Московит

Я со снисходительно-величественным видом кивнул: пустое, дескать, о каком долге вообще может идти речь! Постаравшись, чтобы Тадеуш ни о чем не догадался.

Эх, парень, парень… Что, так крепко запала в душу Анжела?! А ведь есть у тебя любимая девушка, не надо быть гением, чтобы додуматься до такой простой вещи. Если на твоем лбу все написано! Аршинными буквами! Настолько любимая, что ты страстно хотел к ней посвататься, да невысокое звание мешало. Вкупе с простой фамилией. Зазнобушка-то наверняка из знатной семьи… И вот стал полковником. Фамилию поспешил сменить на более «благородную». Мало того – попал в фавор к князю. Препятствие исчезло. Так чего медлишь? Бедная девушка заждалась, поди… Что, золотоволосая красавица повстречалась, покоя лишила?

Лучше выкинь Анжелу из головы по-хорошему. Нравишься ты мне, рад буду, коли другом станешь. Но – что мое, то мое. Не доводи до греха…

Ясновельможные паны советники Доминик Груховский и Ярослав Качиньский при обычных обстоятельствах вели себя друг с другом… Нет, не как враги, это было бы преувеличением. Но и теплоты в их отношениях не наблюдалось. «Недружественный нейтралитет» – так, пожалуй, выразился бы дипломат, подбирая наилучшее определение.

Каждый из них был свято уверен в собственном превосходстве, а к сопернику испытывал нечто среднее между раздражением и брезгливой жалостью… Но сейчас, когда по необъяснимому капризу Создателя откуда-то из дремучих северных лесов явился этот проклятый московит и оттеснил от княжеского кресла сразу обоих – какая неслыханная наглость! – паны воспылали друг к другу искренней симпатией и временно забыли ревнивые распри. Поскольку ничто не сплачивает так сильно, как внешняя угроза.

Военный совет был устроен по всем правилам конспирации – без лишних ушей, в просторном возке ясновельможного пана Груховского. Где, помимо самого хозяина, нашлось место и для пана Качиньского, и для иезуита Микульского, и даже для надутого, мрачного, как туча, пана Беджиховского. Коего допустили в круг столь знатных персон лишь потому, что он приходился дальним родичем тому самому Микульскому. После чего возок перестал быть просторным… ну да ничего. В интересах дела можно и стерпеть временные неудобства.

Пан Доминик произнес страстную речь – правда, вполголоса. Образцом ораторского искусства назвать ее нельзя, тем не менее получилась она вполне впечатляющей. Даже с учетом того, что ясновельможный пан, увлекшись, позабыл о присутствии духовной особы и несколько раз помянул черта, а также вставил пару слов, больше подобающих презренным хлопам.

– Итак, панове, что же мы будем делать? Неужто стерпим такое безобразие, такое поношение всех устоев?! Спокойно будем ждать, пока чертов… простите, святый отче! – схизматик овладеет умом и душою князя? Опомнимся, лишь когда его княжеская мосьц захочет обратно перейти в православие?!

– Да не допустит этого Создатель! – истово закрестился Микульский, побледнев.

– На бога, что такое пан говорит! – чуть ли не хором выкрикнули Качиньский с Беджиховским.

– Успокойтесь, панове, то лишь самая крайняя возможность, до которой, надеюсь, дело не дойдет. Но я снова хочу спросить вас: как нам надо действовать? Как лучше и вернее остановить проклятого московита?

– Отравить лайдака… – пробурчал мрачный Беджиховский. – Щепотку яду в еду либо питье, а его мосць, – он кивнул в сторону иезуита, – уж отпустит, я полагаю, сей грех!

– Немыслимо! – замотал круглой головой Качиньский. – Меры предосторожности при княжеской поварне всегда были строжайшими, а теперь, готов поклясться, их еще усилят! Все блюда, все напитки, даже простую воду, пробуют по нескольку раз. Да и как подобраться с ядом?! Дышкевич бдит неустанно, слуги перед ним трепещут, боятся до смертного озноба…

– А нельзя ли перетянуть Дышкевича на свою сторону? – поинтересовался Груховский.

– Немыслимо! – снисходительно улыбнувшись, повторил Качиньский. – Для него каждое слово князя – что Божье откровение. Предан ему беспредельно, по-собачьи. Нечего и пытаться! Хоть пан Леопольд и ненавидит московита, но будет оберегать, глаз не смыкая, раз князь велел. Проше пана советника, мне даже странно, что приходится растолковывать столь элементарные вещи…

– Да и смертный грех это все-таки – лишать человека жизни… – с притворной скорбью вздохнул иезуит.

– А как же девиз ваш? «Цель оправдывает средства»? – не удержался от ехидного вопроса Груховский.

Пан Качиньской, видя, что лицо святого отца багровеет, принимая выражение, очень далекое от христианского смирения, поспешил вмешаться:

– Панове, панове! Давайте не будем уходить в сторону от главного. По скромному моему мнению, к ядам и прочим способам смерто-убийства следует прибегать лишь в самых крайних случаях, когда поистине нет другого выхода! Пока такой крайности я не вижу. Московит только-только начал влиять на князя, зараза не успела распространиться слишком глубоко… Да, его княжеская мосць приблизил к себе схизматика, но ведь может и оттолкнуть. Кто высоко забрался, тот больно и ушибется, падая!

– Я сделаю все, что смогу! – заверил иезуит. – Пока, во всяком случае, князь прислушивается к словам моим… Но кто бы мог подумать! Всего несколько часов с глазу на глаз, за плотно закрытыми дверями – и такое волшебное преображение! Чем они только, проше панство, там занимались?!

– Надеюсь, не тем самым, за что Господь спалил Содом с Гоморрою! – глумливо хохотнул Беджиховский. – Это было бы уже чересчур…

– Не время шутить, пане! Как бы нам всем плакать не пришлось! – нахмурился Качиньский. – Мыслю так: его мосьци надобно, не жалея сил, стараться посеять в сердце князя сомнения: не ошибся ли он, приблизив к себе схизматика. Нам же всем нужно следить за каждым шагом этого выскочки… и, кстати, за той московитянкой, будто бы выкраденной из отчего дома, которую он отбил у крымчаков и привез с собою. Я не ошибаюсь, ее фамилия Милославская?

– Истинно! – кивнул Груховский. – Во всяком случае, именно так ее называл московит.

– Но, позвольте… – забормотал, изумленно подняв брови, ксендз. – Милославская?! Что же, выходит, она – родственница московитской царицы?!

Остолбеневшие паны несколько мгновений молча переглядывались. Наступившую тишину нарушил Качиньский:

– На бога, почему сразу «родственница»! Мало ли одинаковых фамилий… Может, это совсем другая Милославская.

– И все-таки надо проверить. Разумеется, негласно и самым тщательным образом. Поскольку, если это не простое совпадение… О-о-о, панове, боязно становится при одной мысли! Царь Алексей и его бояре и без того не очень-то к нам расположены, а если вдруг еще пойдут слухи, что один из магнатов Речи Посполитой скрывает у себя… Это же оскорбление царицы, стало быть, и персоны царя! Мы влезем в самую круговерть большой политики, один неверный шаг – и война! А наше отечество в столь тяжком положении… – Груховский со вздохом развел руками.

– Создатель, за что?! – с искренним недоумением и душевной мукой воскликнул иезуит, возведя очи к небу… точнее, к крыше возка. – Будто мало было очередной смуты, поднятой злодеем Хмельницким, еще и эти московиты свалились, как снег на голову!

– Ничего, сейчас лето, снег быстро растает! – злобно сверкнув глазами, прорычал Беджиховский.

– И от пана мы также ждем серьезной помощи, – тут же взглянул на него Качиньский. – Благодаря пану, точнее, княжеской воле, мы теперь можем быстро узнавать, что замыслил московит, чем он занят… Ведь этот выскочка, судя по всему, крепко сдружился с новоиспеченным полковником Пшекшивильским-Подопригорским, в подчинение которому пан направлен…

Лошади, испуганные яростным ревом, донесшимся из возка, чуть не понесли.

Глава 27

Подобно тому, как вздувшаяся весной река прорывает запруду и разливается окрест в обе стороны, куда только сможет дойти, расползались по земле новые очаги смуты, запаленные Кривоносом и его подручными. И точно так же, как мутная, грязная вода несет с собой накопившийся с прошлого года мусор и всякую дрянь, в те дни проявилось все худшее, что может быть в людях. Долго копившиеся обиды, унижения, ненависть – все это смешалось в адскую смесь и выплеснулось, за кратчайшее время приняв самые жуткие формы, доступные воображению.

Казалось, что сам Бог в бессильном отчаянии отвернулся от этой земли, столь благодатной и щедрой. Народ будто обезумел. Поселяне бросали свои плуги, гончары – глину, сапожники – инструменты и дратву… Вооружившись чем попало, от ружей и сабель до цепов и вил, они сбивались в загоны и налетали на панские маетки, как прожорливая саранча на посевы. Рыскали, подобно волкам, на трактах и проселках, выискивая беглецов, пытавшихся спастись от разразившегося кошмара, тут же расправляясь с ними и грабя дочиста. Действуя с той же тупой, неумолимой настойчивостью и беспощадностью саранчи, оставляя после себя лишь пепелища и истерзанные трупы, не щадя никого, не делая скидок ни на возраст, ни на пол. Пролитая кровь ударяла в голову крепче самой доброй горилки, начисто заглушая последние остатки совести и здравого смысла.

А ежели путь загона пересекался с сильным панским отрядом, тут уж сполна отводили душу поляки. Те бунтари, коих посекли насмерть в бою, могли считать себя счастливчиками, поскольку взятые в плен расставались с жизнью в адовых муках. Если у победителей хватало на это времени, конечно…

…У этих – точно хватило.

Кривонос, тяжело и возбужденно дыша, чувствуя, как снова накатывает приступ неукротимого бешенства, молча смотрел на зрелище, представшее его глазам. Сзади вполголоса люто ругался Лысенко, поминая и поляков, и матушек их польских, и матушек их матушек… Джура Михайло, торопливо крестясь, шептал молитву.

Черт, зло фыркая и дергая головой, приплясывал под атаманом.

Вдоль шляха, по которому двигалась казачья колонна, были вкопаны колы. Естественно, не пустые. Голые окровавленные тела, насаженные на них, сведенные судорогами предсмертных мучений, страшно изуродованные и частично расклеванные вороньем, торчали с обеих сторон дороги, словно жуткая ограда. Со многих мертвецов полосами свисала содранная кожа, у кого-то были отрезаны уши или раздроблены в суставах руки… Несметное количество мух с назойливым жужжащим гулом вилось над лужами запекшейся темной крови.

Кто-то из молодых казаков, не сдержавшись, громко всхлипнул. То ли сердце еще не успело огрубеть по-настоящему, то ли позабыл, что в Лубнах они творили то же самое… Если не хуже.

Атаман медленно водил по сторонам помутившимися глазами.

– Ярема… – ненавидяще выдохнул он. – Его, катова, рука! Хлопцы, рассыпьтесь по полю! Может, кто уцелел, спрятался… Живого мне найдите, хоть одного! Узнать бы!..

Несколько десятков казаков тут же рванулись в обе стороны от шляха, сминая высокую, высохшую добела траву.

– Может, и не Ярема это! – недоверчиво покачал головой Вовчур. – Мало ли их, песьиных сынов, сейчас повсюду драпает…

Кривонос глухо зарычал, из последних сил пытаясь одолеть подступавшую бешеную ярость.

– Он, он, собака! – как зачарованный, повторял атаман. – Более некому… – И, обернувшись к джуре, рыкнул: – Горилки, быстро!

Михайло, тяжело вздохнув, полез в переметную суму за пляшкой. Кривонос, нетерпеливо ерзая в седле, едва дождался, когда ему поднесут наполненный до краев кубок. Залпом, в один миг осушил и приказал, переведя дух:

– Еще!

– Батьку… – чуть не взмолился Михайло.

– Кому сказано, еще!!! – свирепо взревел Кривонос.

Джура, испустив еще более тяжелый вздох, принялся наполнять кубок снова. Тут с левой стороны донесся крик:

– Батьку, отыскали! Есть живой!

Кривонос, дернувшись, словно ужаленный, рванул повод и огрел Черта канчуком. Жеребец, возмущенно захрапев, с места взял в галоп.

Михайло сокрушенно покачал головой:

– Ох, сопьется батко! Как Бог свят, сопьется!

Спешившиеся казаки толпились вокруг немолодого поселянина, изрубленного во многих местах так, что было решительно непонятно, каким еще чудом жизнь теплилась в его теле. Самая страшная с виду рана изуродовала голову: кожа, буквально стесанная безжалостным сабельным ударом, сползла ниже уха, обнажив височную кость и розоватую плоть. Но опытный взгляд Кривоноса сразу приметил: лезвие скользнуло, упав под острым углом. Придись удар немного по-другому, череп был бы разрублен.

– Друже, ты слышишь меня?! – хрипло воскликнул атаман, соскочив с Черта и опустившись на колени рядом с окровавленным телом. – На бога, откликнись!

Веки умирающего, чуть заметно дрогнув, медленно приоткрылись.

– Кто вас побил? Кто катувал?! Ярема?! Ярема, да?! – Кривонос лишь чудом удержался от того, чтобы схватить поселянина за плечи и затрясти.

Тускнеющие глаза смотрели бессмысленно, в них ничего не отражалось. Человек вроде и пытался понять, что от него хотят, о чем спрашивают, но не мог…

– А-а-а! – дико завыл Кривонос, хватая себя за голову. – Ну, друже! Да сделай же усилие, ради ран Христовых! Ярема это был? Ну, скажи, одно только слово! Одно! Ярема?!

Кажется, слова атамана все-таки дошли до угасающего рассудка. Губы поселянина медленно, с огромным усилием, растянулись, в горле что-то заклокотало…

– Я…Ярема-аа…

Одному Создателю ведомо: то ли этот человек искренне ошибался, то ли машинально повторил последнее слово, дошедшее до его измученного рассудка. Кривонос же, вскочив на ноги, с ликующим хохотом затряс кулаками:

– Теперь не уйдет, кровопийца! Рядом он, совсем недавно тут был! Тела еще остыть не успели… В погоню, други! В погоню!!!

Атаман кинулся к Черту, спотыкаясь и трясясь всем телом – такой нервный озноб пробирал его. Уже вдевая ногу в стремя, обернулся, приказал:

– Добейте, чтоб не мучился!

Анжела, кое-как освоившаяся с кошмарными нарядами семнадцатого века (туго затянутый корсет, пышные кружевные панталоны, два платья – нижнее и верхнее… это в такую-то жарищу!!!), молча сидела, забившись в самый уголок возка. Трясло немилосердно, от проклятой пыли зудели глаза и резало в носу. Хуже всего было то, что она до сих пор оставалась в неведении: наболтала лишнего, когда лежала без чувств, или не наболтала.

Судя по тому, с каким испугом и любопытством пялилась на нее красивая девушка-брюнетка, сидевшая напротив, она все-таки дала волю языку. Хоть полячка старалась скрывать свои чувства, выходило это у нее не слишком умело. И у Анжелы скребли кошки на душе при мысли, что она подвела Андрея. Нашла, дура, где и когда хлопнуться в обморок! Кисейная барышня, блин…

Но можно ли было сохранить самообладание при виде столь кошмарного зрелища?! Ведь она-то, как тут ни крути, не офицер спецназа… А княгиня Гризельда – неужто в самом деле от чистого сердца, хотела ее успокоить таким образом? Посмотрите, мол, милочка, как быстро и сурово мой муж расправляется с врагами… Ужас! Вот места, вот нравы! Поистине – иная простота хуже воровства…

И что делать теперь? Затянувшееся молчание, вынужденное безделье и полная неизвестность буквально сводили ее с ума. Одно ясно: прикидываться немой уже не стоит, ведь заорала она на весь замок… Будем надеяться, поляки сочтут, что от потрясения… Значит, в любой момент может снова заявиться эта Гризельда, или того хуже – с ней пожелает переговорить сам князь. Господи помилуй! А о чем говорить-то с такой важной персоной, какими словами?! Как повела бы себя в такой ситуации настоящая княжна Милославская?! И почему именно Милославская, неужели Андрей не мог выдумать другую фамилию, попроще… Нет, это конец. Засыпется сразу, с первых же фраз, князь мгновенно поймет, что она такая же московитская княжна, как он – здешний конюх…

Стоп! Раз она от страшного потрясения вновь обрела дар речи, то таким же точно образом могла и лишиться памяти… Ну да, конечно, могла! Хотя бы частично. «Здесь помню, а здесь – не помню…» – пришла вдруг на ум фраза из старого хорошего фильма.

Анжела вздохнула с таким облегчением, словно куда-то исчез и тугой корсет, и два платья.

Ксендз Микульский, и без того рассерженный и опечаленный, меньше всего хотел сейчас видеть пани Катарину Краливскую. Он и в обычных-то условиях не радовался ее обществу, считая женщиной глуповатой и чрезвычайно назойливой (хоть одновременно – честной и усердной). В глубине души иезуит дивился терпению пана Краливского, поскольку, мысленно ставя себя на его место, приходил в ужас… Теперь же, когда по приказу князя объявили краткий привал и можно было немного пройтись, размяв затекшие до судорог ноги, а также поискать уединенное местечко для отправления естественных надобностей, тратить время на беседу с нею вовсе не хотелось. Особенно если учесть, что голова просто раскалывалась от напряженных мыслей: каким же образом вразумить князя, отвратив его от проклятого московита!

Но правил хорошего тона и галантности еще никто не отменял, даже невзирая на смуту. Хочешь не хочешь, пришлось сделать любезное выражение лица.

– Я слушаю пани со всем вниманием!

Микульский готов был услышать что угодно. Но слова пани Катарины заставили иезуита сначала вздрогнуть, потом сделать судорожное глотательное движение, будто что-то попало ему в дыхательное горло, а потом уставиться на нее округлившимися глазами. Потому что прозвучал такой вопрос:

– Проше ксендза, а как выглядят груди и срамные места у ведьм?..

Кривонос снова коротким рывком поводьев осадил Черта, приподнимаясь на стременах и занося саблю. Хриплый выдох, больше похожий на рык хищника, затем отточенный клинок с тонким гудящим свистом рассек воздух. И вновь атаман ощутил свирепое ликование, почувствовав, как обмякло под ударом чужое тело.

Поляк с разрубленной головой рухнул в траву.

– А-а-а, выродки! Собачьи дети! – завопил Кривонос, устремляясь к следующей жертве. – Смерть вам, смерть! Нет пощады!

Бой давно уже превратился в резню. Настигнутые поляки сначала рубились отчаянно, но силы были слишком уж неравны. К беспредельному огорчению своему и такой же ярости, Кривонос сразу понял: это не отряд Яремы. И слишком мал, и нигде не видно княжеского штандарта… Кровавая муть на мгновение заволокла взор, сердце замерло. Но атаман быстро пришел в себя.

– Руби их!!! – взревел он, пришпорив Черта и первым устремившись в сечу.

Сколько раз его кривая сабля обагрялась вражьей кровью, он не мог сказать. Не до счету было. Как обезумевший берсерк из сказов про далеких северных витязей, Кривонос, хрипло рыча и изрыгая самую дикую и богохульную ругань, вращая налитыми кровью глазами, с невероятной силой рубил направо и налево, прокладывая путь сквозь толпу поляков к их предводителю. Пусть это был не Ярема… Вся его не утихшая за долгие годы боль, вся накопившаяся ярость и жажда мести сейчас готовы были выплеснуться на этого молодого пана с надменным, пухлощеким лицом.

Точнее, и следов надменности на нем уже не осталось. Поляк был перепуган до нервной дрожи. Он своими глазами видел смерть, неумолимо приближавшуюся к нему в облике бешеного казака на таком же бешеном гнедом коне. На какое-то мгновение в голове мелькнула мысль: повернуть своего коня, дать шпоры и умчаться прочь, уповая на его резвость и на заступничество Езуса и Богородицы… Пусть даже это бегство с поля боя повлекло бы вечный позор и бесчестие. Пан был еще совсем молод, и ему страстно хотелось жить.

Но шляхетский гонор, впитанный с молоком матери, все же взял верх.

– Ну, давай, подходи, подлый хлоп! – завопил он, трогая коня навстречу страшному казаку, чуть не сорвавшись в визгливый фальцет, тщетно силясь громким криком заглушить собственный ужас. – Скрести саблю с благородным паном! Я тебя, пся крев…

Договорить он не успел. Страшной, нечеловеческой силы удар выбил саблю из его руки, чуть не сломав кисть. В следующую долю секунды перед глазами что-то ослепительно блеснуло, затем – резкая, мгновенная боль, заполнившая, казалось, все тело, и наступил вечный мрак.

Вид начальника, разрубленного от плеча до пояса, окончательно сломил волю поляков. Они кинулись врассыпную. Казаки – следом.

– Рубите, хлопцы! Рубите! Чтобы ни один лях не ушел! – рычал Кривонос, с остервенением продолжая махать окровавленным клинком.

Глава 28

Иезуит, сбитый с толку и ошарашенный, молча смотрел на почтенную пани Катарину, напряженно застывшую в ожидании его ответа. В голове святого отца вереницей проносились мысли, одна другой хуже.

Сошла с ума? Не исключено, от потрясений последних дней вполне можно повредиться рассудком.

Провоцирует? Опять-таки не исключено. Однако по собственной ли воле или выполняя чье-то поручение? А главное, чье?! Завистников и врагов у него немало…

– Проше пани… – медленно протянул ксендз, старясь выгадать время. Ну, вот что сказать этой… любопытствующей? Уклониться от ответа нельзя, сдуру растрезвонит повсюду, что духовник его княжеской мосьци не пожелал объяснить доброй католичке, как распознать ведьму! Может, он и вовсе не верит, что ведьмы существуют?! Свести разговор к шутке (мол, такие же, как эти самые места у всех прочих женщин) тоже рискованно: он ведь не только обязан соблюдать целибат, он должен от женщин-искусительниц шарахаться, аки дьвол от ладана! Или… или в том-то и дело? Кто-то метит на его почетное и хлебное местечко княжеского духовника и ищет, на чем можно подловить, скомпрометировать… Ох, неужели кто-то пронюхал про Магдаленку?! Или про Христину, или про Дануту… Господи, пронеси и помилуй!

– Я, признаться, немало удивлен… – Микульский лихорадочно подбирал нужные слова. – С чего вдруг пани заинтересовалась такими… э-э-э… вещами?

– Проше ксендза, это очень важно! Я не стала бы беспокоить, но… – Пани Краливская вдруг полыхнула румянцем, как юная девочка. – Так имеет ведьма на тех… э-э-э… местах какие-то особые знаки или не имеет?