История Мексиканской революции. Том III. Время радикальных реформ. 1928–1940 гг.

Однако для многих делегатов кандидатура Саенса была неприемлемой, так как он являлся протестантом (а значит, по расхожему мнению, агентом США) и консерватором. К тому же делегатов на съезд фактически отбирали губернаторы штатов, большинство которых были на стороне Кальеса. Тем не менее к началу съезда 21 из 31 региональных делегаций высказалась в пользу Саенса, поскольку многие думали, что так же считает и Кальес[88]. За Ортиса Рубио, по оценкам прессы, были 6 делегаций. Портес Хиль рекомендовал делегатам своего штата Тамаулипас предварительно не высказываться в пользу того или иного кандидата[89].

Однако сам Кальес в конце февраля уже твердо встал на сторону Ортиса Рубио, и оргкомитет неожиданно заявил, что будет допускать на съезд только те партии, которые зарегистрированы в соответствии с законом. Под этим предлогом оргкомитет старался не допустить к участию в съезде независимые рабочие и крестьянские организации, и большинство делегатов оказались профессиональными военными и политиками, абсолютно лояльными Кальесу.

Неудивительно, что в день открытия съезда несколько региональных организаций (в том числе и из Тамаулипаса) заявили, что поддерживают уже не Саенса, а Ортиса Рубио.

3 марта Саенс сделал заявление для прессы, в котором обвинил председателя оргкомитета съезда Тревиньо в том, что тем делегатам, которые стоят за него, отказывают в признании полномочий[90]. К тому же, по мнению, Саенса, на всех делегатов съезда оказывалось серьезное давление, чтобы заставить их голосовать за Ортиса Рубио. Саенс пригрозил, что уйдет со съезда, который превратился в «фарс».

Тревиньо все обвинения в свой адрес отверг. Съезд оказался на грани срыва. Но 4 марта, как нельзя более кстати, пришло известие о начале мятежа генералов-обрегонистов. Практически все они были друзьями Саенса. На съезде стали открыто называть Саенса предателем, и он, похоже, всерьез опасался за свою жизнь: некоторые делегаты были вооружены. Кальес позвонил из Мехико Тревиньо и рекомендовал ему срочно свернуть съезд, выбрав перед этим кандидата в президенты. Обсуждение же программных документов фактически не состоялось. Председателем руководства партии (комитета из 7 членов) быстро избрали Тревиньо, который был правой рукой Кальеса в стране.

В этих чрезвычайных условиях во имя единства «революционной семьи» Саенс уже 4 марта снял свою кандидатуру, и Ортис Рубио был единогласно утвержден как кандидат на пост президента от НРП.

Влияние Кальеса на новую единую и квазигосударственную партию Мексики проявилось в том, что ему был вручен членский билет за номером один. Сразу же после основания партии ее руководство стало потихоньку насаждать во всех штатах региональные комитеты, которые должны были со временем заменить местные региональные партии – члены НРП.

Через 4 месяца после основания НРП контролировала 5000 органов местной власти, имела 280 региональных комитетов во всех штатах[91].

В начале 1929 года подавляющее большинство мексиканских партий, которых насчитывалось около 1000, либо вошло в НРП, либо находилось под прочным контролем местных властей. Пользуясь обстановкой, Кальес решил нанести смертельный удар по единственной общенациональной партии, которая находилась в открытой оппозиции властям, – Коммунистической партии Мексики.

Формально в коммунистическую партию входили не так уж и много членов – около тысячи, однако видные коммунисты играли главенствующую роль в ряде ключевых крестьянских, рабочих и творческих организациях. Так, Национальной крестьянской лигой, в которую входили около 300 тысяч человек, руководил коммунист Урсуло Гальван. С учетом того, что лидерами компартии были выдающиеся мексиканские художники с мировым именем, Диего Ривера и Давид Альфаро Сикейрос, коммунисты были властителями дум студенчества и творческой интеллигенции.

В рабочем движении во время президентства Кальеса у компартии дело обстояло не так хорошо, потому что руководство КРОМ всеми средствами – от увольнения до физического уничтожения – препятствовало тому, чтобы коммунисты избирались в руководство местных профсоюзов. Тем не менее в самых крупных независимых профцентрах страны, например в профсоюзе железнодорожников, позиции коммунистов были также очень сильны. Наконец, на стороне компартии был престиж СССР, пользовавшегося в те годы невероятной популярностью среди трудящихся масс Мексики.

На протяжении всех 20-х годов влияние компартии непрерывно возрастало. И особенно сильно это проявилось как раз в 1928 году. Уже весной этого года во время обострения предвыборной борьбы Обрегон фактически начал демонтаж КРОМ, из которого стали выходить отдельные профсоюзы, не боявшиеся теперь репрессий со стороны властей. Убийство Обрегона придало этому процессу лавинообразный характер. Пропорционально упадку КРОМ возрастало влияние на профсоюзное движение именно коммунистов, которые всегда были ярыми противниками Моронеса и его «группы действия».

Отношения компартии с мексиканскими властями также были, пожалуй, уникальными для того времени в несоциалистическом мире. Коммунисты поддержали Обрегона во время мятежа де ла Уэрты в 1923 году, в том числе и формируя из «своих» аграрных лиг вооруженные отряды. После этого Обрегон относился к компартии весьма благосклонно и в качестве ответного жеста установил дипломатические отношения с СССР. Интересы компартии и Обрегона в аграрном вопросе совпадали: и Обрегон, и Национальная крестьянская лига стояли за продолжение аграрной реформы.

Когда Кальес стал президентом, его отношения с коммунистами резко ухудшились, так как он с помощью полиции и армии подавлял независимые профсоюзы и любую конкуренцию КРОМ в рабочем движении. Именно КРОМ спровоцировал в 1926 году кризис в отношениях между Мексикой и СССР, который привел к отзыву первого советского полпреда Пестковского, обвиненного кромистами в поддержке коммунистического движения в Мексике. Тем не менее компартия поддержала правительство в борьбе против церкви, и вооруженные отряды во главе с коммунистами принимали участие в боевых действиях против «кристерос». Уже в то время (1926–1927 годы) Кальес попытался разоружить отряды местных крестьянских лиг, но восстание «кристерос» помешало ему это сделать.

В 1927 году, когда Кальес повернул в сторону тесных отношений с США и фактически отказался от аграрной реформы, отношения между коммунистами и президентом обострились до предела. Компартия именовала Кальеса не иначе, как «лакей» или «наймит» американского империализма[92]. Власти в ответ, по сути, блокировали работу возглавляемой коммунистами Антиимпериалистической лиги, пытавшейся объединить народы Латинской Америки в борьбе против империализма США.

На выборах 1928 года коммунисты поддержали Обрегона как представителя национально-ориентированной буржуазии (в отличие от ориентированного на США Кальеса) и как единого кандидата революционных сил перед лицом реакции[93]. Соответственно, коммунисты осудили и убийство Обрегона, возложив ответственность за него на клерикально-помещичьи круги, за которыми стоял американский империализм[94]. Тем более что у Риверы и Сикейроса были с Обрегоном дружеские отношения, а это в условиях мексиканской политической традиции играло отнюдь не последнюю роль.

Политика коммунистов по установлению союза с прогрессивной национальной буржуазией до конца 1928 года вполне отвечала и генеральной линии Коммунистического интернационала (КИ). По терминологии Коминтерна Мексика относилась к категории «колониальные, полуколониальные и зависимые страны», что было абсолютно верно, если учесть практически тотальное господство иностранного (прежде всего американского) капитала[95] в экономике страны. Соответственно, с точки зрения Коминтерна такие страны находились на этапе буржуазно-демократической революции под руководством антиимпериалистически настроенной национальной буржуазии[96]. Задачей коммунистов было в этом случае помогать такой буржуазии в борьбе против внешнего империализма. Сотрудничество с Обрегоном как вождем национальной буржуазии Мексики прекрасно вписывалось в эту стратегию.

Что касается политики коммунистов по отношению к другим отрядам рабочего движения, то Коминтерн ориентировал свои партии на единый фронт с социал-демократически настроенными рабочими. Именно поэтому коммунисты пытались все время договориться с КРОМ, несмотря на явную враждебность руководства последнего.

Однако с конца 1927 года Коминтерн переходит в своей стратегии и тактике абсолютно на новые позиции, что с некоторым опозданием сказалось и на мексиканских коммунистах. Сейчас принято именовать эту смену вех Коминтерна «левацким загибом», которым руководил Сталин и который чуть ли не привел к торжеству нацизма в Германии. Дело обстояло, как представляется, совсем не так.

В конце 1927 года партия Гоминьдан в Китае (то есть национально-ориентированная буржуазия) обрушила на компартию чудовищные репрессии. Коммунисты оказались к ним фактически не готовы, так как по рекомендации Коминтерна входили в Гоминьдан на правах коллективного члена и никакой самостоятельной политики не вели[97]. Примерно в то же время от сотрудничества с коммунистами отказались британские (социал-демократические) профсоюзы. В Германии социал-демократы предпочли единому фронту с коммунистами участие в правительственной коалиции с буржуазными партиями, монетаристская политика которых и привела страну к кризису и обеспечила приход Гитлера к власти.

Получалось, что коммунисты во всех странах добровольно подчинялись либо национальной буржуазии, либо социал-демократическим партиям в рамках «единого фронта», но не приобретали взамен никакого влияния, а наоборот, подвергались гонениям со стороны своих «союзников».

Под влиянием абсолютно негативного опыта стратегии «единого фронта» VI Конгресс Коминтерна принял в августе 1928 года новую программу КИ и полностью изменил стратегию мирового коммунистического движения. Новая линия Коминтерна получила название «класс против класса». По сути, теперь коммунисты должны были сплачивать массы рабочих, крестьян и прогрессивной буржуазии только под своим руководством на основе программы компартии. Тактика «единого фронта» ценой отказа от собственных принципов и организационной независимости отменялась. Социал-демократически настроенных рабочих следовало убеждать переходить в ряды коммунистов, что предполагало борьбу против руководства социал-демократических партий.

В зависимых странах теперь именно коммунисты должны были возглавить буржуазно-демократические революции, привлекая под свои знамена рабочих, крестьян и интеллигенцию. Эти революции должны были быстро перерастать в социалистические и завершаться установлением советской власти.

Коренную смену стратегии Коминтерна в Москве воочию наблюдал один из лидеров мексиканских коммунистов Давид Альфаро Сикейрос, которого еще в конце 1927 года пригласили для участия в праздновании 10-летия Октябрьской революции и в качестве делегата IV Конгресса Профинтерна[98]. В это же время в Москве находился и Диего Ривера.

Отношение к себе Кальеса Сикейрос почувствовал сразу же после того, как ступил на берег родины в порту Веракрус. Его задержали и препроводили в тюрьму. Вскоре Сикейроса выпустили, но он правильно понял сигнал: правительство демонстрировало, что готово пойти на любые меры, если коммунисты перейдут в открытую оппозицию властям.

Тем не менее компартия активно взялась за дело. Сикейросу удалось организовать профцентр горняков в штате Халиско, очаге восстания «кристерос», а вскоре на его базе и единый профцентр штата, стоявший на коммунистических позициях. Сикейрос отмечал: «Профсоюзный и политический контроль над рудниками штата Халиско находился в наших руках»[99].

Пленум руководства компартии в сентябре 1928 года принял решение на фоне развала КРОМ создать новый единый профцентр трудящихся Мексики – Мексиканскую унитарную профсоюзную конфедерацию (испанская аббревиатура КСУМ)[100]. На правах оргкомитета был учрежден Комитет содействия рабочему единству, к которому присоединились ряд автономных профсоюзов, транспортники, ВКТ (стоявшая на анархистских позициях) и Национальная крестьянская лига. В сентябре коммунисты создали Комитет пролетарской защиты, с целью не допустить перерастания борьбы правительства против КРОМ в борьбу против рабочего движения как такового. В программе Комитета, в частности, говорилось об очищении профсоюзного движения от соглашателей и агентов правительства. В декабре 1928 года Комитет обратился к упоминавшемуся выше 6-му конгрессу КРОМ с предложением об единстве действий. Но Моронес, все еще считая, что Кальес не даст КРОМ в обиду, отказался обсуждать предложение.

Однако основную опасность для Кальеса представляло решение коммунистов создать массовый рабоче-крестьянский блок для самостоятельного участия в выборах 1929 года. До этого, как уже отмечалось выше, коммунисты поддерживали на президентских выборах представителя властей. За основу коммунисты взяли уже существовавшую в штате Веракрус при поддержке тамошнего губернатора Техеды Революционную партию «Рабоче-крестьянский союз».

Коммунисты осудили избрание временным президентом Портеса Хиля, которого, в общем, правильно считали ставленником Кальеса, а также правой части национальной буржуазии. Вторая часть оценки вряд ли была справедливой. Однако если предположить, что Портес Хиль был марионеткой Кальеса, то и она была верной: ведь сам Кальес в 1927–1928 годах не без влияния Морроу действительно сильно «поправел». К тому же коммунисты подозревали, что Портес Хиль хочет ликвидировать не только КРОМ, но и профсоюзное движение как таковое.

Сейчас многие исследователи считают такую жесткую линию коммунистов сектантством, но представляется, что компартия была права. Деятели революции 1910–1917 годов, накопив огромные богатства и приобретя власть, не были заинтересованы в дальнейших реформах и действительно переходили на консервативные, охранительные позиции. Не зря Кальес в 1927 году фактически приостановил аграрную реформу и пытался разоружить крестьян. Портес Хиль стоял за продолжение аграрной реформы лишь потому, что опасался военного мятежа, от которого правительство должны были защищать получившие землю крестьяне.

В сентябре 1928 года пленум Национального комитета КПМ окончательно определил, что буржуазия предала революцию и продолжать преобразования должны рабочие и крестьянские массы под руководством самой компартии.

Из этого плавно вытекал вывод о необходимости образования собственного политического блока в противовес НРП – единого блока буржуазии (то есть «класс против класса»). Рабоче-крестьянский блок должен был организовать в Мексике социалистическую революцию и установить рабоче-крестьянскую республику Советов. Такая программа не могла не восприниматься Кальесом и НРП как открытый вызов в борьбе за власть. К тому же коммунисты стремились к роспуску органов исполнительной и законодательной власти и замене их Советами[101]. Должна была быть ликвидирована и регулярная армия (как опора буржуазии). Вместо нее коммунисты предлагали создать народное ополчение.

Программа КПМ была воспринята Кальесом как стремление свергнуть существующий строй. В этих условиях правящая элита решила фактически ликвидировать компартию, не гнушаясь и физическим устранением ее наиболее активных членов.

В конце декабря 1928 года КПМ, Комитет содействия рабочему единству, Комитет пролетарской защиты и Национальная крестьянская лига раздельно опубликовали манифесты о созыве в конце января 1929 года Ассамблеи рабоче-крестьянского единства[102]. На этой ассамблее предполагалось организовать рабоче-крестьянский блок и выдвинуть единого кандидата в президенты.

Таким образом, это действительно был прямой вызов Кальесу, предложившему почти в то же самое время всем «революционным» силам объединиться в НРП. Правительственная пропаганда стала именовать коммунистов «контрреволюционерами» и агентами иностранной державы (СССР).

За пропагандой вскоре последовали и более конкретные действия. 10 января 1929 года вечером на улице Мехико был убит двумя выстрелами член руководства компартии Мексики молодой кубинский эмигрант Хулио Антонио Мелья[103]. Скорее всего, само убийство совершили агенты кубинского диктатора Мачадо. Однако то, как мексиканская полиция расследовала это покушение, не оставляло сомнений в отношении властей к КПМ. Мелья шел по улице со своей возлюбленной фотографом Тиной Модотти, и мексиканская полиция сразу выдвинула версию об убийстве на почве ревности. Прессе передали откровенные фотографии Модотти, которые должны были представить ее женщиной легкого поведения и скомпрометировать тем самым и убитого Мелью[104]. Высказывалась и версия ограбления.

11 января тело Мельи перевозили из больницы Красного Креста в больницу имени Хуареса. Несколько сотен коммунистов и сочувствовавших под красными флагами решили сопровождать убитого товарища. Однако полиция жестоко разогнала манифестацию.

Коммунисты, тем не менее, не отреагировали на убийство одного их своих руководителей так, как хотел бы Кальес: компартия не дала спровоцировать себя на массовые беспорядки. Напротив, была объявлена компания по массовому призыву в партию. Ответственность за смерть Мельи компартия возложила на кубинское правительство диктатора Мачадо, являвшееся «марионеткой Уолл-стрита»[105].

Ассамблея рабоче-крестьянского единства собралась в Мехико 26–30 января 1929 года. В ее работе принимали участие 392 делегата, которые представляли организации, объединявшие 100 тысяч рабочих и 300 тысяч крестьян. На ассамблее была официально образована КСУМ, председателем которой был избран Сикейрос. Так в Мексике наряду с КРОМ и ВКТ появился третий профцентр[106]. КСУМ быстро приобрела определенное влияние среди учителей и сельскохозяйственных рабочих в столичном округе, в Лагуне (хлопководческий район на севере Мексики), штате Мичоакан[107].

На съезде ассамблеи был образован и Рабоче-крестьянский блок, который возглавил другой выдающийся мексиканский художник Диего Ривера.[108] В то время он встретил главную любовь своей жизни, Фриду Кало и был на седьмом небе от счастья. Фрида была членом Лиги коммунистической молодежи Мексики. Тогда же лидер оппозиционного блока Ривера расписывал своими бессмертными фресками здание Министерства образования – 1500 квадратных метров.

Кандидатом в президенты от блока стал председатель Братской социалистической лиги рабочих и крестьян Коауилы генерал Педро Родригес Триана. Триана родился в 1890 году. Работал бухгалтером на одной из асиенд, выплачивая батракам зарплату. Ужасные условия труда так потрясли Триану, что он решил примкнуть к революционерам.

Уже в 1908 году Триана принял участие в знаменитом нападении революционеров-магонистов на Лас-Вакас[109]. В 1910 году под влиянием идей братьев Флорес Магон примкнул к революционерам Мадеро. В 1912 году он сражался в рядах «красных» Ороско, а затем – в «Северной дивизии» Панчо Вильи. В октябре 1914 года Триана участвовал в Конвенте лидеров революции в Агуаскальентесе, а в 1915-м примкнул к Сапате. Участвовал в многочисленных боях Освободительной армии Юга, был серьезно ранен. Входил в аграристскую партию, которая в 20-е годы считала себя идейной наследницей убитого в 1919 году Сапаты. В 1922-м участвовал в подавлении мятежа генерал Мургуи против правительства Обрегона, а годом позже стал координатором президентской компании Кальеса.

Триана был очень сильным кандидатом, сподвижником Сапаты и Обрегона, заслуженным генералом революции, которого, конечно, сложно представить агентом Москвы. Он пользовался популярностью в разваленной Кальесом аграристской партии, многие сторонники которой вполне были готовы отдать свой голос за Триану.

В феврале 1929 года возник еще один фронт конфликта между коммунистами и правительством. Бастовали шахтеры Халиско и местные предприниматели, в основном иностранцы, жаловались правительству, что комиссар (то есть представитель властей по арбитражу между рабочими и предпринимателями) коммунист Макарио Уисар занимает предвзятую позицию в пользу рабочих[110]. Кальес очень внимательно относился к нуждам американских предпринимателей и в 1928 добился того, что практически все забастовки были объявлены незаконными и запрещены. По официальной статистике, в Мексике в этом году прошло всего 7 стачек, в которых участвовали 496 человек. В 1929 году власти разрешили 14 забастовок (3473 участника)[111].

Во главе многих стачек были коммунисты. 5 февраля 1929 года лидер КСУМ Сикейрос обратился к рабочим с призывом поддержать полмиллиона нелегально бастовавших трудящихся горнодобывающих, текстильных и транспортных предприятий. 17 февраля он предложил перевести в фонд бастующих половину дневной заработной платы каждого рабочего – члена КСУМ. Такие призывы правительство расценивало как поддержку незаконной деятельности[112]. Однако авторитет коммунистов благодаря их принципиальной позиции только рос. О силе компартии говорил хотя бы тот факт, что под руководством коммунистов бастовали около 150 тысяч горняков. Причем, руководя забастовкой в Халиско, коммунисты еще и организовывали вооруженные отряды, которые помогали армии отбивать атаки «кристерос» на шахтерские поселки.

Власти отвечали в характерной для них манере. Например, 11 февраля 1929 года из засады был застрелен коммунист Сиксто Кадена, рабочий-текстильщик и крестьянский лидер в регионе Тлакотепек. В убийстве явно прослеживался почерк кромовских «пистолерос».

Тем не менее коммунисты активно поддержали правительство во время мятежа Эскобара. Особенно ценной была помощь вооруженных крестьянских отрядов коммунистов в штате Дуранго и в Халиско, где они не дали «кристерос» развернуть широкое наступление и пробиться на соединение с восставшими генералами.

В своих отчетах в центр советский полпред Макар также четко давал понять, на чьей стороне его симпатии: «Еще в начале этого года на юге, севере и северо-западе Мексики вспыхнуло восстание «старой гвардии» Обрегона, непримиримых врагов Кальеса, которого они обвиняли в организации убийства их вождя. К ним присоединились заведомо католические элементы, мечтавшие о возрождении «великой эпохи» Порфирио Диаса, и восстание, хотя заранее обреченное на неудачу, приняло было значительные размеры. Восстание… представляло попытку военного переворота и в случае удачи способствовало бы возвращению огромных земельных богатств старым латифундистам, у которых они были отняты революцией 1910 года – и переданы латифундистам новой «революционной» эпохи»[113].

Мнение Макара важно, если учесть постоянные подозрения властей Мексики, что советское полпредство якобы настраивает коммунистов на борьбу против правительства.

Однако Кальес все же решил использовать мятеж Эскобара для окончательной расправы с компартией.

Еще в ходе мятежа, как упоминалось, из Конгресса как «контрреволюционер» и пособник мятежников(!) был исключен единственный депутат-коммунист Лаборде. 4 апреля 1929 года «Правда» откликнулась на эти события заметкой «Поход против коммунистов в Мексике». Главный орган ВКП(б) отмечал: на самом деле с Лаборде расправились потому, что он агитировал против приезда в Мексику президента США Гувера[114]. В Халиско от коммунистов был «зачищен» местный конгресс, и его депутатов-коммунистов выслали из штата. Обращает на себя внимание то, что Кальес начал расправу с коммунистами сразу же после того, как они помогли ему подавить мятеж.

Следует подчеркнуть, что при этом «Правда» характеризовала мятеж Эскобара в Мексике как «реакционное восстание»[115]. Однако были и комментарии, явно не отражавшие суть происходящих событий. Так, например, из некоторых сообщений «Правды» можно было сделать вывод, что мятеж Эскобара представляет собой противоборство американского империализма, который «выступил в защиту центрального правительства Мексики» и Великобритании: «Британский империализм не успел оглянуться, как восстание, на которое он возлагал было свои надежды, было подавлено. Английская печать откровенно выражала свои сожаления по поводу неудачи восстания и вмешательства Соединенных Штатов»[116].

Точка зрения на мексиканскую революцию 1910 года как продукт соперничества между США и Великобританией за влияние в Мексике давно была распространена в Коминтерне. Формально для такого взгляда на вещи имелись все основания. Известно, что англичане поддерживали в 1910 году Диаса, а США – революцию Мадеро. Затем американцы отказались признать Уэрту, а Лондон это сделал. Во время мятежа де ла Уэрты против Обрегона в 1923–1924 годах США активно поддержали правительство, а Великобритания хотела помочь повстанцам. Все это было верно. Ошибкой было, однако, считать англо-американское соперничество основной чертой мексиканской революции.

Повод для расправы с коммунистами Кальесу дала неверная тактика, которую компартия проводила во время мятежа под влиянием Коминтерна. Компартия заклеймила восстание как реакционное и призвала своих членов организовывать вооруженные отряды для борьбы с мятежом. Само по себе это являлось для Мексики делом обычным: многие крестьяне (в том числе и находившиеся под влиянием Национальной крестьянской лиги) и так были вооружены правительством именно для того, чтобы в случае реакционного мятежа поддержать регулярную армию. Еще до путча Эскобара крестьянские отряды, в том числе и коммунистические, активно боролись вместе с армией против «кристерос» и несли основные потери, так как были плохо вооружены.

Однако в 1929 году компартия публично призвала своих членов организовывать отряды и бороться с мятежниками независимо от властей, использовать эти вооруженные отряды для захвата помещичьих земель и заменять местные органы власти рабоче-крестьянскими комитетами. Такой призыв при некоторой доле воображения можно было расценить как организацию государственного переворота. Тем не менее правительство благосклонно принимало помощь рабочих и крестьянских отрядов, но только при условии их четкого подчинения армейскому командованию.

«Правда» охарактеризовала мятеж Эскобара как «поворотный пункт» в истории Мексики. В результате его подавления усилились позиции основных противоборствующих сил в Мексике – американского империализма (марионеткой которого было правительство Кальеса – Портеса Хиля) и мас совых рабоче-крестьянских организаций под руководством компартии. Теперь именно эти силы должны были бороться за власть.

Точно так же, видимо, считал и Кальес. 24 и 25 марта были убиты активисты рабоче-крестьянского блока в Пуэбле. 1 мая 1929 года полиция в Мехико расстреляла мирную демонстрацию рабочих под руководством компартии под лозунгами борьбы против империализма США. Три человека были арестованы[117]. В специальном воззвании Сикейрос заклеймил правительство, которое организовало «белый и фашистский террор» против активистов рабоче-крестьянского блока, «арестовывая, высылая и убивая храбрых членов» рабочих и крестьянских организаций[118].

В Москве были потрясены майскими событиями в Мексике еще и потому, что в этот же день расстреляли демонстрацию коммунистов в Берлине. Причем и в Мехико, и в столице Германии приказ стрелять по мирным людям полиции давали недавние союзники по «единому фронту» – национальная буржуазия (в Мексике) и социал-демократы (в Германии)[119].

В мае 1929 года, когда лидер мексиканских коммунистов Сикейрос находился в Уругвае и Аргентине на встречах латиноамериканских компартий и профсоюзов, правительство Мексики перешло к планомерным действиям по ликвидации компартии. 14 мая в штате Дуранго без суда и следствия по законам военного времени были расстреляны коммунисты Хосе Гуадалупе Родригес и Сальвадор Гомес. Они возглавляли крестьянский отряд, боровшийся против мятежников. Приказ о расстреле 13 мая отдал лично военный министр Кальес. Коммунистам инкриминировался смехотворный по мексиканским реалиям деликт – якобы для боевых действий они реквизировали нескольких лошадей на одной из асиенд. Однако такими реквизициями в ходе мексиканской революции занимались все – от Обрегона и самого Кальеса до Панчо Вильи.

В докладе Портесу Хилю расстрелявший коммунистов начальник военных операций в этой зоне Мадинавейтия сообщал также, что Гуадалупе Родригес и Гомес тайно занимались скупкой оружия у местных властей и вели подрывную пропаганду против существующего государственного строя.

Характерно, что при этом Портес Хиль гарантировал амнистию практически всем сдавшимся в плен генералам и офицерам мятежников, против которых и воевал отряд Гуадалупе Родригеса.

Неудивительно, что конференция латиноамериканских компартий осудила это преступление мексиканских властей. Сикейрос послал из Уругвая телеграмму протеста Кальесу, адресованную ему, «где бы он ни находился»[120]. Гуадалупе Родригеса знали и в Москве, куда он был приглашен в составе мексиканской делегации на празднование 10-летия Октябрьской революции. Поэтому 21 мая 1929 года «Правда» опубликовала материал «Мексиканское правительство выслуживается перед помещиками»[121]. В газете совершенно верно отмечалось, что в случае с Гуадалупе Родригесом речь идет об оружии, «розданном крестьянам для отражения нападения реакционных генералов против правительства». Гомес был к тому же одним из лидеров абсолютно легальной и созданной при поддержке властей Национальной крестьянской лиги. Компартия Мексики призвала все крестьянские отряды не сдавать оружие и оказывать сопротивление властям.

24 мая 1929 года «Правда» напечатала некролог о Гуадалупе Родригесе, написанный бывшим полпредом СССР в Мексике Станиславом Пестковским под псевдонимом Вольский. В статье справедливо отмечалось, что во время мятежа штат Дуранго оказался во власти реакционных путчистов и Гуадалупе Родригес отправился туда, чтобы с риском для жизни организовать партизанские отряды. Он «разоружил значительное количество белых банд, отнял у них лошадей и оружие. На лошадях ставили советское клеймо: серп и молот. Своей деятельностью он значительно способствовал победе правительственных войск над восставшими. Но когда восстание было подавлено, и в штате Дуранго была восстановлена «законная власть», помещики пожаловались ей на «притеснения» товарища Родригеса, и вот «революционное правительство», которое призвало крестьян на борьбу с контрреволюцией… арестует по наущению… помещиков товарища Родригеса и выдвигает против него нелепое обвинение в «незаконном присвоении правительственного оружия». Товарищ Родригес предстал перед военным судом, и… его расстреляли, несмотря на заслуги в борьбе против врагов правительства… Изменнически пролитая кровь товарища Родригеса не пропадет даром. Она убедит мексиканское крестьянство в том, что лишь революционная борьба масс не только против помещиков и империалистов, но и против всех правительств, именующих себя революционными, а на деле агентов крупных землевладельцев и иностранных капиталистов, борьба за подлинное рабоче-крестьянское правительство освободит окончательно крестьян Мексики от помещичьего ига»[122].

Многие коммунистические партии в различных странах протестовали против убийства Гуадалупе Родригеса и Гомеса. Демонстрации перед мексиканскими посольствами состоялись в Стокгольме, Амстердаме, Монтевидео, Буэнос-Айресе и других городах. В некоторых случаях демонстранты швыряли в здания, где располагались дипмиссии, камни. Портес Хиль, осуждая демонстрации в своих воспоминаниях, почему-то не упоминает, в связи с чем они состоялись.

20 июня 1929 года правительство Мексики заявило о запрете компартии и объявило ее распущенной. Был закрыт центральный орган КПМ газета «Эль Мачете». 26 июня 1929 года «Правда» писала жирным шрифтом, что «жизнь видных мексиканских коммунистов в опасности»[123]. Всех иностранцев, уличенных в связи с компартией, высылали из Мексики. В это же время при поддержке властей активисты КРОМ напали на рабочих в некоторых городах штата Пуэбла. В столкновениях погибли 4 человека, полиция арестовала 28 рабочих.

13 июля 1929 года с жестким заявлением, касающимся Мексики, выступил Исполком Коминтерна (ИККИ) – высший руководящий орган всемирного объединения компартий. Было осуждено убийство Гуадалупе Родригеса «фашистским» режимом Портеса Хиля. Воззвание Коминтерна призывало мексиканских рабочих сплачиваться вокруг компартии, а крестьян – не отдавать оружие эксплуататорам, которые используют его, чтобы «сокрушить» их[124]. Конечно, характеристика режима Портеса Хиля как фашистского является явным преувеличением, однако сама реакция Коминтерна на убийство без суда своих соратников представляется более чем естественной.

Заявление Коминтерна почему-то привело к протесту мексиканского правительства, поданному НКИД СССР. В ноте посольства Мексики в Москве от 20 июля 1929 года говорилось о нападках, которым подвергалась Мексика в советской печати на протяжении «примерно трех месяцев» «как в редакционных статьях, так и в информациях, публиковавшихся в органах официальной и полуофициальной прессы Советского Союза. Манифест Коммунистического Интернационала против моего правительства, опубликованный в «Правде» 13-го числа текущего месяца, помимо многочисленных неточностей и клеветы, содержит концепции, которые роняют честь и достоинство Мексики»[125]. В ноте содержалось предложение, чтобы комиссия из СССР посетила Мексику для ознакомления на месте с ситуацией в стране.

В Москве явно не хотели обострения советско-мексиканских отношений. Мексиканского посла Сильву Эрцога принял заместитель наркома иностранных дел Карахан и дал логичные с точки зрения международного права разъяснения: правительство СССР не отвечает за заявления общественной международной организации, пусть и со штаб-квартирой в Москве. СССР не хочет, чтобы полемика в печати отразилась на межгосударственных отношениях.

Сильва Эрцог, однако, настаивал на письменном ответе, который получил 26 октября 1929 года в виде ноты. В ней, в частности, говорилось: «Могу лишь подтвердить, что Союзное Правительство, как и всякое другое правительство, не может считать себя ответственным за содержание статей, заметок и сообщений в органах печати. Союзное Правительство со своей стороны не склонно считать антисоветские статьи и заметки в мексиканских органах печати выражением взглядов и чувств мексиканского правительства»[126]. «Упоминание в Вашей ноте Манифеста Коммунистического Интернационала не может не вызвать серьезного изумления. Вам, господин Посланник, небезызвестно, что Коммунистический Интернационал является совершенно самостоятельной, независимой от каких бы то ни было правительств и государств, международной организацией, руководимой представителями коммунистических партий почти всех стран мира. Действия этой организации не имеют отношения к Союзному Правительству и ни в коем случае не могут служить предметом для переписки с Н.К.И.Д.»[127].

В своих мемуарах Портес Хиль совершенно безосновательно обвинял советского полпреда в Мексике Макара во вмешательстве во внутренние дела страны. К тому же, в отличие от своей предшественницы Коллонтай, Макар был, мол, человеком «малокультурным» и не стремился понять традиции и обычаи Мексики. Эти голословные утверждения Портеса Хиля не выдерживают никакой проверки фактами.

Александр Михайлович Макар был журналистом и, как показывают его докладные записки в центр, блестяще владел слогом. Имея опыт дипломатической работы в Италии, он уже перед приездом в Мехико знал немецкий, французский, английский языки, латынь и греческий. В Мексике он сразу же взялся за испанский и уже 3 сентября 1928 года перед показом в полпредстве фильма «Октябрь» произнес на нем вступительное слово, что с удовлетворением отметила отнюдь не левая мексиканская газета «Эль Универсаль»[128]. Никто из европейских дипломатов да и тот же Морроу знанием языка страны пребывания не блистал.

Кстати, 18 февраля 1929 года советское полпредство посетил Портес Хиль, что было единственным случаем такого рода – обычно в иностранные посольства президент страны не ходил. Что касается стремления познать традиции Мексики, то за себя говорит факт присвоения Макару 13 августа 1929 года звания почетного члена мексиканского географического и статистического общества. В в декабре того же года Макар прочел в обществе лекцию на испанском языке об экономике СССР. «Уважаемый дипломат сделал интереснейшее сообщение, – писала газета «Эксельсиор»[129].

Наиболее красноречиво об авторитете Макара в Мехико свидетельствует тот факт, что 7 ноября 1929 года на прием по случаю очередной годовщины Октябрьской революции в советское полпредство пришли 7 министров правительства, а также кандидат на пост президента от НРП Ортис Рубио. Таким вниманием не могло похвастаться ни одно посольство в Мехико.

Казалось, летнее обострение в отношениях между СССР и Мексикой прошло, хотя аресты мексиканских коммунистов в стране не прекращались, а напротив, даже усиливались. В этих условиях кандидат в президенты от Рабоче-крестьянского блока фактически был вынужден выйти из борьбы.

Естественно, меры мексиканских властей против компартии не могли не сказаться на отношениях между Мексикой и СССР, причем инициативу обострения взяло на себя именно мексиканское правительство.

Во время своих встреч с Макаром Портес Хиль приводил в пример Италию: там существует антикоммунистический режим, однако СССР поддерживает с этой страной хорошие отношения. И только с самыми дружественными СССР странами – Китаем и Мексикой – Москва ведет ожесточенную полемику. Пример Китая характерен, хотя говорит скорее против аргументации Портеса Хиля – и там, и в Мексике коммунистов не только арестовывали, но и убивали, и никаких хороших отношений с Чан Кайши Советский Союз, конечно, в то время не поддерживал. Наоборот, дело дошло до вооруженного советско-китайского конфликта на КВЖД, который спровоцировала именно китайская сторона.

Пишет Портес Хиль и о шпионаже против мексиканской дипмиссии в Москве, хотя ни один мексиканский посол протестов на этот счет не заявлял[130].

В декабре 1929 года мексиканское правительство решило разорвать дипломатические отношения с СССР. В конце года Москву покинул мексиканский посланник Сильва Эрцог, объяснивший Литвинову свой отъезд поручением правительства Мексики изучить ряд вопросов в Центральной Европе. В Берлине Сильва Эрцог встретился с поверенным в делах СССР в Германии Бродовским и говорил, что с оптимизмом смотрит на будущее советско-мексиканских отношений и скоро вернется в Москву[131]. Это было неправдой.

6 января 1930 года Макар присутствовал на традиционном новогоднем приеме для дипкорпуса во дворце Чапультепек, который устраивал Портес Хиль. А уже 23 января мексиканское правительство отозвало из Москвы весь состав своей дипмиссии, аргументировав это выступлениями против мексиканских посольств в ряде городов Европы и Латинской Америки. Всю ответственность за демонстрации протеста, не приводя каких-либо конкретных фактов, администрация Портеса Хиля свалила на СССР.

Но Москва все еще пыталась спасти положение. В беседе с корреспондентом ТАСС 2 февраля 1930 года Литвинов отметил, что «отношения между обеими странами и правительствами все время не оставляли желать ничего лучшего… Само собой разумеется, никаких конфликтов, ни политических, ни экономических, между Советским Союзом и дальней Мексикой не возникало и возникать не могло».[132] Приведенный мексиканским правительством аргумент о коммунистических интригах против Мексики, якобы поощряемых и направляемых СССР, Литвинов счел смехотворным: «Повод слишком смешной, чтобы на нем долго останавливаться, но так как никаких других причин для разрыва отношений не существует и мексиканским правительством не приведено, то остается предположить, что мексиканское правительство в данном случае действовало под давлением внешних сил»[133]. Намек на США был более чем прозрачным.

Однако правительство Мексики все же пошло на разрыв и предписало советскому полпредству покинуть страну. 8 февраля 1930 года Макар выехал из Мехико в Веракрус. Его провожали друживший и с первым полпредом Пестковским, и с самим Макаром министр промышленности и торговли де Негри и много других видных представителей общественной жизни Мексики.

9 февраля 1930 года мексиканская полиция совершила налет на советское полпредство, а в конце апреля был арестован и выслан торговый представитель СССР[134]. Установленные в 1924 году советско-мексиканские дипломатические отношения оказались разорванными по инициативе мексиканской стороны.

Взвалив на СССР ответственность за рост авторитета и активную деятельность мексиканской компартии, правительство Мексики весь 1929 год проводило аресты коммунистов, стараясь полностью ликвидировать партию.

К сожалению, и сама МКП ослабила себя. В июле 1929 года в подполье прошел пленум руководства партии, принявший решение о «большевизации» компартии. Под разными предлогами за прежние ошибки из партии исключили самых видных ее членов. Урсуло Гальван, лидер Национальной крестьянской лиги и опора коммунистического влияния на крестьянство, был исключен из партии как «агент буржуазии, предавший интересы пролетариата».[135] Гальван считал, что надо продолжать сотрудничать с правительством в реализации аграрной реформы.

Мотивы исключения Сикейроса были еще более странными: он поддерживал отношения с уругвайской поэтессой Бланкой Лус Брум, а та, в свою очередь, – с находившимся в Мексике в эмиграции никарагуанским патриотом Аугусто Сесаром Сандино. Однако МКП в то время прохладно относилась к Сандино, так как он поддерживал хорошие отношения с правительством Портеса Хиля. В связи с этим Сикейросу предписали по соображениям безопасности порвать контакты с Бланкой Лус Брум, которая в то время была его гражданской женой и имела трехлетнего ребенка от прежнего брака. Партия опасалась, что через Сандино мексиканская полиция сможет найти и арестовать последних находившихся еще на свободе членов руководства компартии. Сикейрос не захотел бросить свою жену без денег в чужой для нее стране, за что и был исключен как нарушитель партийной дисциплины.

Сам Сикейрос укрывался от полиции в консульстве Уругвая, но каждую ночь, обманывая бдительность полиции, навещал жену. 1 мая 1930 года его все же арестовали, когда он покинул консульство, чтобы принять участие в первомайской демонстрации[136].

На июльском пленуме 1929 года Диего Ривера пытался возражать против новой левацкой линии партии. Он доказывал, что не вся мексиканская буржуазия, как считал Коминтерн, переродилась и стала контрреволюционной. Такие министры правительства, как Марте Гомес и Рамон де Негри, являются твердыми сторонниками социальных реформ, и партия не должна прекращать с ними сотрудничество. Однако июльский пленум МКП заклеймил Марте Гомеса наряду с Кальесом и Портесом Хилем как «могильщиков революции». Репрессии против коммунистов и разоружение крестьянских организаций, по мнению компартии, указывали на то, что, маскируясь левой фразой, правительство Мексики стало приобретать фашистские формы.

В области профсоюзной политики пленум решил трансформировать борьбу за экономические интересы рабочих в политическую борьбу против правительства, империализма, реформизма и за социализм.

Эта точка зрения и победила. Компартия констатировала обострение классовой борьбы и постановила готовить восстание против реакционного режима с целью установления в Мексике советской власти. Такая линия, по сути, обрекала партию на нелегальное положение.

Основания для исключения из партии Диего Риверы были серьезными. Когда власти запретили компартию, он расписывал фрески в Национальном дворце. Газеты обрушились на правительство с критикой: почему «бездарный мазила»[137] и лидер антинациональной партии расписывает Национальный дворец? Портес Хиль был хитрее: он решил предложить Ривере государственный пост, зная, что компартия в знак протеста против репрессий запретила своим членам занимать любые должности в госаппарате. Ривере был предложен пост директора Академии изящных искусств, он без разрешения руководства МКП согласился и был исключен из компартии. Ривера позднее считал, что его исключили за дело: «Если бы я оставался в рамках партийной дисциплины, то сам бы голосовал за мое исключение… Отбирая у меня членский билет, партия лишь выполнила свой долг»[138].

В результате репрессий правительства и сектантской политики «самоочищения» численность компартии, которая в 1927-1928 годах выросла в 4 раза до 2,5 тысячи человек, после лета 1929 года упала до 600 членов[139]. Позднее мексиканская компартия осудила решения собственного июльского пленума 1929 года как «левацкий загиб». Справедливости ради надо отметить, что сектантские решения коммунисты Мексики приняли под давлением Коминтерна. В Мексику был направлен работник Коминтерна Михаил Грольман (оперативный псевдоним Освальд), который и подготовил пленум МКП в июле 1929-го. Осенью того же года Грольмана выслали из страны, причем существует даже точка зрения, что в полицию на него донес не кто иной, как Диего Ривера[140].

Если Портес Хиль без колебаний разорвал дипломатические отношения с СССР, страной, настроенной к Мексике весьма дружественно, даже несмотря на репрессии против коммунистов, то «сердечные» отношения с США, установившиеся по время последнего года президентства Кальеса, он старался поддерживать любой ценой. Такая линия помогла правительству Мексики подавить опасный военный мятеж Эскобара.

Американцы, однако, не преминули запросить за свою помощь при подавлении восстания ряд уступок.

В 1923 году были заключены мексиканско-американские соглашения, по которым, в частности, создавалась смешанная комиссия по разбирательству претензий граждан США, чье имущество пострадало во время революционных событий в Мексике, особенно в ходе аграрной реформы. Срок работы комиссии истекал 17 августа 1929 года, и 17 июня Вашингтон предложил Мексике продлить его еще на два года[141]. Портесу Хилю не оставалось ничего другого, как согласиться, и 2 сентября была подписана двусторонняя конвенция о продлении сроков работы смешанной комиссии.

Добились американцы от Мексики и уступки по главному для себя на тот момент внешнеполитическому вопросу. В апреле 1929 года, когда мятеж Эскобара был еще не подавлен, посол Морроу запросил аудиенцию у Портеса Хиля и потребовал, чтобы Мексика признала марионеточное правительство Никарагуа, пришедшее к власти в результате военного переворота и державшееся исключительно на штыках американской морской пехоты. Против правительства президента Монкады боролись никарагуанские патриоты во главе с генералом Аугусто Сесаром Сандино. При Кальесе Мексика оказывала сандинистам военную помощь, однако сближение Кальеса с США в 1927-1928 годах, по сути, эту помощь прекратило. Сандино испытывал острую нужду в оружии и боеприпасах в условиях существенного превосходства морской пехоты США (американцы использовали против сандинистов авиацию) и мог надеяться только на военные поставки из Мексики.

Портес Хиль в признании Монкаде отказал и даже попросил Морроу на миг представить, что иностранные войска находятся на территории США и поддерживают там угодное себе правительство. Разве можно его признавать?[142] В качестве компромисса Портес Хиль предложил, чтобы американские войска покинули Никарагуа, и тогда Сандино под гарантии Мексики немедленно сложит оружие. Морроу пообещал передать это предложение в Вашингтон, откуда вскоре пришел отрицательный ответ. В США понимали, что как только морская пехота покинет Никарагуа, режим Монкады немедленно падет. Сам Монкада в интервью «Нью-Йорк Таймс» заявил: «Американская морская пехота является единственной гарантией свободы и процветания. Если она покинет Никарагуа, воцарится анархия…»[143] Мексиканское посольство в Коста-Рике направило своего представителя в Манагуа, чтобы убедить Монкаду пойти на мирное урегулирование внутриполитического кризиса, но тот наотрез отказался.

Тогда мексиканцы согласовали с Сандино еще более выгодный для США и их ставленника компромисс: Сандино готов сложить оружие только в обмен на обещание государственного департамента США вывести войска из Никарагуа. Но американцы были не готовы и на это. Видимо, они не сомневались в военном успехе своей кампании против Сандино.

В марте 1929 года в Мехико прибыл личный представитель Сандино капитан Паредес, мексиканец по национальности. Он попросил Портеса Хиля помочь никарагуанским патриотам оружием. Однако президент Мексики отказался, заявив, что не хочет осложнять отношения с США. Зато Портес Хиль предложил, чтобы Сандино оставил Никарагуа и эмигрировал в Мексику. Выбора у Сандино фактически не было, и в первых числах июня 1929 года он покинул территорию Никарагуа, а 25 июня въехал в Мексику.

Американцы торжествовали. В никарагуанской столице Манагуа американская морская пехота осквернила городское кладбище, чем вызвала даже протест Монкады.

В июне 1929 года Морроу поинтересовался у Портеса Хиля, верны ли слухи о том, что Мексика предоставила Сандино политическое убежище. Портес Хиль, стараясь представить свою капитуляцию как моральную победу, «предупредил» Морроу, что Сандино находится под защитой правительства Мексики, и оно не допустит возможных покушений на его жизнь.