Забвение

– Как можно забыть?! Такое случается редко, потому запоминается. Надеюсь, сын ваш жив и здоров. Как его назвали?

– Александр. Как можно было по-другому? – смущаясь, произнёс Петр. – Вы же помогли ему появиться на свет.

– Выходит, он мой тёзка? Вот не знал! – широко улыбаясь, заключил Александр Михайлович.

Усадив странников на диван, Александр Михайлович велел Аркадию, толкавшемуся у двери кабинета, принести чаю и пригласить к нему заместителя. Отдав распоряжение зачислить Петра и Станислава временно в штат обслуживающего персонала, долго с интересом слушал их рассказ, удивляясь тому, как они всё вынесли и не сгинули в водовороте страшной войны.

Начальник поезда, разрешив беженцам следовать до Омска, просил во всём помогать медперсоналу по уходу за больными и покалеченными. Что могло быть лучше в их положении, когда в карманах ни копейки, а в желудках давно голодные волки воют?! Они благодарили Бога за то, что в очередной раз послал им добрых людей и спасение от гибели.

Пошла вторая неделя в пути. Поезд медленно полз на Восток, делая остановки в городах. Часами стояли на запасных путях, выгружая тяжело раненых для отправки в местные госпитали, или забирали тех, кто подлечился, но самостоятельно не мог доехать до места своего проживания. Работать приходилось много, однако волновало не это. Казалось, что вся Россия ранена и покалечена. Это мучило и угнетало. Не давал покоя один вопрос: кто виноват.

На одной из очередных остановок Пётр вышел из вагона, чтобы подышать свежим воздухом. Недалеко от рельсов увидел сидящего на брошенном ящике начальника поезда. Он никого не замечал, был погружён в свои мысли. Пётр подошёл к нему ближе и, чтобы привлечь к себе внимание, слегка кашлянул. Александр Михайлович поднял голову, глянул на Петра и жестом пригласил сесть рядом.

– Что, решили тоже подышать свежим воздухом? Ну и правильно. Скоро двинемся в путь. Остановка будет нескоро.

Пётр смущённо заёрзал на ящике, не решаясь задать свой вопрос. Заметив волнение Петра, Александр Михайлович произнес:

– Вы хотите что-то спросить? Пётр, смущаясь, заговорил:

– Вы человек образованный, скажите мне, почему германец победил нас? Мы что хуже его воевали. Ну, бывало и отступали. У нас недоставало пушек, иногда не хватало снарядов и патронов. Но колотили германца мы исправно, как надо, не жалея себя.

Александр Михайлович помолчал немного и с достоинством ответил.

– Не победили германцы нас. И нет такой силы на земле, которая может одолеть русский народ. Много раз пробовали, да кишка тонка. И не бывать этому.

– Тогда почему царь отрёкся от престола? Кого испугался? – наседал Пётр.

– И царь не испугался. Всё дело в том, – продолжал спокойно Александр Михайлович, – что наша правящая верхушка погрязла в своих распрях, плюнула на народ. Министры и генералы, что были возле царя, предали его в трудный час. Представь себе, когда ссорятся родители, кто больше от этого страдает в семье? Конечно, дети. Так и здесь – страдает народ. Страдает и возмущается. А тут ещё внешние враги. Им того и надо. Хочется что-нибудь оттяпать у России, пока в ней драка. С внешним врагом худо-бедно можно договориться, что-то посулить, заплатить. Хуже внутренний враг – смутьяны и предатели. Они баламутят народ разными посулами, обещаниями. Обозлённая толпа верит их болтовне, она готова на всё. Вот и сейчас, боюсь, самое страшное ещё впереди. Смутьяны ввергнут народ в братоубийственную войну. Так бывало уже у нас.

– Почему царь тогда не приструнил своих ближайших подданных? – не унимался Пётр.

– Он пытался помирить враждующих в надежде на их благоразумие перед лицом внешнего врага, но тщетно. Проявил слабость. А со своим народом не захотел воевать. Поэтому и отрёкся от престола. Теперь понял почему?

Александр Михайлович поднялся, потёр руками занемевшие колени и медленно пошёл вдоль эшелона к своему вагону. Пётр ещё немного посидел в раздумьях, от которых легче не стало, и тоже побрёл к вагону в надежде скорой встречи с родными.

На станцию города Омск прибыли на десятые сутки к полудню. Как обычно поезд поставили в тупик. На железнодорожных путях других поездов не было, потому здание вокзала и привокзальная площадь просматривались полностью. Здесь было всё, как при отправке на войну, только тихо, безлюдно и даже уныло. Лишь чуть в стороне стояли конные повозки, вероятно, поджидали прибытие санитарного поезда. Похоже, революция полной мерой ещё не докатилась сюда. Тишину нарушили санитары, начавшие выгружать из вагонов раненых и переносить их на повозки. Те, кто мог передвигаться, побрели самостоятельно. Возле повозок началась суета, послышались громкие голоса.

Пётр и Станислав старательно помогали санитарам, но оба мечтали скорее освободиться. Когда выгрузка закончилась, их пригласили в кабинет начальника поезда. Он вручил каждому положенное жалование за работу.

– Это то немногое, что могу вам дать, вам это необходимо, чтобы доехать до дома, – с грустью в голосе сказал Александр Михайлович, пожимая им руки. – И ещё мой совет: будьте осмотрительны, не соблазняйтесь сладкими обещаниями разных болтунов, коих сейчас много. Да хранит вас Бог.

Попрощавшись со всеми, в растроганных чувствах Пётр и Станислав покинули поезд. Солдат спаситель – Аркадий проводил их до здания вокзала. На прощание они обнялись и расцеловались.

Наступил момент расставания боевых друзей. Трогательное прощанье со слезами на глазах было коротким и мучительным. Их спаяла суровая судьба. Все эти годы войны они прошли плечом к плечу. Им заглядывала в глаза смерть. Они видели, как умирали в бою товарищи. Они пережили немецкую газовую атаку и чудом остались живы. Они делили между собой последний сухарь. Помогали друг другу, когда один из них падал, не мог встать и идти дальше. Они поклялись, что обязательно встретятся и будут дружить семьями

Но встретиться им было не суждено до конца их дней. Только добрая память сохраняла в сердцах те тёплые чувства, которые помогли выжить в суровое время, выпавшее на их долю.

23

Пётр прислонился лбом к калитке, к которой так долго шёл. Он едва держался на ногах. Не было сил постучать, калитка была заперта изнутри на засов. Так он стоял несколько минут, пока не пришёл в себя.

Очнувшись, ухватил железное кольцо запора и начал им стучать. Ему казалось, звук получается громкий, очень громкий, но никто не приходил, чтобы открыть калитку. Кричать он не мог. Горло сдавило. Пётр снова начал стучать, ещё сильнее. На высокое крыльцо вышла женщина, потом подошла к воротам и через щель увидела незнакомого мужчину в странной одежде, неопрятного и давно не бритого. Опять какой-то странник, подумала Анна, их много теперь бродит.

– Подожди! – сказала она и направилась к дому, чтобы вынести несчастному кусок хлеба. Сделав несколько шагов, услышала хриплый голос:

– Аннушка! Не узнаёшь?

Она замерла. Голос, голос – так знакомый и близкий. Ноги сковало, тело не подчинялось. Не может быть! Уже минуло почти три мучительно долгих года. Ни одной весточки. Ни одного письма.

Какая-то сила вдруг подхватила её и бросила к калитке. Распахнув её, она нутром узнала его. Падая в его объятия, прошептала со стоном:

– Петя!

Они долго стояли молча, словно под гипнозом. Когда пришли в себя, увидели на крыльце двух подростков: один был чернявый, другой рыжий, с копной кудрявых волос. К ним присоединилась девочка, она с любопытством в больших тёмных глазах рассматривала незнакомого дядю.

– Это ваш папа, – сказала Анна и велела им подойти ближе.

Пётр неловко, стесняясь, обнял детей. Забытое чувство с новой силой овладело им. Обхватив их обеими руками, он прильнул к ним. Мальчики, ничего не понимая, пытались освободиться от объятий, девочка заплакала. Пётр ещё больше смутился, не зная, что делать. Анна успокоила его:

– Мальчишки забыли тебя. Не беспокойся, это быстро пройдёт. А сейчас пошли в дом.

Взяв его за руку, повела к крыльцу. Пётр шёл рядом, а сердце стучало. В голове была одна мысль:

– Не сон ли это? Нечто подобное он много раз видел во сне. Когда просыпался, всё исчезало, оставалась только горечь воспоминаний. Пётр остановился, поднял руку и провёл ей по лицу Анны. Недоумевая, Анна спросила:

– Петя, что с тобой? Что-то не так?

Пётр вздрогнул, опустил руку. Наваждение исчезло. Улыбаясь, прошептал:

– Нет, ничего! Я вспомнил тот день, когда уезжал на войну от этого крыльца.

Анна вздохнула и крепче прижалась к плечу мужа.

– Слава Богу, ты дома, всё будет хорошо!

Потом велела мальчишкам бежать к дедушке и бабушке и сообщить им о возвращении их сына с войны.

1914 год.

Пётр Пономарёв (справа)

ЗАБВЕНИЕ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

24

Третьи сутки пошли, как занемог Пётр Васильевич. День клонился уже к вечеру. Анна Александровна занималась домашними делами, но услышав слабый голос мужа, подошла к печи. Пётр Васильевич попросил горячего чая и помочь ему спуститься на пол. Он всегда любил посидеть за самоваром, неспеша насладиться ароматом божественного напитка. И делал это всякий раз, если позволяли условия, и всегда после бани, и зимой в стужу. Хорошо, когда за окном мороз сибирский, а на столе начищенный до блеска самовар стоит и жаром пышет! Аннушка, повернув краник, кипяточек в стакан наливает, от него парок струйкой поднимается.

Вот и сейчас, сидя за тем же столом, Пётр Васильевич неспеша подносит стакан в подстаканнике, из которого поднимается парок, к губам. С наслаждением втягивает душистый напиток. Анна Александровна с чувством облегчения и радости наблюдает за ним. Ближе подвинула к нему блюдо с творожными шанежками, которые он всегда очень любил. Она испекла их сегодня утром и ждала, когда Петя проснётся.

Боль в животе утихла, Пётр Васильевич захотел выйти во двор, посидеть на лавочке, что возле бани. Усадив мужа поудобней, Анна Александровна укрыла его пуховой шалью и ушла в дом, занялась делом. Все домашние хлопоты теперь на ней, да внучки иногда прибегают, когда свободны от школьных занятий, помыть полы в доме.

Прислонившись спиной к стене бани, от которой шёл знакомый дух дерева и берёзовых веников, Пётр Васильевич вдали увидел до боли знакомое раздолье Прииртышья. Луг на возвышенностях с юга местами начал зеленеть. Дома села Карташёво, стоящего на взгорье на правом берегу Иртыша, были в лёгком тумане. Чуть правее село Качесово. Всё на месте, как и в далёкие годы, только нет берёзовой рощи – вырубили нынешние незадачливые хозяева.

Память вновь унесла его в беззаботные годы юности. Отец и братья на лугу во время покоса. Первые чувства к девушке, вспыхнувшие там, на берегу речки, и не угасшие на трудных дорогах жизни, доставшихся ему.

Две войны, плен, гражданская круговерть, послевоенная разруха и удушающая аграрная политика, мешающая жить деревенскому мужику.

Он вспомнил, как его уже многие считали погибшим в Первую мировую. Весть о его возвращении с войны ошеломила всех. Только материнское сердце не сдавалось, не верило, ждало. И когда мать вошла в дом, остановилась у порога, и их глаза встретились, она прошептала лишь:

– Как он похож на меня, мой первенец! И только руки смогла протянуть ему навстречу, не хватило сил больше двигаться. Он подхватил её. Они долго стояли молча, лишь слёзы печали и радости выражали их состояние.

Возникшую тишину нарушил отец, с волнением в голосе вымолвив:

– Хватит грустить! Топите баню! Скоро будут гости. Нашу радость отметим, как положено по сибирскому обычаю, как всегда делали в таких случаях наши предки.

Всё было так недавно, и как будто ничего не изменилось с той поры. Большая речка такой же синей лентой, одинокая к Иртышу спешит, торопится.

И вновь услышал Пётр Васильевич тот нежный девичий голос из далёка. Он преследовал его и манил, возбуждал память, слова тревожили сердце, голос звучал и звучал:

Большая речка щедрая,В твоих лугах высокая трава.Весной в ней птицы гнёзда вьют,Бывали там и кони Ермака.Большая речка озорливая,Утонули берега.Разлилась раздольная,Эх, родная сторона!

25

Петру не терпелось скорей взяться за дела. Оставленное на Анну хозяйство, как он уже заметил, нуждалось в мужской руке. Но здоровье, подорванное на войне, особенно после газовой атаки и плена не позволяло, болел желудок. Анна настоятельно уговаривала его не спешить, подлечиться, осмотреться.

Прошла неделя, как возвратился Пётр домой, он никуда не выходил, отсыпался да кушал, знакомился с детьми, привыкал. Анна старалась вкусно кормить его, лечила народными средствами, к чему имела способность. Настал тот день, когда нега уступила место желанию заняться делом, работой.

Солнечное утро уже в разгаре, тихо. Не слышно привычных деревенских звуков: мычания коров и голосов хозяек, провожающих их в стадо, окриков пастуха на строптивых бурёнок.

– Знать, уже поздний час, – подумал Пётр. – Стадо уже на лугу пасётся. Это я заленился, долго сплю. Пора на село глянуть да встретиться кое с кем. Анна в огороде занимается чем-то, мальчишек тоже не видно.

Он незаметно вышел со двора и медленно побрёл по Верхней улице своего родного села Большеречье. Всюду видел запущенные дворы, поваленные или покосившиеся заборы, плетни, возле которых оставался сухой прошлогодний бурьян, сквозь него уже пробивалась новая зелень. Повернул на главную улицу – Большую. Вспомнил, как совсем недавно здесь было весело и многолюдно в праздничные дни. Прилично одетые люди неспеша шли в церковь, приветствуя друг друга добрыми пожеланиями. Сейчас здесь безлюдно, словно все вымерло. Только возле домов, где жили более зажиточные хозяева, был порядок и даже настлан тротуар из досок.

Остановился возле церкви, снял картуз, помолился с поклоном. Идти дальше расхотелось. Тихая печаль легла на сердце. Он свернул в проулок, ведущий к речке. По узкой тропинке крутого косогора вышел на берег к тому месту, где росла огромная ива. Корявый от старости ствол, ветви с ещё не совсем распустившимися листьями низко склонились над водой. Глубокая заводь в тени от ивы – излюбленное место обитания окуней и ершей. Пётр вспомнил, как мальчишкой бегал сюда с братьями удить рыбу.

Окуни и ерши словно ждали появления первых лучей восходящего солнца, разом, как по команде, начинали хватать наживку на крючках. Только успевай таскать. С появлением оранжевого диска на горизонте клёв прекращался.

На том месте, где рыбачили обычно они, Пётр увидел сыновей. Значит, не зарастёт сюда тропа, подумал он. Подойдя вплотную, спросил:

– Как ловится рыбка?

Санька неспеша, молча подошёл к воде и поднял длинный кукан. На нём были нанизаны окуни и ерши. Вовка важно изрёк:

– Уха будет, что надо!

Пётр, улыбаясь, подумал: рыбалка и впрямь удачная, от того и важничают мальчишки. Спросил их:

– Домой не собираетесь?

– Да пора, – ответил Вовка. – Солнце поднялось, клева до вечера не будет, – заявил он со знанием дела и начал сматывать удочки. Мрачное настроение Петра как рукой сняло, он едва успевал за сыновьями, шагая по проулку от речки к дому.

Анна встретила их на крыльце и с небольшим упрёком в голосе произнесла:

– Сколько ждать? Завтрак уже простыл, а вы всё не идёте! Давайте мойте руки и за стол! – Когда увидела вязанку окуней, воскликнула: – К обеду уха будет хорошая!

Вытянув вперёд ручонки, к Петру бежала Дуня:

– Тятя! Тятя! – кричала она! Пётр подхватил её, прижал к своей груди. Так они и вошли в дом.

– Петя, ты с мальчишками ходил на рыбалку? Вот хорошо, у реки всегда покой возвращается. Походи с мальчишками, они часто по утрам туда бегают.

В разговор встрял Вовка:

– Тятя, давай сходим на охоту, а то дедушкина берданка какой год за печкой на стенке весит вся в пыли. Данька рассказывал, они с отцом недавно ходили на охоту, гуся подстрелили.

– И то правда, сходите, – поддержала Анна. Заодно наш участок под покос посмотришь. Я там ни разу не была с тех пор, как ты на войну ушёл.

Пётр поглядел на Вовку, мелькнула мысль: а он уже вырос, пока меня не было. Потрепал его по голове, улыбаясь, предложил:

– Давай сначала подготовим всё для охоты. Потом рассказал Анне, как немного прошёлся по посёлку и к речке.

– Ну и как посёлок, – спросила Анна?

– Кругом непорядок. Видать, мужиков мало осталось, на войне полегли да на заработки подались. А много в деревне таких, которые слушают всякие байки про то, как будет хорошо, если отобрать всё у богатеев да поделить меж собой? Неразумные. Ну, поделят меж собой, и что дальше? Все равно работать надо, а работать не всяк хочет и умеет. Вот и получается, что все богатыми не станут. Лучше бы возвернулись домой к детям, чем зря где-то мыкаться на чужбине.

На охоту отправились вскоре после полудня. Гуси ближе к вечеру летят к воде, чтобы отдохнуть за ночь. До начала перелёта соорудили скрадок, в нём незаметно стали поджидать гусей. Они к воде летят низко.

Проходя по знакомой тропинке мимо берёзовой рощи, Пётр заметил, что она изрядно поредела. Всюду торчали пни. Его это удивило. Кто и зачем вырубил? Эту рощу любили и берегли. Любовно называли Берёзова грива. Она и впрямь, как незатопляемая грива, на огромной равнине прииртышья. Высокие берёзы с длинными косами до земли. Места отдыха: рыбаков при разливе Иртыша, охотников по осени и весной, грибников. И всякого, кто не прочь полежать в тени берёз, любуясь красотой зелёного луга.

– Это зимой берёзы рубят на дрова, – со знанием спокойно сообщил Вовка.

– Да как же так можно! – возмутился Пётр на спокойное заявление Вовки. Наверно нужда заставила, сам же себе ответил. От чего легче не стало.

Солнце уже опустилось. Лучи его затухали. Высокая прошлогодняя трава, и без того серая, потемнела. Только однажды далеко в стороне проплыл большой караван гусей и скрылся за высоким камышом озера. Дома деревни Качесово, что напротив, на крутом берегу Иртыша, начала заволакивать дымка.

– Гусей, наверно, не дождёмся, – прошептал Пётр, будто боялся их спугнуть.

Вовка вдруг заёрзал, сидя на сухой траве, вытянув шею. Спустя минуту увидели небольшую стаю гусей, летящую на них. Пётр приготовился быстро встать из скрадка. Гуси словно плыли над ними, иногда шевеля расправленными крыльями. Хорошо был слышан их весёлый клик. Они плавно снижались к воде небольшого озерца впереди. Стаю замыкал крупный гусь, он чуть приотстал. Вероятно, это был старый вожак. Он обучал молодого, будущего вожака стаи. Когда Пётр встал на ноги, чтобы стрелять, старый вожак быстро выдвинулся вперёд, словно хотел собой заслонить стаю. Пётр явно почувствовал его тревожный, упрекающий взгляд. За что?! Стая резко метнулась в сторону, нарушив строй. Оцепенев, Пётр опустил ружьё. Придя в себя, услышал голос:

– Тятя, стреляй, уйдут! – Это кричал Вовка.

Пётр сел на землю, в ушах звенело. Успокоившись, тихо произнёс: