Московит

– …и Христом Богом клянусь: ежели кто отстанет, чтобы пограбить, – своей рукою башку снесу! – закончил Кривонос, с трудом сдерживая приплясывающего Черта: жеребец пришел в возбужденную злость, чуя настроение хозяина. – Любому! Потерпите до Лубен! Вот одолеем сатану Ярему, там и добыча будет знатная, не чета этой дрибнице![13] Вперед, други! Полным ходом!

…Земля застонала, затряслась под ударами многих тысяч копыт.

Пан Беджиховский за прошедшие двое суток совсем пал духом, твердо уверовав: злодейская фортуна повернулась к нему той частью тела, называть которую в приличном обществе (а особливо в присутствии прекрасного пола) не принято.

Выскочку Подопригору-Пшекшивильского он давно терпеть не мог, поскольку всем известно: благородное происхождение ничем не заменить. Ни смазливой внешностью, ни личной удалью, ни даже фехтовальным искусством. Кое-как, скрепя сердце, Беджиховский признавал, что рубится молодой ротмистр отменно, почти не уступая ему самому. (Мысль, что правнук простого сотника-схизматика может его в этом превосходить, была сразу же и с негодованием отброшена.) Но это ничего не меняло. Кровь есть кровь. Она бывает благородной и неблагородной. Так исстари завещано: не пускайте меж благородными шляхтичами быдло!

Проявишь снисходительность – оглянуться не успеешь, как благородное сословие станет похожим… Да просто черт знает на что, прости, Господи! Тысячу раз права поговорка: «Из хама не сделаешь пана». Хам свою натуру рано или поздно проявит. Как тот же Подопригора-Пшекшивильский, в первый же день появления на княжеской службе умышленно назвавший его – его! – «Бедриховским». Исказил, опошлил, вымарал в грязи славную фамилию Беджиховских, родословная которых тянется на многие века вглубь! Не то, что у некоторых… Подопригор.

Мысль, что эта ошибка была совершенно неумышленной, никогда не приходила в голову пану Беджиховскому. Поскольку человек, способный сделать такое умозаключение, тем более не имел бы права именоваться Беджиховским.

Хорошо еще, что оскорбление было нанесено приватно, с глазу на глаз. Главное, как все хорошо продумал, подлец! Будто бы невзначай, прикинувшись провинциальным простаком: «Проше пана… если не ошибаюсь, Бедриховского… где я могу найти…» Было бы дело при друзьях – немедленно вызвал бы невежу! А те бы подтвердили, что оскорбление было тяжким, которое благородный шляхтич не в силах стерпеть… Теперь же приходилось сдерживаться: князь Иеремия накануне издал грозный приказ, предупреждая, что тот, кто примет участие в поединке без самых веских, оправдывающих причин, будет немедленно и с позором изгнан со службы. Терять ее нищему пану Беджиховскому, у которого в карманах вечно ветер гулял, совсем не хотелось. Кто ж в здравом уме лишит себя единственного источника дохода! Это у всяких… Подопригор денег куры не клюют!

Именно вышеназванная причина жестоко терзала пана Беджиховского, пробуждая в нем горестные раздумья о несовершенстве мира сего. Благородный человек с длиннейшей родословной должен каждый грош считать, а какой-то выскочка, правнук схизматика-сотника, швыряет деньги на ветер, закатывая пирушки, угощая товарищей… Какая несправедливость!

Впрочем, и это можно было простить неоте-санному хаму. Ведь истинный шляхтич всегда великодушен и снисходителен к чужим недостаткам… Но панну Агнешку Краливскую простить было решительно невозможно!

Глава 22

Еще издали, увидев распахнутые ворота и собравшуюся у них толпу с крестами и иконами, Кривонос ахнул. Сердце его словно облилось кровью. Рухнула надежда – слабая, почти безумная, что лютый враг еще в замке, что заперся там, решив отсидеться, переждать осаду…

– Где он?! – диким голосом, в котором не осталось уже ничего человеческого, взревел атаман, осаживая Черта прямо перед грузным пожилым священником, стоявшим впереди всех. – Коли жить хочешь, говори быстро – где?!

Лицо попа посерело, руки, в которых был зажат большой деревянный крест, затряслись, но ответил он все же достаточно твердо:

– О ком говоришь ты, сыне? Ежели о князе Иеремии, то его нет ни в городе, ни в замке. Еще вчера утром покинул, со всеми людьми своими и с большим обозом…

Тигр, попавшийся в ловушку, не издал бы более страшного и безумного рыка. Бешено водил Кривонос по сторонам глазами, налитыми кровью, и те в толпе, кому не посчастливилось встретиться взглядом со страшным всадником, торопливо жмурились, беззвучно шепча молитвы. Яростно захрипел Черт, припав на задние ноги и замолотив передними по воздуху. Священник, сдавленно ахнув, еле успел отшатнуться, спасая свою голову.

– Сатана, истинный сатана… – всхлипнул кто-то, не вынеся смертного ужаса. – И конь такой же…

– На бога!!! – кое-как выдавил из себя Кривонос, каким-то чудом удерживаясь от полного безумства. – Скажи правду! Ты не обманываешь меня?! Проклятый Ярема ушел?!

– Стар я уже, сыне, чтобы поганить уста свои ложью! – с достоинством произнес святой отец, в котором обида пересилила страх. – Еще раз говорю: Ярема ушел из замка вчера утром. Поспешно ушел, словно удирал от кого-то. Ныне он уже далеко…

– А-а-а!!!

И снова жуткий пронзительный крик прокатился окрест, перепугав и взметнув с деревьев множество птиц. Кривонос, стиснув ладонями пылавшие виски, мертвым взглядом уставился куда-то вдаль.

– Да не кручинься так, батьку! В другой раз поймаем! – воскликнул казак на высокой белой лошади, подъехав вплотную к атаману. – Ты вели-ка лучше до замка швыдше[14] скакать, пока местная сволота оставшееся Яремино добро не растащила…

Хриплый одобрительный рев, вырвавшийся из множества глоток, заглушил и яростный зубовный скрежет Кривоноса, и легкий шипящий звук, с каким его кривая сабля покидала ножны. Розовый свет закатного солнца блеснул на полоске отточенной стали, и через долю секунды голова казака слетела с плеч. Ярко-алая кровь брызнула на белоснежную гриву; перепуганная лошадь понесла вперед, прямо в воротный проем, стоптав нескольких человек в толпе, не успевших отпрыгнуть. Какое-то время обезглавленный еще держался в седле, потом неуклюже завалился набок, шлепнувшись в дорожную пыль.

Потрясенно выдохнули казаки.

– За что?! – выкрикнул Лысенко, на всякий случай держась на безопасном расстоянии.

Кривонос вместо ответа рассмеялся. Сначала тихо, сдержанно, потом – все сильнее и сильнее… Он ухватился левой рукой за переднюю луку седла, чтобы не упасть, а тело его буквально корчилось, содрогаясь в приступах истеричного хохота.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… – пролепетал белыми от ужаса губами священник. – Пресвятая Богородица… Пречистая Дева… Вразуми, успокой… Смири сердце это гневное, крови жаждущее…

– Твоя правда, отче, крови я жажду! – вскинулся атаман, словно подстегнутый этими словами. – Напьюсь ее – тогда, может, и успокоюсь! Гей, хлопцы! Перевернуть весь город, от подполов до чердаков! Всю сволоту ляшскую, всех жидов, всех прислужников Яреминых, коих сыщете, – на майдан, к замку! Там суд свой устроим! А уж потом и скарб Яремин поделим! Ясно?! Добычей никого не обижу! Но покуда дело свое не кончим, в замок никто не войдет! Лютой смерти предам ослушников, своими руками на куски порежу! Все слышали?! Начинайте с богом!!!

***

Панна Агнешка, урожденная Краливская, на ту пору имевшая семнадцать с половиной лет от роду, пребывала в состоянии, которое правильнее всего описывает простонародная фраза: «Как обухом по голове». Кареглазая тонкобровая красавица брюнетка с нежным овальным личиком, обворожительными ямочками на щечках, стройной фигурой, добрым и великодушным нравом, к которому, однако же, примешивалось и упрямство, и некоторая стервозность, что свойственно многим дамам вообще, а полячкам – особенно, была растеряна, испугана и даже ошеломлена. Впрочем, по сравнению с почтенной матушкой своей, пани Катариной, она могла показаться образцом выдержки и спокойствия.

Привычный мир, в котором жилось так уютно и размеренно, где не приходилось ни о чем заботиться, ничего опасаться, рухнул в одночасье. Агнешка знала, конечно, что нехорошие люди, именуемые странными словами «запорожцы» и «гайдамаки», обитавшие где-то дальше к югу от их мест, почему-то издавна не любят поляков. Ни князя Иеремию, ни ее отца, пана Адама, ни прочих панов. Более того, они часто устраивали бунты, посягая на устоявшийся порядок вещей и законы Речи Посполитой! Она в детстве слышала имена Гуни, Остраницы, Бурляя и многих других бунтарей… Она слышала и о неблагодарных хлопах, которым не по нраву княжеские порядки в этом обширном краю… Но эти тревоги не могли надолго отвлекать ее от гораздо более приятных мыслей и беззаботных утех, а также и от дела. Поскольку пан Адам и пани Катарина, хоть и жили ни в чем не нуждаясь благодаря Богу и князю Вишневецкому, щедро платившему своему управителю, твердо верили, что праздность – мать всех пороков, и единственного ребенка (другие дети умерли в младенчестве) хоть и безумно любили, но не баловали. Будущая хозяйка дома обязана знать и уметь все, только тогда она должным образом проследит за прислугой! – таково было твердое правило матери, и Агнешке пришлось выучиться многому.

Ну а когда природа, превратив ее из нескладного ребенка в цветущую девушку, властно заявила о себе, она быстро нашла себе рыцаря, героя девичьих грез и ночных томлений. Это был молодой ротмистр Подопригора-Пшекшивильский. Стройный шатен с честным, мужественным лицом и тонкими аккуратными усиками поразил ее сердце сразу же, подобно пуле, выпущенной искусным стрелком. С этой минуты для нее не существовало других мужчин, особенно – непомерно хвастливого пана Беджиховского, усы которого, напротив, были чудовищной величины, да еще завиты в кольца и напомажены. Этот пан использовал каждый удобный момент, чтобы попасться ей на глаза и рассыпаться в комплиментах. Самому Беджиховскому они наверняка казались образцом красноречия и галантности, девушка же едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться в лицо незадачливому кавалеру: таким смешным и нелепым выглядел обладатель завитых усов на фоне ее Тадеуша…

Да, Агнешка совершенно искренне, со всей невинно-эгоистичной страстью молодой влюбленной девушки, записала молодого улана в свою безраздельную собственность. Сама мысль: «А вдруг он не любит меня?!» – даже не пришла ей в голову. Тем более что даже невооруженным глазом было видно: любит, да еще как! С тем большей силой, что разница в общественном положении фактически вырыла между ними ров огромной ширины и глубины…

Тадеуш был дворянином, да и богатством вроде не был обижен. Само собой, столь низменные вопросы никогда не занимали прелестную Агнешкину головку; просто она как-то случайно (именно случайно, упаси Боже, не специально, а что дверь была неплотно прикрыта, так отец виноват) подслушала разговор родителей. Матушка опасливо делилась сомнениями:

– Что-то зачастил к нам этот ротмистр с визитами, под любым предлогом так и норовит… ох, не к добру это! Хоть и лицом недурен, и хорошо воспитан, и имение большое, доходное… Но одна фамилия чего стоит! Подопригора-Пшекшивильский! Сразу видно – в роду были схизматики.

– Ну и что? – благодушно возразил пан Адам. – Тезка мой, воевода киевский, и тот – схизматик! Зато пан Тадеуш человек порядочный и в общении приятный, не то что этот шут и брехун Беджиховский! И на службе усерден, наверняка карьеру сделает…

– Вот когда сделает, тогда и посмотрим! – решительно заявила матушка. – А пока даже думать об этом не стоит. Кто ты и кто он?! Управитель замка князя Вишневецкого и какой-то ротмистр! Во всяком случае, доченька еще совсем молода, нечего спешить с замужеством.

Совсем молода?! У бедной Агнешки чуть слезы не брызнули. Ах, какие же все-таки эгоисты родители! Ей уже целых семнадцать лет! Глазом моргнуть не успеешь, как состаришься…

«Бежать тайком и обвенчаться! А там отец с матерью никуда не денутся, благословят…» – этот вариант был естественным и единственно возможным. Так, во всяком случае, думалось самой влюбленной панне. От одной мысли сладостной истомой сводило грудь и какое-то подозрительно приятное тепло разливалось внизу живота… Агнешка во всех подробностях представляла этот торжественный день (точнее, конечно, торжественную ночь). Она будто собственными глазами видела и себя, сгорающую от смущения, но непреклонно-гордую, и своего возлюбленного Тадеуша, обмирающего от счастья, растерянного, но такого сильного и надежного, и старичка ксендза в отдаленной сельской церквушке, венчающего их, и собственных родителей – сначала рассерженных, даже гневных, но потом заключающих блудных детей в крепкие объятия…

Не хватало только самой малости. Инициативу должен был проявить жених… точнее, кавалер. Агнешка, как подобало благовоспитанным девицам из хороших семей, скорее умерла бы от стыда, чем первой завела бы разговор об «увозе». А Тадеуш почему-то не спешил с предложением… Агнешка сначала спокойно ждала, потом начала испытывать нетерпение, потом просто-напросто рассердилась и стала использовать при встречах ехидно-язвительный тон, чего никогда прежде не было… Пан ротмистр выносил перепады ее настроения с истинно польской галантностью, мысленно перебрав все возможные причины, начиная с критических дней, но не догадавшись об истинной.

Поскольку его-то давно уже посещали мысли о тайном побеге и венчании… Однако что такая благородная, безупречно воспитанная панна, как Агнешка Краливская, сама страстно мечтает о том же самом – вот это в голову прийти никак не могло! Подопригора-Пшекшивильский слишком высоко вознес свою избранницу, считая ее хрустальным идеалом чистоты и целомудрия, при этом позабыв, что панна все-таки из плоти и крови и парить в сияющей вышине ей незачем. Ротмистр был абсолютно уверен: девушка будет страшно, смертельно оскорблена таким предложением, сочтет его непозволительной дерзостью, и тотчас же последует разрыв отношений. Этого он не хотел ни за что на свете! Поэтому дал себе слово, что будет молчать аки рыба. И сдержал его, к пущему огорчению и разочарованию панны…

Неизвестно, чем бы это закончилось. Может, и лопнуло бы в конце концов терпение у страдающей Агнешки, переступила бы она через стыдливость и накрепко привитые ей правила, дав волю языку (к неописуемому потрясению и такому же восторгу пана ротмистра)… Но тут как раз снова зашевелились эти нехорошие люди с низовьев Днепра. Причем, судя по испуганному виду отца и прочих княжеских приближенных, теперь устроенные ими беспорядки оказались очень серьезными.

Само собой, политика была для Агнешки, да и для подавляющего большинства тогдашних панночек, темным лесом вперемешку с китайской грамотой. Из-за чего началась смута, ее не интересовало. Равно как докатившиеся вести о разгроме под Желтыми Водами сначала авангарда войск коронного гетмана Николая Потоцкого, потерявшего в той битве своего сына, командовавшего тем самым авангардом, а потом, под Корсунем, – главных сил, ведомых самим паном коронным гетманом. Гораздо больше ее волновало, что Тадеуш, загруженный службой, почти перестал видеться с нею.

А потом – будто удар грома в ясную погоду, словно снег посреди жаркого лета… Внезапный приказ князя: срочные сборы и отъезд из замка. Неизвестно, куда, и неизвестно, на какой срок. Причем взяв с собою лишь необходимый минимум имущества.

Одно это могло бы потрясти до глубины души. Вот так, ни с того ни с сего… Даже если бы сборы были долгими и неспешными, и то такая головная боль: что именно понимать под «необходимым минимумом»?! Да еще если речь идет о женщинах, тем более – благородных! Впору умом подвинуться, напряженно решая: что велеть брать с собою, а что оставить… Особенно если учесть, что женщине требуется гораздо больше одежды и белья, чем мужчине! К тому же любая пани или панна просто не может обойтись без великого множества вещей, на которые ни один мужчина и внимания не обратит, пренебрежительно именуя их «бабскими причиндалами»!

А тут на сборы дали три часа. Матка Боска! Всего три часа!!! Да какая женщина это вынесет?!

Тем более ей накануне поручили присматривать за странной московитянкой, которую доставил в замок отряд разведчиков, возглавляемых Тадеушем. Вместе с еще более странным паном из той же Московии… Точнее, поручили служанкам, конечно, но княгиня четко указала: главной в этом деле будет она, Агнешка. Значит, в случае чего с нее и спрос. Княгиня Гризельда была достойной женой князя Иеремии и стиль его руководства подчиненными всецело одобряла, хоть вела себя, разумеется, куда спокойнее и мягче… Но при необходимости могла и наказать, причем сурово. Так что пренебрегать ее поручением, больше похожим на приказ, не следовало. Агнешке это было ясно как «Отче наш».

Ночь не принесла ни прохлады, ни тишины, ни мира. Слишком много костров пылало на площади, и слишком много крови пролилось.

Кривонос, почти трезвый, несмотря на чудовищное количество выпитого, сидел, скрестив ноги, на ступенях костела, сжимая правой рукой саблю, а левой – кубок, который непрерывно наполнял джура. Неподалеку примостился Лысенко, озиравший пустыми осоловевшими глазами картину уничтожения. Губы Вовчура кривились в какой-то доброй улыбке, словно то, что он видел, доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие.

– Не берет, проклятая! – чуть не всхлипнул Кривонос, залпом опрокинув очередной кубок. – Будто и не горилка это, а водица! Ей-богу, проклятый шинкарь ее водой разбавил! Где этот чертов жид?! Подать сюда, немедля! Я из его, песьего сына, христопродавца, спины ремней нарежу!

– Успокойся, батько! – хохотнул Вовчур. – Уже нарезали, и на них же повесили собаку. Во-он он висит, видишь?

– Где? – тупо вытаращился атаман, отставляя кубок в сторону. Джура – здоровенный казак, голый по пояс, мускулистое тело которого лоснилось от жара и пота, тихо вздохнул. И, наполняя кубок вновь, не удержался, спросил, хоть и с дрожью в голосе:

– Батьку, может… хватит? Ведь наутро будет так погано…

– Так то наутро! – равнодушно отозвался Кривонос. – А пока еще ночь, и душа болит… Гей, Вовчуре! А который из них тот шинкарь? Там же шибеников[15] этих… до такой-то матери…

– Да второй слева, батьку! Вспомни, еще баба его у тебя в ногах валялась, причитала: муж мой, дескать, никогда церквей в аренду не брал, православных не обижал и не обманывал, честный человек, никто о нем худого слова не скажет…

– Вроде припоминаю… – наморщил лоб Кривонос. – Хотя нет… Их же тут было… А я что?

– А ты ее сапогом прямо по харе и отдал хлопцам. Они как раз двух панночек притащили. Вон в том доме хоронились, в подполе. Думали, не найдут… Визгу подняли те ляшки с жидовкой, аж в ушах засвербело! А ты во весь голос: «Други мои, вот вам три бабы! Бог, известно, троицу любит. Так с богом же!!!» Ну и… Не маленький, сам понимаешь. Отвели душу хлопцы, аж жутко было глядеть!

– Тьфу ты, черт! – Атаман скорчил такое выражение лица, одновременно свирепое и растерянное, что Лысенко чуть не прыснул со смеху. – Вроде и не пьяный совсем, а ни хрена не помню! Что за горилка?! Может, шинкарь-христопродавец какой дряни туда намешал, кроме воды? Дурману али еще чего? Ну-ка, а вот так…

И он залпом опрокинул кубок. Джура покачал головой, но ничего не сказал.

– Горе твое слишком сильное, батьку… – вздохнул Вовчур. – Вот потому и горилка тебя не берет. А на жида не греши, добрая была горилка, без обману. Может, и зря его закатували. Ну да ладно, Бог на том свете разберется!

– Разберется… – мертвым, глухим голосом подтвердил Кривонос.

Глава 23

Мысль, что надо поправить свои денежные дела старым как мир способом – жениться на богатой, давно угнездилась в голове пана Беджиховского. Но сделать это было не так-то просто. Поскольку его избранница помимо богатства должна была не только отвечать всем моральным требованиям, предъявляемым к кандидаткам на ношение прославленной фамилии, уходящей в глубину веков, но и быть настоящей красавицей! На меньшее пан Беджиховский, если и слышавший слово «скромность», то только очень давно и самым краем уха, не соглашался.

Поэтому кандидатуры вдовушек, коих в Лубнах и его окрестностях насчитывалось преизрядное количество (а как же им не взяться, если бесконечные стычки с казаками и татарами уносили в могилу множество мужчин), были отвергнуты им сразу и безоговорочно. Во-первых, не невинные девицы! Во-вторых, придирчивый взгляд пана Беджиховского сразу отыскивал изъяны: одна тощая, как скелет, другая, напротив, слишком полная, у третьей бородавка на подбородке, а у четвертой волосы редкие… Потенциальный жених, искренне считавший себя земным воплощением Аполлона, был согласен идти под венец только с земною же Венерою. В-третьих, богатыми (в строгом смысле этого слова) их можно было назвать лишь с большой натяжкой. Да, у многих вдовушек есть кое-какой капиталец, а кто-то еще владеет имением с полусотней душ… но разве этого достаточно, чтобы с гордостью заявить позеленевшим от зависти подружкам: «А я выхожу замуж за самого пана Юрека Беджиховского!» Словом, поиски продолжались, но не приносили желаемого результата. Пан Беджиховский приуныл было, решив, что желаемое можно сыскать только в Киеве, а то и в более дальних городах – Львове, Кракове, Варшаве. Как вдруг его взгляд упал на панну Агнешку Краливскую. Сверкнула молния, громыхнул раскатистый гром, ноги вросли в землю, сжалось сердце и сладко заныло в паху… Одним словом, пан понял: «Вот она!!!»

Девушку он много раз видел и раньше, конечно, но потенциальная невеста с почти плоской грудью, узкими бедрами (худобу которых не могли скрыть даже пышные юбки) и костлявым бледным личиком, напряженно-испуганно смотрящая по сторонам с таким выражением, будто вот-вот расплачется, не привлекла его внимания. Даже бесспорные факты наличия невинности и очень хорошего приданого (дочь управляющего княжеским замком как-никак!) не могли заменить отсутствующую красоту. Так что не судьба ей называться пани Беджиховской… А потом, через весьма краткое время, природа решила, что пора бутончику распускаться, сиречь жестоко комплексующему из-за невзрачной внешности гаденькому утенку превращаться в красавца лебедя… точнее, в красавицу лебедь. Что она с удовольствием и сделала, заставив пана Беджиховского сначала остолбенеть, а потом завопить во всю глотку: «Идиот!!!» Мысленно, разумеется.

Как он мог так опростоволоситься! Подумаешь – плоскогрудая, узкобедрая, с испуганными глазами! Подождал бы немного, всех-то забот! Жена все равно стала бы такой же красавицей, а ее денежки давно принадлежали бы ему как законному супругу! Ну, ничего, это не беда. Всего лишь досадная задержка… Вот теперь надо ковать железо, пока горячо!

И пан Беджиховский принялся за «ковку», ничуть не сомневаясь в успехе. Поскольку, как все самодовольные болваны, искренне считал себя неотразимым красавцем и кладезем всех достоинств.

Тем сильнее было его разочарование. А также – ненависть к проклятому выскочке Подопригоре-Пшекшивильскому и будущей пани (похоже, все к этому идет!) Агнешке Подопригоре-Пшекшивильской…

…А потенциальная пани Подопригора-Пшекшивильская, ехавшая в одной повозке со странной московитянкой, вверенной ее попечению, и наравне с ней жестоко страдавшая от тряски, пыли и страха, пыталась найти ответы на целую кучу вопросов, терзавших ее прелестную головку. И заодно разобраться в таком же количестве незнакомых доселе чувств, растревоживших ее горячее сердечко.

А вопросы эти и чувства были такими, что недалеко и до умопомешательства. Ну а мысль, что даже куда более опытной женщине пришлось бы на ее месте нелегко, являлась слабым утешением.

И, кроме того, угрызения совести были просто нестерпимыми. И от стыда жарко пылали щеки…

Панна Агнешка изо всех сил пыталась убедить себя, что ее сердце отдано одному Тадеушу. Что никакой другой мужчина не стоит даже мизинца бравого ротмистра… то есть уже полковника! К тому же поменявшего фамилию, чтобы лишний раз угодить будущей теще! Не зря матушка, несмотря на весь ужас их нынешнего положения, нашла и время, и желание намекнуть дочери: приглядись, мол, к окружающим кавалерам, пора уже и о замужестве думать. Достойных людей много… взять хотя бы полковника Пшекшивильского-Подопригорского! Такой славный и пышный пан, красив, хорошо воспитан, богат и уже карьеру сделал, несмотря на молодые годы! Сам пресветлый князь ему благоволит, им доволен, да и первый княжеский советник, этот странный пан московит – тоже… Словом, открыто дала понять, не нарушая правил приличия: доченька, мы про твои сердечные тайны знаем, не думай, что родители совсем уж глупые да слепые. Против пана Тадеуша ничего не имеем! Обрадуй его, пусть просит твоей руки при первой же удобной возможности.

Ох, матушка, матушка… Лучше бы промолчала! Особенно – про «странного пана московита»…

…Ну а порученная заботам Агнешки Анжела, находясь примерно в таком же смятении чувств, только по совершенно другим причинам, в это время настойчиво рылась в памяти, пытаясь сообразить: не наделала ли она непростительных глупостей. Которые могут оказать медвежью услугу и ей, и ее любимому мужчине… Ну да, красавица блондинка влюбилась! По уши. Насмерть.

На двадцать третьем году жизни наконец-то пришла настоящая любовь…

Прошлое у Анжелы, несмотря на молодость, было весьма бурным, поскольку на все, связанное с интимными вопросами, она смотрела просто. Захотела – переспала. Имеет право, совершеннолетняя, слава богу! А кому не нравится – их проблемы… Родители, всю жизнь проработавшие в каком-то НИИ, трогательно-смешные в своей поистине интеллигентской непрактичности, и одновременно – раздражающие ханжеской отсталостью и дремучестью, лишь ахали и заламывали руки. Подумать только, в нашей семье – и ТАКОЕ выросло!!! Такая хорошая девочка была, умница, отличница, никогда с дурными компаниями не связывалась, столько хороших книг прочитала, престижный вуз окончила… и вдруг! Словно дьявол вселился. Вместо того чтобы идти по стопам родителей, поступить в аспирантуру, защитить диссертацию и вообще – посвятить жизнь науке, прыгает из постели в постель, вот-вот станет чьей-нибудь содержанкой! Какой позор! Драть надо было…

У Анжелы хватало то ли ума, то ли жалости не открывать им всей правды. В том смысле, что не «станет», а давно уже стала. Иначе на какие шиши она снимала бы шикарную «двушку» с евроремонтом, хоть и на самой окраине? Бедные предки имеют представление, сколько это стоит? А шмотки из бутиков, фирменная косметика, все прочее, необходимое современной женщине?.. Э-эх, что с них взять, с пережитков социализма?.. Небось свято верят, что все это можно себе позволить на зарплату секретарши!

Вообще-то «папик», он же хозяин фирмы, где она официально числилась «секретарем-референтом», но ни разу не появлялась, был уже немолод. И отрастил солидный животик, который обычно называют «пивным». И мышцы его были дряблыми, и изо рта неприятно пахло… Зато денег – хоть отбавляй! Само собой, на фоне по-настоящему крутых бизнесменов, он мог выглядеть нищим, но Анжеле, выросшей в доме, где считали каждый рубль, казался чуть ли не Крезом. Во всяком случае, для начала сойдет, а там посмотрим.

Никакой любовью тут, конечно, и не пахло, и «папик» был достаточно умен, чтобы это понимать, но вполне довольствовался ее внешними проявлениями. А Анжела все-таки была искренне благодарна ему: за то, что вытащил из ее круга, дал возможность жить отдельно от родителей (она их любила, но постоянно находиться под одной крышей было уже невыносимо), достаточно щедр… А главное – безропотно оплачивает конную секцию, хоть порой добродушно ворчит, что вся постель пропахла лошадьми! За одно это можно было простить и его пивной животик, и дурно пахнущий рот, и интимные фантазии, почерпнутые из порнофильмов с садомазохистским уклоном…

Лошадей Анжела любила безумно. Откуда взялась такая страсть у потомственной горожанки, долгое время видевшей их только на картинках или по телевизору, никто объяснить бы не мог. Но еще в детстве она со слезами просила купить ей «лошадушку», клянясь, что сама будет рвать для нее травку и ухаживать за ней. А на вполне резонный вопрос матери: «Где мы ее поселим?» – уверенно ответила: «На балконе!» Получив же спокойный и вежливый отказ с подробным разъяснением, почему это невозможно, долго и безутешно плакала. Потом, повзрослев, мечтала ходить на занятия в Битцевский комплекс, но у родителей не было денег даже на это… И вот теперь мечта стала реальностью, приведя Анжелу в какой-то истерический восторг.

Поэтому, не испытывая к «папику» ничего, хоть отдаленно подходящего под определение «любовь», она дала слово вести себя порядочно. В смысле, не изменять ему, поскольку это было бы уже самым натуральным свинством… И держала это слово долго, вплоть до того дня, когда они вдрызг разругались. По какой причине началась ссора, Анжела уже и не могла точно припомнить. Скорее всего, как это случается в девяноста девяти процентах семей, причем самых что ни на есть законных и любящих, из-за совершеннейшего пустяка. И, как это чаще всего бывает, каждая сторона постаралась больнее ужалить противоположную, не стесняясь в выражениях…

Во всяком случае, «папик», сексуальные и финансовые возможности которого были подвергнуты осмеянию, посчитал себя смертельно обиженным. Если бы он как раз в то утро не собирался отбыть в давно запланированную загранпоездку, Анжеле влетело бы по первое число. Вместо несильных шлепков ладонью, к которым она давно привыкла, могла бы получить полновесную порку… Но – пронесло. Хоть фирмач разъярился по-настоящему, хоть руки чесались вразумить «неблагодарную нищую стерву», время уже поджимало, водитель ждал у подъезда, чтобы везти в аэропорт… Поэтому «вразумление» пришлось отложить на декаду – именно столько времени «папик» планировал отсутствовать.

– Мы еще вернемся к нашему разговору! – со зловещей ухмылкой пообещал он. – Советую хорошенько подумать, как ты будешь просить прощения! Что-то стала забывать свое место… Гляди у меня! Да мне стоит только свистнуть, другая шлюха мигом сбросит трусики! Тебе, вижу, хорошая жизнь надоела? По хрущевке с предками соскучилась? Может, желаешь к ним в институт, за копейки горбатиться? Или уж сразу – в Химки, на обочину…

Дверь громко хлопнула. Анжела сначала неподвижно сидела, уставившись в одну точку, будто окаменев, потом рыдала и билась в истерике, а после…

После она вспомнила, что испокон веку все женщины самой страшной и болезненной местью считали измену. Причем чем «ниже» при этом было «падение», тем сильнее и удачливее получалась месть.

С точки зрения Анжелы, наставить рога «папику» с полуграмотным нищим арабом – это было бы самое «то». А приняв решение, медлить она не стала.

Звонок знакомой девчонке из турагентства – и мигом нашлась горящая путевка в Хургаду. Ее, правда, настойчиво пытались уговорить на Шарм-эль-Шейх, но Анжела, помня, что Хургада считается менее престижным курортом, следовательно, «месть» будет более сильной, отказалась.

Потом – визит в салон, специализирующийся… ну да, на специфических «тонких работах». В результате ее лобок украсился игриво подмигивающей кошачьей мордочкой. Анжела резонно рассудила, что и без того горячие арабские мужики, увидев этакое произведение интимного искусства, буквально слетят с катушек. Месть получится особенно… э-э-э… впечатляющей.

И незадолго до полуночи, пройдя все формальности, она уже сидела в салоне 757-го «Боинга». Точнее, просто в салоне, поскольку в самолетах, как подавляющее большинство женщин (не обязательно только блондинок), абсолютно не разбиралась. Самолет – это же не мужик! Вот в них…

Появившийся чуть позже сосед включил в ее мозгу не просто звонок – самую настоящую сирену. Всем своим существом Анжела вдруг поняла: это Он! Не «мальчик», не «мужчинка», не «мужик». А Мужчина. С большой буквы. В присутствии которого даже самая оголтелая феминистка вдруг призадумается: а на кой черт мне этот феминизм сдался?!

Поняла и почувствовала сразу, без всяких объяснений… да и какие объяснения тут могут быть? Такие вещи происходят автоматически, на уровне подкорки… Мужчина как мужчина, ничем не примечательный. Чуть выше среднего роста, хорошо сложен. Одет скромно, но опрятно… Обычный мужчина, самый обычный! Но!!! Но, черт возьми, что-то в нем есть! Будто какие-то невидимые флюиды вокруг струятся, маня и завораживая. Обручального кольца на пальце нет… а след-то на загорелой коже имеется! И чем-то расстроен, хоть очень хорошо это скрывает. А-а-а, неужели товарищ по несчастью? В смысле – жертва семейного скандала? Так это просто превосходно!

Поскольку первый, самый сильный, порыв яростного гнева на «папика» уже схлынул, Анжела запоздало спохватилась еще в аэропорту: так ли обязательно мстить обидчику именно с арабами? Все-таки надо иметь какое-то самоуважение… Она же не дешевая подстилка! («Дорогая, дорогая!» – ехидно уточнил внутренний голос, но Анжела сразу послала его очень далеко и очень грубо). Со «своим» все-таки лучше и спокойнее. Теперь же она утвердилась в этой мысли. Вон он, кандидат в мстители, – рукой подать… И к тому же… ах, прямо ноги раздви… в смысле, слабеют, и дыхание перехватывает. ТАКОЙ мужчина!

Увы, случился облом… С искусством опытной соблазнительницы Анжела перепробовала все приемы, прежде действовавшие быстро и безотказно. Но попутчик оставался невозмутимым. Отвечал вежливо, но в его тоне так и слышалось: «Девочка, милая, неужели не понимаешь – не до тебя мне? Отвали, будь любезна!» Красавица блондинка, жестоко разочарованная и уязвленная, отвернулась, вжавшись в спинку сиденья. Впору было разреветься от жгучей обиды.

«Все-таки козлы они, эти мужики…» – мелькнула мысль перед тем, как самолет начал разгон…

А потом как-то незаметно навалилась дремота. Анжеле снился красивый, возбуждающий сон: три прекрасных принца восточной наружности, яростно ругаясь друг с другом, спорили, кто из них достоин взойти на ложе с этой белотелой и светловолосой богиней. После долгой и напряженной дискуссии было решено: «доступ к телу» получит тот, кто одарит белокожую пери с наибольшей щедростью…

В тот момент, когда «пери», буквально заваленная драгоценными камнями, золотыми браслетами, цепочками, заколками для волос, умопомрачительными платьями, отрезами самых дорогих тканей, серебряными тазиками и кувшинами для умывания, веерами из слоновой кости и прочим имуществом, напряженно решала, кому же из этой троицы отдать предпочтение, раздался какой-то странный, немного неприятный звон. И чудесная картина начала тускнеть, расплываться…

«Ну, решай же скорее! А то гляди… люди южные, горячие… Дождешься, что все трое сразу!» – опять съехидничал внутренний голос.

Разозленная Анжела снова хотела послать его… но не успела. Потому что проснулась в незнакомом месте. Рядом с незнакомым мужчиной.

Точнее, со знакомым! С тем самым попутчиком… Которого, кажется, звали Андреем.