Легенды Освоенного Космоса. Мир-Кольцо

— Неплохая теория, — проговорил Эрик.

Я с трудом поверил своим ушам.

— Значит, ты со мной согласен?

— Этого я не говорил. Всего лишь выслушал твою версию — а теперь ты послушай мою. Мне кажется, ты выдумал всю эту белиберду, чтобы снять с себя ответственность и переложить проблему на мои плечи… Насчет плеч, напарник, я выразился фигурально.

— Какая ерунда…

— Заткнись. Когда мне понадобится психоаналитик или психиатр, ты узнаешь об этом первым, обещаю. А сейчас напряги свое бурное воображение и представь, что проблема вызвана все же механическим повреждением. Надеюсь, это не труднее, чем увидеть проплывающую за иллюминатором жареную рыбу?

— Но я же все прове…

— Я сказал — заткнись! Ты не господь бог, мистер Почемучка, и не мог проверить абсолютно все. Наверняка ты что-то упустил, а я не могу обойти самого себя кругом, чтобы самолично провести проверку. Лучше сделать еще одну попытку, не то мы застрянем здесь навечно, понял?

— Да, сэр.

— Поспи несколько часов и принимайся за дело.

— Слушаюсь, сэр!

Я повалился на койку, закрыл глаза и постарался перестать злиться.

За пять лет, что мы летали с Эриком Донованом, то была наша первая серьезная размолвка. Думаете, я с легкостью смог назвать своего напарника сумасшедшим? Ничуть! Но я не сомневался в собственной правоте.

Блоки химического контроля предохраняли Эрика от безумия вроде шизофрении, и создатели первого в мире очеловеченного корабля предполагали, что поэтому их детище всегда будет нормальным. Но какой контроль предохранит человеческий мозг от рождающихся в нем образов?

Пять лет назад после аварии от пилота Эрика Донована не осталось ничего, кроме неповрежденной центральной нервной системы и гипофиза.

«Мы отрегулируем состав его крови, — говорили создатели корабля, — и он всегда будет спокоен, хладнокровен и сдержан. Никакой паники, никаких колебаний или сомнений!»

В первый же год наших совместных полетов я понял, насколько эти придурки ошиблись. Эрику не нужны были адреналиновые железы, чтобы бояться смерти: его эмоциональные реакции установились задолго до того дня, как он попытался посадить свой корабль, не имея радара. И он вовсе не нуждался в дополнительных «протезах», чтобы сохранить чувство юмора и быть отличным напарником в длинных рейсах. Пять лет мы жили душа в душу, а вот теперь в его душе что-то разладилось, но он упорно не хочет в это верить.

Мой приятель будет ждать, когда я починю несуществующую неисправность, и… И он ухватится за любой предлог, чтобы поверить, будто я действительно это сделал.

Похоже, Эрик уснул. В его крови не накапливались токсины усталости, но в кору головного мозга был вживлен специальный датчик, иначе он свихнулся бы от постоянного бодрствования. Когда мой напарник дрых, его не разбудил бы даже атомный взрыв, и все-таки я старался по возможности не шуметь, пока разыскивал в подсобке герметичные ведра и наполнял их водой. Я поставил ведра в холодильник, снова повалился на койку, заснул и проснулся только через пять часов.

Утро было чернее легких курильщика. Что Венере по-настоящему нужно, философствовал я, выволакивая из холодильника ведра, так это потерять девяносто девять процентов воздуха. Это снизит парниковый эффект и сделает температуру пригодной для жизни. Если бы удалось понизить тяготение Венеры почти до нуля, все произошло бы само собой… Что ж, Планете Любви придется ждать, когда мы откроем антигравитацию!

— С добрым утром, — прервал мои размышления Эрик. Что это ты затеял? Решил сделать зарядку с ведрами вместо гантелей?

— Есть кое-какая идея, — многозначительно обронил я. — Объясню все потом, если она сработает.

Под заинтересованное молчание напарника я натянул скафандр, вновь ощутив себя сподвижником короля Артура, и, кряхтя, поднял тяжеленные ведра.

— И все-таки, зачем тебе ведра? — не выдержал Эрик.

— Чтобы охладиться, когда станет слишком жарко. Выпускай меня.

— Стоило бы подержать тебя здесь, пока не расколешься.

Но все же шлюзовая, а потом и наружная дверь отворились, и я вышел на крыло. На этот раз я не тратил время на то, чтобы пялиться по сторонам. Открыв панель номер два по правой стороне, я отвинтил крышку термостойкого ведра и выплеснул кипящую мешанину льда и испаряющейся воды в путаницу проводков и соединений.

— Что ты там делаешь, черт возьми? — взвинченно поинтересовался Эрик, и я чуть не выронил ведро — так резко прозвучал его голос внутри моего шлема.

— Ты что-то почувствовал? — ответил я вопросом на вопрос.

— Нет, но, видишь ли, мне слегка любопытно…

— Этой ночью мне пришла в голову одна неплохая мысль. Каждая часть корабля прошла испытание на давление и на жару в особом боксе, но весь корабль, как целое, таких испытаний не прошел. Он слишком велик для этого, верно?

Я открыл панель номер три на левом крыле и выплеснул туда остатки воды и льда.

— Так вот, я считаю, что твои цепи перекрыты жаром или давлением, или тем и другим вместе. Давления мне не устранить, зато я могу остудить льдом реле — чем сейчас и занимаюсь. Дай знать, к которой турбине раньше вернется чувствительность, тогда мы узнаем, какая контрольная панель нам нужна.

— Крис! Тебе не кажется, что столь острый эксперимент ты должен был согласовать со мной? Знаешь, что холодная вода может сделать с раскаленным металлом?

— Он может лопнуть. Тогда ты утратишь управление турбинами, которого и без того нет.

— Хм. Очко в твою пользу. Но я до сих пор ничего не чувствую.

Через полчаса я вернулся к шлюзу, обессиленно волоча пустые ведра и размышляя, нагреются ли они настолько, чтобы расплавиться… И что нам делать теперь, когда мой план не сработал.

И вдруг Эрик взволнованно окликнул:

— Я чувствую правую турбину!

— Чувствуешь?! Ты можешь ей управлять?!

— Нет, не настолько. Температуры пока не ощущаю, но… О, вот она пошла. Получилось, Крис! Действительно получилось! Я же тебе говорил, что все дело в механике, а не в…

Внезапно он замолчал.

— Эрик, в чем дело?

— Ощущение исчезло.

— Как?!

Прошло — и все. Опять не чувствую ни температуры, ни контроля подачи топлива. Наверное, холод слишком быстро пропадает!

Уф! Ладно, без паники. Сейчас я повторю процедуру, а потом поднимемся как можно выше, я опять отправлюсь на крыло с ведрами льда и…

— Ты это серьезно?!

А у тебя есть другие предложения?

Как ни странно, подъем шел гладко до высоты шестнадцати миль. Потом Эрик заявил:

— Все, выше нам не забраться. Ты все еще хочешь заняться этой сумасшедшей эквилибристикой?..

Вместо ответа я влез в скафандр, вынул ведра из холодильника и молча шагнул в открывшийся шлюз.

Как ни странно, я не чувствовал ни панического страха, ни железной решимости, ни готовности к самопожертвованию. Я делал то, чего никто никогда раньше не делал, двигаясь механически, словно зомби.

Мои магнитные подошвы работали на полную мощность, и мне казалось, будто я при каждом шаге выдираюсь из толстого слоя смолы.

Я добрался до панели номер два, открыл ее, вывалил лед и отбросил ведро. Потом века три или четыре я перебирался на другое крыло. Надеюсь, вам никогда не придется выполнять этот трюк на высоте шестнадцати миль, к тому же с ведром испаряющегося ледяного крошева в руке. Уж не знаю, каким образом, но я все же достиг цели, опрокинул содержимое ведра в левую панель номер два и потащился назад. Теперь мои руки были пусты, но идти почему-то не стало легче. Я медленно тащился сквозь преддверие ада — прилипающий к смоле зомби — и мыслей у меня в голове было не больше, чем льда в опорожненных ведрах. Вероятно, они уже расплавились, так и не успев коснуться поверхности Венеры… А теперь я вот-вот разделю их участь…

Когда передо мной вдруг появилась дверь шлюза, у меня даже не хватило сил удивиться.

— Что ты возишься?! — ворвался в мое сознание нетерпеливый голос напарника. Кажется, он говорил со мной уже довольно долго; кажется, я даже что-то ему отвечал… — Сядь и пристегнись. Живее!

— Н-не могу снять скафандр.

Руки у меня дрожали, как проклятые — наступала реакция. Я упал в кресло, до которого добрался чуть ли не на четвереньках.

— Оставь в покое свои доспехи и пристегнись! У нас есть шанс попасть домой, только если мы стартуем немедленно.

Стоило мне затянуть ремни, как турбины взревели, корабль затрясся, а потом рванулся вперед, и мы выскользнули из-под топливного бака.

Турбины набирали рабочую скорость, и давление усиливалось — Эрик выжимал из двигателей все, что мог. Это было бы мучительно, даже не будь на мне скафандра, — теперь же превратилось в лютую пытку. Ну, разве это не обидно — уцелеть во время невероятной прогулки с ведрами, а потом загнуться от банальных перегрузок?

Мы мчались почти вертикально вверх, и я никак не мог набрать в грудь достаточно воздуху и сказать Эрику, что погибаю.

Корабль вдруг дернулся, как гальванизированная лягушка.

— Турбина отключилась, — сообщил Эрик. — Пойду на другой.

Корабль вильнул — выбывшая из строя турбина отделилась. Теперь он летел, судорожно вздрагивая, но продолжал разгоняться.

Все, кажется, мне конец!

И тут заглохла вторая турбина. Эрик избавился и от нее, наконец-то ускорение прекратилось…

Но я еще долго не мог говорить.

— Мы все еще не выбрались, — возвестил бодрый голос моего напарника. — Можешь снять скафандр: когда я включу ракету, это будет пострашней той легкой разминки, которая заставила тебя поскулить.

— Вовсе не скулил!

Еще как, можешь мне поверить.

Я молчал до тех пор, пока не выбрался из скафандра.

— А как ты себя чувствуешь? — осведомился я, снова падая в кресло. Больше нигде нет необъяснимого онемения?

— Нет. А что?

Ничего. Просто проявляю дружескую заботу.

Пристегнись и перестань злиться. Понимаю, тебе обидно, что я оказался прав: неполадки и впрямь были чисто механическими!

— Черта с два!

— Что-что?

— Черта с два они были механическими! Я тебя в этом убедил, а потом еще раз убедил, что устранил неисправность. Мне хотелось, чтобы ты поверил — турбины опять могут работать. Я сотворил чудо, Эрик. Но это чудо из области психологии, а не механики. И надеюсь, что мне не придется выдумывать для тебя новые плацебо на обратном пути!

Я выпалил все на едином дыхании и немедленно пожалел о своих словах. Кто меня тянул за язык? Если мне приспичило поругаться с напарником, можно было хотя бы подождать, пока он вытащит нас из этой переделки! А вдруг он опять утратит контроль над турбинами?

Эрик молчал. Я уже приготовился к самому худшему, когда наконец услышал его голос:

— Ты считал, что никакой неисправности нет — и все-таки вышел на крыло на высоте шестнадцати миль?

— Ага. Что мне еще оставалось делать?

В механизмах Эрика что-то хрюкнуло.

— И после этого ты считаешь ненормальным меня? Почемучка, ты знаешь, кто из нас двоих по-настоящему сумасшедший?

— Ладно, готов поставить пять тысяч, что я прав. — Мой гнев совсем прошел, осталась только огромная усталость.

— Идет. Пусть механики после приземления поищут механическую неисправность. Ставлю пять тысяч, что они ее найдут. А теперь внимание — включаю ракету. Два, один…

Ракета включилась, вдавив меня в кресло. Последнее, о чем я успел подумать, теряя сознание, что наверняка не доживу до того дня, когда смогу получить свой выигрыш!

Люк Джейсон обвел на дисплее рамкой часть схемы левого крыла корабля.

— Это вот здесь, видите? Наружное давление сжало канал провода так, что он больше не мог сгибаться. А когда металл расширился от тепла, контакты сместились и разошлись. Ваша мысль с охлаждением реле была весьма удачной… Хотя до сих пор не понимаю, как это вы ухитрились остаться в живых после трюка с ведрами на высоте шестнадцати миль!..

— Полагаю, конструкция обоих крыльев одинакова? — перебил я эксперта-механика.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Само собой. И в правом крыле мы обнаружили аналогичные повреждения. Материал, из которого сделаны эти проводники, несомненно, не годится для венерианских кораблей.

Я оставил в груде Эриковой почты чек на пять тысяч и в тот же день улетел в Бразилию. Ума не приложу, как он отыскал меня там, где даже журналисты не могли найти первого человека, ступившего на поверхность Венеры, но этим утром мне пришло сообщение:

ПОЧЕМУЧКА, ВЕРНИСЬ! Я ВСЕ ПРОСТИЛ. ЭРИК ДОНОВАН

Пожалуй, я так и сделаю.

Дождусь[4]

Сейчас на Плутоне полночь. Я вижу четкую линию горизонта, ниже которой в звездном свете поблескивают глыбы льда. Звезды выплывают из-за цепи ледяных гор — и поодиночке, и парами, и щедрыми гроздьями ярких белых точек. Мой взгляд отчетливо различает их движение.

Нет, тут что-то не так! Период обращения Плутона слишком велик, чтобы движение звезд стало заметным, — просто ход времени для меня замедлился, как вращение шестеренок в старых запылившихся часах.