Ринг. Нокаут. Операция «Викинг»

— Кончилось! — Он рассмеялся. — Думал, умру, а вот живой, и ничего.

Смирнов снял с Исакова перчатки, стал разбинтовывать ему руки. Дверь приоткрылась, Смирнов резко повернулся, дверь быстро захлопнули.

— Ошарашили вы меня, Петр Алексеевич, — виновато сказал он, — потому так и получилось.

— Все правильно, Володя, — Исаков откинул голову, вздохнул. — Ни разу в нокауте не был. Лежал однажды с американцем, встал. Помнишь, Иваныч?

— Мальчишка! — Островерхов схватил ученика за голову и стал ощупывать. — Все в норме… бровь не потекла, под левым глазом немножко.

Закончился последний бой, и публика поднялась с мест, но когда самые торопливые вышли из зала, то увидели, что в проходе, лицом к ним, с равным интервалом между собой, неподвижно стоят два солдата, подполковник милиции Мягков и лейтенант Валов.

— Нельзя? — спросил кто-то.

— Пожалуйста! Проходите, пожалуйста! — громко сказал Мягков, затем повторял эти слова, пока недоуменно оглядывающаяся публика проходила сквозь этот неподвижно стоявший живой забор.

— Ловят кого-то! — громко сказал один из старых боксеров.

Людской поток замедлил движение.

— Теперь не уйдет.

Люди, уже прошедшие сквозь кордон, не выходили на улицу, послышались шутки:

— Быстрее! Или боитесь?

Но шутников не поддержали, люди шли медленно, даже задерживались на секунду, и каждый смотрел солдатам в лицо.

Людей в зале становилось все меньше и меньше, наконец вышли последние.

И в этот момент в коридоре, за дверью, раздались неуверенные шаги. Все повернулись и замолчали. Держа голову неестественно прямо, в дверях появился Исаков, следом с его чемоданчиком вышел Островерхов. Исаков посмотрел на Мягкова, тот махнул рукой, из толпы вынырнул почтальон с сумкой через плечо. Он встал рядом с Исаковым, они повернулись к двери. Вновь в коридоре послышались шаги. Пухов и Седов вывели Куркина. Почтальон, который не знал грабителя в лицо, инстинктивно шагнул к Куркину. Седов с Пуховым отошли в сторону. Куркин стоял один, десятки людей напряженно следили за ним. Он узнал почтальона, попятился. Солдаты сделали несколько шагов вперед, только тогда Куркин увидел и солдат.

— Да берите вы его! — вдруг крикнул из толпы Попов. Возглас вырвался у него непроизвольно, прозвучал как выстрел, как сигнал к действию.

Рванулся с места Куркин, побежал не назад — бросился к Исакову. Лишь одно желание владело преступником — ударить, топтать ногами, хотя бы укусить, конечно, лучше всего, убить Исакова.

Седов и Пухов схватили Куркина. Седов тяжело вздохнул, прикрыл глаза.

— Не смей!

Окрик Исакова остановил старого боксера. Он с сожалением разжал кулак, сплюнул под ноги.

— Подлюга! — пытаясь получить максимальное удовольствие, попросил: — Дайте я наручники надену.

Но и в этом ему было отказано. Попов подошел к Куркину, сдернул с него галстук, ловко связал преступнику руки.

Солдаты, почтальон, Виктор и Попов увезли Куркина.

— До встречи, ребята, — Исаков оглядел присутствующих. — Простите за плохой бокс. Из вашего Смирнова большой боксер вырастет.

Пухов толкнул Седова в бок.

— Может, он тебе спасибо сказал? Лично мне — нет.

— Отстань! — огрызнулся Седов.

Мягков ждал Исакова в машине.

— Поздравляю, Петр.

Исаков хотел ответить, что финал Мягков придумал отличный, но промолчал. Зачем говорить, если Игорь сам все знает?

— Видал, какие в боксе ребята? — усаживаясь рядом, сказал Исаков и вдруг похлопал приятеля по опавшему животу. — Подполковник, куда животик девал?

Исаков проснулся, с трудом перевернулся на спину и понял, что встать не сможет. Тело не то что болело, просто валялось на тахте отдельными частями, которые и не собирались соединяться и подчиняться воле хозяина. Кто здесь хозяин? Исаков жалобно охнул.

— Проснулся, лев? — Наташа вбежала в комнату, отдернула занавески. — Быстрее, жду тебя, не делаю гимнастику. Вставай, гладиатор! Пират двадцатого века!

Она выскочила из комнаты, чтобы Исаков смог подняться один, в уверенности, что никто не видит его минутной слабости. Надо его заставить сделать гимнастику: во-первых, ему станет легче, во-вторых, он одержит эту маленькую победу, будет горд целый день, словно мальчишка. Наташа услышала, как скрипнула тахта, значит, все-таки встал. Она вновь влетела в комнату, включила проигрыватель, под джаз начала разминаться. Она старалась смотреть на стену, дать мужу время собраться. Неожиданно она на цыпочках пробежала в коридор, приложила ухо к двери в комнату сына и быстро вернулась.

— Сопит и гремит гантелями, — заговорщицки сообщила она. — Уже третий день.

— Победа! — Исаков присел и упал на руки. — Воля нашего сына меня потрясает!

— Иногда надо человеку помочь.

Наташа тихонько рассмеялась, побежала к сыну. Как там поживает второй победитель? Николай пробурчал приветствие и повернулся спиной. Наташа успела увидеть синяк под глазом, сын понял, что разоблачен, и беспечным тоном спросил:

— Где у нас свинцовая примочка?

— Вчера утром получил? — Наташа профессионально осмотрела заплывший глаз. — Поздно примочку ставить. — Она повернула голову, пощупала затылок. — Жить будешь.

Когда Николай сел за стол, Исаков, глядя в тарелку, спросил:

— С кем ты поспорил?

— С товарищем девушку не поделили, — деланно беспечно ответил сын.

Исаков удержался и не сказал: «Врешь, парень». Исаков сразу определил: удар был нанесен боксерской перчаткой. Полез на ринг? Ну-ну! Поживем — увидим. Вместо этого он спросил:

— Почту вынимал? Где «Советский спорт»?

— Ничего интересного, отец.

Исаков промолчал, закончив завтрак, зашел к Николаю в комнату, развернул газету.

…Знакомый финал. Многолетний спор, который вел Петр Исаков, разрешился. Экс-чемпион получил возможность на личном опыте убедиться, что спорт — удел молодых… Исаков усмехнулся, отложил газету.

— Наташка! — крикнул Исаков, выходя в коридор. — Разгружай сервант, как договаривались.

Вчера вечером он убедил жену, что все его кубки и медали давно пора из серванта убрать.

— Занимаюсь, — Наташа уже выставила часть кубков на стол. — Откуда эта пыль только берется. Вытираю, вытираю, — неестественно звонким голосом говорила она. Исаков поставил на стол чемодан, начал укладывать в него свои награды, движения Исакова были механическими и безучастными.

— Один оставим, — Наташа схватила кубок.

— Нет, — Исаков не повысил голоса.

Зная, что спорить бесполезно, Наташа бережно уложила кубок в чемодан.

Николай вошел в комнату, встал у дверей.

— Теперь все убирают. Отец, ты что — не завоевал их? Тебе подарили?

Наташа сердито взглянула на сына. Исаков улыбнулся, спокойно ответил:

— Просто у нас квартира, а не исторический музей, — он застегнул чемодан, остановился напротив сына. — Я освобождаю место для тебя. Две выставки слишком претенциозно.

Исаков вышел, сын ошарашенно посмотрел на пустой сервант, на мать, которая постукивала пальцем по виску, и крикнул:

— Я не собираюсь заниматься спортом!

— Твое дело, но мужчина обязан побеждать. Если он мужчина, — Исаков вернулся в комнату со своим тренировочным костюмом под мышкой. — Наташа, поставь сюда что-нибудь. Пока. На время. — Он молча бросил костюм сыну. — Только, ради Бога, не эти модные свечи. Терпеть их не могу.

В коридоре управления Исаков увидел сутулую фигуру Попова. Старый инспектор прогуливался у двери начальника отдела, пробурчав нечленораздельное приветствие, отвернулся. Когда Исаков скрылся в своем кабинете, Попов недовольно посмотрел ему вслед и тихонько выругался.

В кабинете Виктор уже сидел за своим столом, писал какой-то документ, увидев Исакова, он поздоровался, спокойно сообщил:

— Ножевое ранение в Филях и нападение на водителя такси раскрыли, преступник в КПЗ, потерпевшие опознали, — он сказал сухо, без эмоций, продолжая писать. Странно, не вскочил, не тыкает своим пальцем.

— Кто задержал?

— Мы задержали, — не поднимая головы, ответил Виктор, затем отложил ручку и, глядя в глаза удивленного Исакова, сказал: — Я попрошу вас, Петр Алексеевич, не выставлять меня за дверь каждый раз, когда вам нужно поругаться со старшими товарищами, — он не выдержал сдержанного тона и начал по привычке тыкать в Исакова указательным пальцем. — Авторитета у них не убудет, я уже не мальчик.

Исаков стоял, широко расставив ноги, держа руки в карманах брюк, слегка раскачивался, перенося вес тела с пятки на носок и обратно. Ему хотелось обнять или хотя бы похлопать по плечу ершистого парня, сказать: «Молодец, Виктор, давно бы так», — но он лишь усмехнулся, ответил на длинную тираду сухо и коротко:

— Ну-ну, поживем — увидим, — и отправился в соседний кабинет. Здесь тоже творились непонятные вещи. На диване лежал какой-то человек.

— Тише, Петр Алексеевич, — сказал Виктор, входя следом.

— Кто это? Где Мягков? — спросил Исаков.

Тело на диване зашевелилось, спустило ноги, село, Исаков узнал Мягкова. Узнал с трудом, так как лохматый, небритый человек в мятом костюме, в залепленных глиной ботинках с Игорем Николаевичем Мягковым имел крайне мало общего.

— Я здесь, ваше благородие, — Мягков зевнул, поднялся, с неподдельным ужасом стал оглядывать свой костюм: — Милая мама, до чего человека довели, — он провел ладонью по щеке, Исаков, дай электробритву.

Исаков знал, что от него ждут восхищения, радости, похвалы. Ждут вопросов о том, как вышли на преступника, кто получил данные, как задерживали и допрашивали. Он и хотел бы похвалить, но слова не выговаривались. Они и так знают, что молодцы. Исаков чувствовал — все равно похвалить надо, особенно Мягкова, но против воли сказал:

— Приведи себя в порядок, Игорь. Через двадцать минут оперативка.

Когда Исаков ушел, Мягков откинулся на спинку стула, жалобно заморгал и пожаловался:

— Разве ему угодишь? Нет, Виктор, ты скажи… — Он не закончил фразу, перешел на философский тон: — Такова жизнь, Виктор, — Мягков пытался обрывком газеты вычистить ботинки. — Все мы умираем непонятыми. Привыкай.

Попов продолжал расхаживать у кабинета начальника отдела. Наконец он увидел худую, длинную фигуру полковника, одернул пиджак, поправил неумело завязанный галстук.

— Ты ко мне, Федор? — спросил подошедший Хромов.

— Рапорт еще у тебя, Коля? — Когда полковник кивнул, Попов поспешно закончил: — Дай-ка его сюда на минутку.

Убедившись, что бумага та самая, Попов смял ее, засунул в карман.

— Запрягать твой Исаков здоров. Сам пашет и других до смерти загоняет, — уже с порога пробурчал он.

Исаков в это время сидел в кабинете за столом, готовился к допросу Куркина. Если бы тогда, двенадцать лет назад… Исаков провел ладонью по лицу, сердито взглянул на вошедшего в кабинет Виктора.

— Игорь Николаевич допросит Куркина, — угадывая самочувствие начальника, сказал Виктор.

Исаков хотел было просто выставить Виктора из кабинета, махнул привычно рукой. Удержался, удивляясь собственной откровенности, сказал:

— Нет, Виктор. На этот ринг я обязан подняться сам.

— Так вы же вчера…

— То было вчера, — перебил Исаков товарища.

― НОКАУТ ―

В конце марта тысяча девятьсот сорок пятого года фашистские войска отступали к Вене.

Ночь. По шоссе двигалась разномастная колонна: танки и бронетранспортеры, грузовики с пехотой и некогда лакированные штабные машины. Изредка ночное небо разрезала ракета, и при ее тревожном свете колонна казалась гигантской гусеницей.

Навстречу колонне быстро шла закрытая черная машина, она единственная двигалась на восток. Иногда ей приходилось выезжать на обочину; казалось, что вот-вот она свалится в кювет, но машина удерживалась на шоссе и упрямо рвалась вперед. Наконец встречный поток поредел, и сидевший за рулем гауптштурмфюрер Пауль Фишбах прибавил скорость. Он свернул на проселочную дорогу, где ему тут же преградил дорогу шлагбаум, и к машине подбежали автоматчики. Но через секунду дорога была уже свободна, и Фишбах двинулся дальше, — видимо, по линии была дана соответствующая команда, так как последующие посты машину не останавливали, а лишь освещали ее номер.

Черные бараки Маутхаузена встретили Фишбаха тишиной, изредка прерываемой повизгиванием овчарок; темноту прорезали лучи прожекторов сторожевых башен. В бараках ни огонька, темно и в помещениях охраны, лишь в небольшом домике слепо светится одно окно, у этого домика и остановил машину Фишбах.

Начальник особой команды Маутхаузена, пожилой геcтаповец, допрашивал Сажина. В прилипшей к костлявому телу арестантской одежде, Сажин лежал в центре кабинета, по полу растекались лужи воды, у стены темнели фигуры охранников. Когда Фишбах вошел, гестаповец завозился в кресле, делая вид, что встает навстречу, и устало сказал:

— Рад вас видеть, гауптштурмфюрер. Приятно, что начальство не забыло о нас.

Фишбах не ответил, лишь вскинул руку в партийном приветствии и, стараясь не замочить сапог, подошел и положил на стол пакет.

— Невозможно работать, — гестаповец кивнул на Сажина. — Один из руководителей подполья, а я не могу задать ему вопроса — падает без сознания, вот-вот подохнет.

Фишбах взглянул на Сажина, поморщился и сказал: