережья. О многом говорило уже само время его проведения. Обычно учения такого масштаба устраивались гораздо позже, осенью, - ими как бы подводился итог летней учебной кампании.

Учение предусматривало высадку оперативного десанта в составе стрелковой дивизии на необорудованное побережье и нанесение удара по военно-морской базе (а для другой стороны - отражение его). Подготовка велась очень тщательно. Огромный труд вложили в это контр-адмирал Иван Дмитриевич Елисеев, за месяц до того назначенный начальником штаба флота (но вообще - старый черноморец, отлично знавший этот морской театр), начальник оперативного отдела капитан 2 ранга О. С. Жуковский и весь штабной коллектив. Много и плодотворно поработало управление политической пропаганды, возглавляемое дивизионным комиссаром П. Т. Бондаренко, и отделы политпропаганды в соединениях. Сам командующий побывал чуть ли не в каждом корабельном и авиационном подразделениях.

Помню, накануне учения Филипп Сергеевич Октябрьский - он был уже в звании вице-адмирала - очень уставший, но удовлетворенный, говорил:

- Ну, Николай Михайлович, кажется, все предусмотрено. Надеюсь, не оплошаем!…

Адмирал И. С. Исаков, вновь прибывший на наш флот, осведомил Военный совет об осложнении отношений с Германией. С этим вполне согласовывались известные нам факты нарушения границы немецкими военными самолетами и другие наглые разведывательные действия зарубежных соседей.

В то же время мы не могли не учитывать известное сообщение ТАСС от 14 июня. Оно ставило нас в несколько затруднительное положение, но мы полагали, что оно имеет целью создать у заправил гитлеровской Германии впечатление, будто наша страна не замечает их внешних приготовлений. И мы продолжали призывать личный состав к повышению бдительности и боевой готовности. Об этом, в частности, свидетельствует директива командования Черноморского флота. Она требовала от командиров соединений, кораблей и частей: в пятидневный срок проверить по-настоящему боевое управление, план обороны, развертывание, режим [24] полетов авиации, выход и вход кораблей на предмет - «Готовы ли вы к войне?»{2}.

Бригадный комиссар Д. И. Корниенко из Главного управления политической пропаганды ВМФ, приехавший вместе с адмиралом Исаковым, передал устное указание: активно разъяснять личному составу агрессивный курс гитлеровской Германии, разоблачать идеологию фашизма.

Замечу, кстати, что в отдельных художественных произведениях послевоенного периода можно встретить, на мой взгляд, совершенно неверные суждения, будто сообщение ТАСС от 14 июня дезориентировало Вооруженные Силы, что в частях после этого сообщения начались массовые выезды в отпуска и т. д. и т. п. Не знаю, где могли столь недальновидно оценить сложившуюся обстановку, но на Черноморском флоте и в соседних военных округах мы не наблюдали ничего похожего. Полагаю, что все это надумано людьми, не имеющими представления о состоянии дел в войсках армии и на флоте.

О том, как оценивалась общая обстановка, в которой началось 14 июня наше учение, может дать представление такая деталь: был установлен особый сигнал, означавший, что учение прерывается и флот немедленно переходит на ту степень повышенной боевой готовности, какая будет назначена.

Повторяю: мы призвали моряков проявлять везде и во всем неослабную бдительность. Флагманам соединений и их заместителям по политчасти говорилось прямо: не исключено, что развитие событий заставит перейти от учения к боевым действиям.

Штаб руководства учением находился на плавбазе «Эльбрус». Когда мы пришли на «Эльбрусе» в Одессу, командир военно-морской базы контр-адмирал Г. В. Жуков, поднявшись на борт, доложил, что командующий войсками Одесского военного округа генерал-полковник Я. Т. Черевиченко не может встретить начальника Главного морского штаба ввиду тревожного положения на границе, не позволяющего ему удалиться от средств связи.

- Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, - пошутил Иван Степанович Исаков и предложил Ф. С. Октябрьскому и мне отправиться вместе с ним в штаб округа.

Командующий войсками округа познакомил нас с последними фактами вторжения иностранных самолетов в советское [25] воздушное пространство, с донесениями о наблюдаемом передвижении войск за Дунаем и Прутом. Ссылаясь на неспокойную обстановку у границы, Черевиченко попросил начальника Главморштаба освободить его от личного участия в учении.

Учение продолжалось по своему плану. На западном побережье Крымского полуострова был высажен десант. Адмирал Исаков дал высокую оценку действиям кораблей и высадившейся дивизии. Хорошо показали себя морские летчики, подводники.

18 июня учение закончилось, и корабли стали возвращаться в Севастополь. Однако на флоте была сохранена оперативная готовность номер два. Разбор маневров планировался на 23 июня. Адмирал Исаков объявил, что задерживаться не может, и, поручив проведение разбора Военному совету флота, отбыл в Москву.

Напряженность обстановки между тем нарастала. Это чувствовалось по ряду признаков, но у нас недоставало данных, чтобы во всем разобраться. 21 июня начальник разведотдела полковник Д. Б. Намгаладзе принес мне запись открытой передачи английского радио, где говорилось, что нападение Германии на Советский Союз ожидается в ночь на 22 июня.

Я немедленно позвонил по ВЧ И. В. Рогову, спросил, как это понимать. Он одобрил наши действия по поддержанию боеготовности и сказал, что о сообщении английского радио в Москве известно, необходимые меры принимаются.

В тот субботний вечер личному составу кораблей был предоставлен отдых. И хотя корабли оставались затемненными, город сиял яркими огнями. Улицы и бульвары заполнили празднично настроенные севастопольцы и уволенные на берег моряки. В Доме флота давали концерт артисты московской эстрады.

Выходов кораблей на боевую подготовку на следующий день не планировалось. В середине дня намечались учебные полеты в отдельных авиационных подразделениях, а ночью не должно было происходить ничего. Приняв все это к сведению, я поздно вечером уехал к семье, жившей летом в пригородном поселке Максимова дача. Оперативному дежурному по штабу флота капитану 2 ранга Н. Т. Рыбалко наказал, чтобы в случае каких-либо неожиданностей он сразу же высылал за мной машину, а уже затем звонил по телефону.

Несмотря на поздний час, жена с дочерью ждали меня, спал только наш шестимесячный сынишка. На воскресенье, [26] когда мог быть дома и я, перенесли уже прошедший день рождения дочери, и маленькая Жанна стала рассказывать, кто из подружек придет на ее праздник и чем она будет угощать гостей - куплено два решета только что созревшей черешни…

Домашняя обстановка, атмосфера наступавшего семейного праздника несколько успокоили меня. Дала себя знать и усталость, и я быстро уснул. [27]

Глава вторая.

Черноморцы дают отпор

Разбудил звонок служебного телефона.

- Товарищ дивизионный комиссар, - докладывал оперативный дежурный, - получена важная телеграмма наркома. Машина за вами выслана.

Торопливо оделся, сказал жене, чтобы не беспокоилась - мало ли зачем мог понадобиться в штабе! Но тревожное предчувствие, вчера еще смутное, сразу усилилось. Всю дорогу неотвязно держалось в голове: «Война?»

Над городом и бухтами перекрещивались, выхватывая из темноты куски малооблачного неба, лучи прожекторов. Это означало, что зенитчики начеку.

В штабе флота уже почти все были в сборе. Здесь царила деловая сосредоточенность, все выглядело так, будто продолжалось флотское учение.

Вице- адмирал Ф. С. Октябрьский находился в своем кабинете на втором этаже. Он протянул мне бланк с телеграммой наркома. Это был краткий, состоявший из нескольких слов, приказ всем флотам, кроме Тихоокеанского, о немедленном переходе на оперативную готовность номер один. Телеграмма, принятая в начале второго часа ночи, шла из Москвы считанные минуты, но за это время нарком Н. Г. Кузнецов лично передал этот же приказ по телефону (к аппарату подошел контр-адмирал И. Д. Елисеев, остававшийся в штабе с вечера).

- Дав мне прочесть телеграмму, командующий спросил:

- Как думаешь, Николай Михайлович, это война?

- Похоже, что так, - ответил я. - Кажется, англичане не наврали. Не думали все-таки мы с тобой, Филипп Сергеевич, что она начнется так скоро…

Перевод флота на высшую боевую готовность был у нас хорошо отработан, и все шло по плану. Корабли и части приступили к приемке добавочного боезапаса, топлива, продовольствия. По гарнизону был дан сигнал «Большой сбор», а база и город затемнены. Светили только Херсонесский маяк и Инкерманские створные знаки, и вдруг обнаружилось, [28] что связь с ними нарушена. Туда были посланы мотоциклисты, и скоро маяк и створные знаки потухли. Продолжал светить лишь самый дальний створный знак - Верхний Инкерманский, но один он не мог служить достаточным ориентиром для неприятельской авиации. Как потом выяснилось, нарушение связи явилось результатом диверсии - кто-то вырезал на линиях десятки метров провода.

В штабе то и дело раздавались телефонные звонки - из соединений и частей просили информировать об обстановке. Но мы могли лишь подтвердить уже переданный всем и выполнявшийся приказ, еще раз напоминали о бдительности. Никакой дополнительной информации не имели пока сами.

К командующему являлись за указаниями генерал-майор береговой службы П. А. Моргунов, начальник тыла флота контр-адмирал Н. Ф. Заяц, руководители других служб, комендант города. Приходил обсудить положение и необходимые действия секретарь горкома партии Б. А. Борисов. И каждый спешил обратно на свой пост, свой КП, чтобы быть на месте, когда что-то может произойти.

Дивизионный комиссар Петр Тихонович Бондаренко доложил, что работники управления политической пропаганды собраны и готовы отправиться на корабли и в части. Он спросил, что они должны говорить об обстановке личному составу. Я ответил: надо разъяснять возможность любых неожиданностей и обеспечивать, чтобы они никого не застали врасплох.

К половине третьего закончили переход на оперативную готовность номер один все корабельные соединения, береговая оборона, морская авиация. Поступил доклад о том же с Дунайской военной флотилии… На всем Черноморском флоте тысячи людей заняли свои боевые посты, корабли были готовы выйти в море, самолеты - взлететь, к орудиям подан боезапас.

Около трех часов ночи с постов наблюдения и связи в районе Евпатории и на мысе Сарыч донесли: слышен шум моторов неизвестных самолетов. Они летели над морем в направлении Севастополя. В 3.07 шум моторов услышали уже с поста на Константиновском равелине. В городе еще до этого проревели сирены воздушной тревоги. Вот-вот зенитчики должны были открыть огонь - приказ об этом начальнику ПВО флота полковнику И. С. Жилину был отдан начальником штаба флота контр-адмиралом И. Д. Елисеевым, как только стало ясно, что неизвестные самолеты приближаются к главной базе. [29]

В эти минуты командир одного из дивизионов зенитно-артиллерийского полка, прикрывавшего Севастополь, соединился по телефону с командующим флотом. Очень волнуясь, он сказал, что не сможет решиться открыть огонь: а вдруг самолеты наши и тогда ему придется отвечать за последствия.

Ф. С. Октябрьский потребовал прекратить неуместные рассуждения и выполнять приказ.

- В противном случае, - закончил командующий, - вы будете расстреляны за невыполнение боевого приказа.

Этот эпизод показывает, насколько трудно было некоторым нашим товарищам быстро «переключить себя» на войну, осознать до конца, что она уже стала реальностью; Но я упоминаю об этом случае также и потому, что в отдельных военно-исторических произведениях появлялись утверждения, будто какие-то колебания насчет того, следует ли открывать огонь, возникали у командующего Черноморским флотом. Как человек, находившийся рядом с ним, могу засвидетельствовать, что никаких колебаний и сомнений на этот счет у Ф. С. Октябрьского не было.

Вскоре вибрирующий гул авиационных моторов донесся и до окон штаба. И сразу же - в 3 часа 15 минут - ударили наземные и корабельные зенитки. По всему небу шарили прожекторы.

Выйдя на балкон кабинета командующего, я отчетливо увидел крупный самолет, вероятно бомбардировщик, попавший в лучи прожекторов. Он летел на небольшой высоте. Трассы пуль (огонь велся и из крупнокалиберных пулеметов), казалось, пересекают его курс. Вокруг все гремело и грохотало. Затем на фоне общей пальбы выделились два сильных взрыва, раздавшиеся где-то невдалеке.

В это время Ф. С. Октябрьский говорил по телефону с оперативным дежурным по Главному морскому штабу. Несколько минут спустя состоялся разговор с наркомом Н. Г. Кузнецовым. Выслушав Октябрьского, нарком сказал, что немедленно доложит обо всем правительству и флот получит необходимые указания. О нападении на Севастополь было доложено также начальнику Генерального штаба РККА генералу армии Г. К. Жукову.

Из переговоров с Москвой мы поняли, что, по-видимому, первыми сообщили о нападении врага, о начавшейся войне. Это подтвердили потом в своих воспоминаниях Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов, главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов. [30]

Налет длился (с перерывами, так как временами самолеты удалялись) около получаса. С различных постов, из многих частей докладывали о замеченных в воздухе парашютах. В районы, где они могли опуститься, высылались на машинах команды бойцов, были перекрыты все ведущие в город дороги, взяты под охрану важнейшие гражданские объекты (военные охранялись и так), организовано усиленное патрулирование улиц. Однако парашютисты нигде не обнаруживались. Их не могло быть много - парашюты замечались лишь единичные. Но искали все же живых людей - диверсантов или разведчиков. О взаимосвязи докладов о парашютах с происшедшими взрывами догадались не сразу.