Шестеро. Капитан «Смелого». Сказание о директоре Прончатове

— Эх, ты! — говорит он Гулину, и его улыбка необычна. — Ты как дедушкин гриб — пыхнул и выдохся… Бери лопату, Гулин, и копай!

Как от удара, отшатывается Гулин, заглядывает в лица трактористов. «Не хотят копать!» — молнией проносится в голове, и эта мысль не успевает погаснуть, как Гулин хватает с земли лопату, замахнувшись широко и сильно, опускает ее на Свирина, который едва успевает отскочить в сторону. Лопата вырывается из рук Гулина, подхваченная ветром, летит в сторону. Серая полоса снега завихряется за лопатой, осыпает братьев Захаренко. Младший отряхивается от снега и удивленно спрашивает Гулина:

— А почему ты железную лопату не ухватил? Она же рядом лежит… Шо ты за деревянную ухватился? Семен, посмотри-ка на него!

Но не отвечает старший Захаренко, неторопко, переваливаясь, идет к Гулину навстречу ветру, кивнув младшему брату:

— Ходи за мной!

Он берет Гулина за воротник правой рукой — левая на перевязи, встряхивает, как мешок перед завязыванием, придвигает лицо к лицу. Гулин лязгает зубами, хочет вырваться, но не смеет — идет спокойно младший Захаренко, приготовился к прыжку Калимбеков.

— Дал бы я тебе раза, да жалко — снег некому будет рыть, — говорит старший Захаренко мечтательным, расслабленным голосом. — Бачили мы таких, как ты, не однажды. Я всю дорогу к тебе приглядываюсь. Что, думаю, сробится?

Зло смеется младший брат:

— Сволочь какая оказалась! Лезет попередь батьки в пекло! Ну кто его просил в воду лезть? Сам попер! Показать себя надо! Эх, брате, не люблю таких! — И просительно добавляет: — Дай, Семен, я ему раз влеплю! Душа не терпит! Ничего ему не станет — копать еще лучше будет!

Серо все вокруг, мрачная вьюжная ночь, но и во тьме видно, как белеет лицо Гулина. Видит это Свирин и болезненно морщится: повинуясь безотчетному чувству, просит старшего Захаренко:

— Отпусти ты его!

— Иди, гнида! — Старший Захаренко брезгливо отталкивает Гулина.

Сашка покачивается тоже, и кажется ему: рука старшего Захаренко сейчас протянется и к Сашкиному воротнику, безжалостно встряхнет, как мешок перед завязыванием. Мир переворачивается перед глазами Сашки. «Струсил, струсил! Сашка Замятин трус!» Совсем близко бесстрастное лицо старшего брата Захаренко, вот оно рядом. Сашка замирает и боится только одного — не показать страха. Он старается быть спокойным, сжимает губы.

— Совсем замордовали хлопца! — говорит старший Захаренко и подхватывает покачнувшегося Сашку. — В трактор нужно унести. Бери, ребята!

Сашка не понимает его слов, но чувствует, как ласкова и податлива рука Захаренко, как мягок его голос. «Ах, да! — думает Сашка. — Он же не видел, как я бежал, он не знает, что я струсил… Об этом знает Калимбеков, дядя Рахим знает…» Он покачивается, как на волнах, теплая полоса воздуха касается Сашкиного лица — Сашка в тракторе.

Воет по-волчьи ветер, заметает тракторы…

Рахим Калимбеков укутывает Сашкины ноги двумя тулупами, шепчет ласковые слова, успокаивает Сашку и, когда тот засыпает, уходит в буран откапывать тракторы. Сквозь залепленные снегом глаза видит Калимбеков работающего Гулина и начинает петь:

Ра-ас-цветали яблони и груши…

Его песни не слышит никто — пурга слышит ее, разнося в клочки.

Рядом работают братья Захаренко. Рассчитанны и неторопливы их движения, экономно тратят они силу. Старший Захаренко работает одной рукой, помогая ей коленом; он ловко приспособился, лучший его помощник ветер. Братья идут рядом, шаг в шаг, как в боевом строю. Младший изредка косится на старшего — не отстал ли? Старший не отстает. И оба иногда оборачиваются к Свирину: как он?

Свирин работает. Он роет снег и беспокоится о том, не замерзает ли вода в машинах, не заметет ли их метель? А иногда он думает о том, что в Зареченском леспромхозе люди сидят без дела, ждут тракторы. В конце месяца, когда выдают получку, приходят люди домой к женам, детям, виновато косят глаза: мала получка. Откладывается покупка новых пальтишек ребятам, платьев женам…

— Эхма! — вздыхает Свирин и думает уже о своем, домашнем. Как ребятишки, не натаскали бы из школы двоек. Старший слаб по арифметике, младший учится хорошо, но больно драчлив, непоседлив, не натворил бы чего. Вот уж совсем не в отца! Он, Свирин, шума не любит, живет тихонько, спокойно; наверное, поэтому и был на фронте разведчиком — специальность тихая, незаметная, аккуратная. Младший не таков. В кого бы ему — мать тиха, добра, послушна.

— Эхма! Давай, друзья-товарищи, двигай тракторы.

13

Сашка Замятин молод. Каждый мускул, каждый нерв, каждая клеточка Сашкиного мозга молоды. Три часа глубокого, спокойного сна, и Сашка Замятин бурлив и крепок, как молодое вино. Проснувшись в кабине трактора, он ощущает здоровье, молодость, силу, рывком поднимается, расправляя мускулы. Но тесна кабина трактора, и Сашка ударяется головой о железный верх.

Боль от удара пустяк, другая боль сильнее — он вспоминает вчерашнее. Глухой стон вырывается из Сашкиной груди; он зажмуривается, закусывает нижнюю губу — почти физическую боль испытывает Сашка. Струсил, струсил!

Сашка молчком выкатывается из кабины.

В мире ничего не изменилось, пурга не унялась. Впереди, во мгле, фигуры трактористов. К ним бежит Сашка, сгибаясь под ветром. «Не думай ни о чем, беги!» — приказывает ему кто-то посторонний, и он бежит. Калимбеков оборачивается к Сашке, и тракторист не видит на его лице знакомого доброго выражения. Калимбеков предостерегающе машет рукой, тише, молчи, не двигайся. Сашка замирает на месте и видит, что так же замерли все трактористы. Они прислушиваются к чему-то.

— …А!.. А!.. — раздается звук в пронзительном вое ветра. Временами он стихает и возникает опять — слышнее: — А-а! А!.. А!..

— Человек! — говорит Свирин. Он стоит, открыв рот, чтобы лучше слышать. — Человек!

— Человек! — подтверждает кто-то.

Голос приближается, и вскоре в пурге показывается расплывчатая фигура человека, покачивающаяся из стороны в сторону. Человек идет на лыжах. Что-то знакомое чудится в его фигуре Сашке.

— Здравствуйте-ка! — говорит человек, приблизившись, и Сашка узнает в нем хозяина дома, в котором они останавливались. Он с ружьем в руках, подпоясан патронташем и в этой одежде кажется еще стройнее, выше. Его лицо красно и весело.

Насилу догнал, — говорит хозяин и протягивает руки трактористам по очереди. — Насилу догнал… — Он не находит больше слов и снимает с себя тяжелую котомку, роется в ней, склонив лицо.

— След-то видать, а, Илья? — спрашивает Свирин.

— Немного видать местами… Жинка вот тут гостинцев прислала…

— Ура! — вдруг кричит Калимбеков и бросается к хозяину, раскрыв руки, и за ним бросаются все, кричат что-то непонятное.

Калимбеков достает из котомки хлеб, мясо, сало, сахар, раскладывает все это на тулупе, а хозяин рассказывает о том, что прошедшей ночью колхозный радист принял телеграмму из Томска. Слышимость была плохая, радист напутал, но в правлении разобрались, что к чему, — комбинат искал пропавшие тракторы. Вчера утром над деревней появился самолет, долго кружил, но сесть не смог и сбросил вымпел: в записке комбинат просил направить людей на поиски трактористов.

Сашка слушает хозяина и вспоминает начальника отдела кадров, сердитого, большого человека, и представляет, как тяжелыми шагами ходит начальник отдела кадров по кабинету, как снимает телефонную трубку, говорит самому главному летчику: «Где тракторы? Вы несете за них персональную ответственность!»

— Я, так сказать, пошел первым, — продолжает рассказывать хозяин. — К вечеру подойдут еще… Я им вешки ставил.

И трактористы снова, как тогда, в гостях, ощутили чувство покоя, простой, понятной радости. Легко и приятно видеть сдержанную улыбку хозяина, слушать его речь, следить за умными, ловкими движениями. Все, что ни делает, все, что ни говорит этот человек, полно особого значения, особого смысла. Много километров прошел через метель хозяин, согнувшись, в кромешной мгле, но он весел, спокоен. Все хорошо, все правильно — вот смысл каждого слова хозяина, каждого его движения. Пурга? Ну и что? Бывает дождь, жара, холод… Как может быть иначе? Заметает тракторы? И это может быть.

Сладок деревенский пшеничный хлеб, мясо покрыто нежной жирной пленкой. Сашка ест и не может наесться. Калимбеков не сводит глаз с хозяина, радостно щурится. Праздник наступил на водоразделе между Чулымом и Кетью. И ничего, что злится пурга, метет снег: идут по тайге пятеро на выручку, где-то в сером небе кружит самолет, а в эфире надрываются голоса радистов, судорожно бегут точки и тире.

Праздник на водоразделе. Смотрят удивленно трактористы на небо: что делается? Тучи уходят ввысь, снег падает крупными хлопьями, ветер слабеет: на южном крае горизонта на секунду открывается голубое пятнышко, как заплатка на серой холстине неба.

— Вроде бы разъяснивает, — говорит Свирин, прихлебывая из кружки чай. — С утра я ждал этого, не вышло…

— Бывает, — отвечает хозяин. — Я тоже ждал… Ничего, отроем… Километров шесть чистого места осталось. Думаю, за день пройдем.

— Ну, друзья-товарищи, за работу, — говорит Свирин, когда с едой покончено.

И они снова роют снег. Так же трудно им, как и раньше, так же по пять-шесть метров проходят машины и останавливаются, но все по-другому, и вовсе не потому, что небо голубело в просветах, что стало теплее, — праздник на водоразделе!

Часов в пять вечера в небе послышались звуки мотора. Из-за тайги почти на бреющем полете вынырнул самолет, промелькнул над трактористами, оглушив их.

— Тот самый, — сказал хозяин. — Сейчас вернется…

Самолет шел на этот раз выше; сделав несколько кругов над машинами, он нырнул вниз, и от зеленого корпуса отделился яркий маленький комочек.

— Вымпел! — крикнул Свирин. — Сашка, беги! Сашка бросился к падающему комочку.

Появление самолета, падение вымпела точно из давно читанного романа, героического и увлекательного. Он схватил вымпел, разглядывая его, и бегом вернулся к трактористам, которые стояли, задрав головы, — самолет опять уходил на север. Развернули записку. На ней неровные, прыгающие буквы, написанные чернильным карандашом: «Сесть можно, но трудно. Если нужна помощь, ложитесь на снег буквой Н, если нет — буквой П. Колхозники километрах в трех от вас». И приписка автоматической ручкой: «Держитесь, ребята! Скоробогатов». Это начальник отдела кадров — он в самолете.

— Давай, друзья-товарищи, ложись буквой П — заторопился Свирин.

Трактористы выбежали на чистое место и стали ложиться на снег. Свирин командовал. Легли так: братья Захаренко и Сашка — одна сторона буквы, Калимбеков, Гулин и Свирин — другая сторона, верх — хозяин. Лежали на спине, наблюдая за тем, как самолет вернулся опять, пронесся низко над ними и покачал крыльями: до свиданья, товарищи!

Скрылся самолет, ушел на юг. И еще несколько секунд лежат на снегу трактористы, глядя в прояснившееся небо.

Лежат трактористы буквой П. Это значит, что на водоразделе между Чулымом и Кетью все в порядке.

Их было шестеро. Они впервые увидели друг друга за час до того, как три дизельных трактора С-80 двинулись в далекий путь на север. Среди них были татарин, два украинца, трое русских; одному из них, Сашке Замятину, было семнадцать лет, он только начинал жить.

КАПИТАН «СМЕЛОГО»

Начало последней главы

В конце мая, звездной ночью, когда нарымское небо наискось перечеркивают невидимые спички, к обской пристани Луговое швартуется пассажирский пароход «Козьма Минин». Ярко освещенный огнями, гремящий музыкой, голосами, приваливает он к темному дебаркадеру. Позади ожидающих стоят двое в форменной одежде речников. Глядят, как вьются в воздухе причальные концы, как на мостике расхаживает вахтенный, покрикивая в переговорную трубку.

Двое молчат; у одного — невысокого, худощавого — из-под фуражки смотрят большие темные глаза, второй — раскосый, в морщинах — незаметно для спутника вздыхает. У ног стоят чемоданы, стопки книг, перевязанные веревками, и в пестром пледе постель. Черноглазый, заложив руки в карманы, сутулится.

— Прими трап! — кричат с мостика.

Толпа течет на пароход, проваливается в освещенное, жадно открытое чрево. Проглотив пассажиров, пароход начинает набивать трюмы мешками, бочками, ящиками. Мимо двоих, по-прежнему неподвижных, кривоного ступая, идут вереницей грузчики: на берег — с пустыми плечевушками, обратно — с ношей, напряженно глядя под ноги.

Двое, видимо, кого-то ждут. Раскосый курит папиросу за папиросой. Подумав, говорит:

— Пойдем! Задержался Красиков, не придет!

Темноглазый медленно поворачивается, думает, неопределенно покачивая головой. Матрос-контролер покрикивает:

— Заходь, товарищи! Третий гудок даем!

Сверху, с яра, быстро спускается мужчина — начальник Луговской пристани Красиков. Увидев двоих, он длинными руками хватает за плечо темноглазого, трясет, заглядывает в лицо, потом подхватывает чемодан, стопку книг и идет к пароходу.

— Ваш билет! — вырастает перед ним матрос.

— Ты что — не узнаешь! — застывает начальник пристани.

Матрос сплевывает, трясет чубом, спокойно объясняет:

— Вас знаю! Пусть товарищи предъявят! — После паузы строжает голосом, осанкой. — В-в-а-ш билет!

Худое губастое лицо начальника пристани вздрагивает от гнева, бровь задирается на лоб; оглянувшись на темноглазого, Красиков мгновенно, наплывом краснеет.

— Ты!.. Ополоу-умел!.. — глотает слова Красиков. — Пропусти сейчас же! Немедленно!

— В-в-в-а-ш билет! — настаивает матрос.

Из пролета выглядывают любопытные, толпятся, рассматривают двоих, а сверху, с капитанской палубы, свешивается речник, начальственным басом спрашивает:

— Что случилось?

Кивнув на двоих, матрос поясняет:

— Без билетов, товарищ капитан! Мало что они в форме! По закону — не могу!

— Правильно! — одобряет капитан. — Кто ж там?

Наверху наступает молчание; капитан, видимо, приглядывается к неизвестным и вдруг — громко, с надрывом:

— Борис! Ты?

Темноглазый не отвечает. Сверху доносится топот ног по железу — идущий торопится. Матрос-контролер задумчиво пожевывает губами. Красиков смотрит на него сердито. Темноглазый, еще больше сутулится. Через несколько секунд из пролета выскакивает капитан «Козьмы Минина», подходит к темноглазому. Точно налетев на стену, останавливается. Любопытные подходят совсем близко, обступают, прислушиваются, приглядываются.

— Здравствуй, Борис Зиновеевич! — Капитан «Козьмы Минина» протягивает руку темноглазому.

— Здравствуй!

Капитан «Козьмы Минина» оглядывает вахтенного матроса, вздергивает бородку:

— Вещи Бориса Зиновеевича Валова в мою каюту!

Темноглазый с товарищем проходят на пароход. Начальник Луговской пристани, придвинувшись вплотную к матросу, шипит перехваченным гневом горлом: «Дура! Это же капитан „Смелого“». Любопытные пассажиры текут за уходящим, гадают, что произошло, почему темноглазого человека капитан «Козьмы Минина» встречает так, как не встречал ни одного человека на пристанях от Каргаска до Томска? Кто этот человек? Почему матрос, услышав нашептывание Красикова, обмер, подхватил чемодан и пулей взлетел на трап?.. …Третий гудок дает пассажирский пароход «Козьма Минин». Ревет паром на всю Обь. Медью стонет. Отвалив от берега, бросается навстречу ветру, воде, несет в темень сигнальные огни. На капитанском мостике, положив подбородок на руки, сидит темноглазый. Он неподвижен, и так же неподвижен капитан «Козьмы Минина». На притоке Оби, Чулыме, помаргивают далекие огоньки бакенов. Тают, скрываются в дегтярной мгле. Пароход яростно колотит плицами, шипит паром.

— Как же случилось это, Борис? — из темноты, из позвякивания меди доносится голос.

— Обыкновенно, Сергей… Вот и еду впервые в жизни пассажиром.

Глава первая

1

Его имя — «Смелый».

От носа до кормы у него тридцать пять метров, от борта до борта — четырнадцать; два колеса, два цилиндра и одна труба у него. Он — буксирный пароход на Чулыме, большом и буйном притоке Оби. Он — стар. Если взять тряпку, кусок мела и протереть медную табличку, что приварена на корме, проступят неясные зеленоватые цифры — 1902. Это его год рождения. А если спуститься в машинное отделение, присмотреться внимательно к большому цилиндру, то на темном металле увидится неглубокая вдавлина. Это шрам, полученный в гражданскую войну. Шрам, точно мускулами, зарос краской, но он виден, его скрыть нельзя.

Каждую весну «Смелый» молодеет: желтый, красный и голубой, сидит он в обской воде торжествующим именинником, переговаривается с берегами уверенным сипловатым баском. Обь рада имениннику — ласково раскрывает мягкие ладони, а он добродушно ворчит на нее машинами, тревожит упругостью кедровых плиц. После зимней спячки он выглядит здоровым и бодрым.

День именин объявляет Обь.

В последних числах апреля в Моряковском затоне начинает потрескивать лед, ноздреватый, как сыр. Спервоначала он потрескивает мягко, осторожно, точно спелый арбуз. Грязные сороки тревожно косятся на лед, стрекочут, ветер ерошит их перья, оголяя высохшее за зиму хилое тело. Неяркие ночью проступают звезды и тоже боязливо, настороженно прислушиваются к неумолчному пощелкиванию. Подо льдом туго ходят окуни, жадными ртами тычутся в трещины — хватают воздух. Река чешется волнами о лед. Холодно, неуютно становится под прислушивающимся небом, тучи спускаются низко, плывут торопливо и тоже — ноздреваты и серы.

В Моряковском затоне бессоние. Берег весь в желтоватых огнях, в неясном, тревожном шевеленье темных фигур. Словно приставшие в затон киты, горбатятся лихтеры, пузатые баржи, паузки; на них тоже — шевеленье фигур, бессонная дрема вахтенных, неясный говорок. Вспыхивают светлячками самокрутки, просвечивают сквозь ладони зажженные спички. На горе мигает прожектор — готовится облить молочным светом тронувшуюся на север реку.