Хроники Израиля: Кому нужны герои. Книга 1

— Мир, в котором мы живем, еще, слава Богу, не принадлежит разбойникам. Есть еще справедливость и закон. У мира еще есть совесть.

Бегин кричит, прерывая вождя:

— Как можно верить в совесть мира после Мюнхена?

В зале воцаряется тишина. Жаботинский понимает, что это вызов, и не медлит с ответным ударом.

— Если ты не веришь в совесть мира, то пойди и утопись в Висле, — говорит он своему ученику.

На этом съезде молодые ревизионисты одержали победу над старым вождем, которому оставалось около двух лет жизни.

В начале 1939 года Жаботинский пригласил к себе Бегина и назначил его руководителем польского Бетара, насчитывавшего свыше 70 тысяч членов.

Бегин сразу же начал создавать внутри Бетара ячейки боевой организации Эцель, принявшие потом на себя тяжесть борьбы с англичанами в Эрец-Исраэль.

* * *

1 сентября 1939 года нацистские бронетанковые дивизии вторглись в Польшу. В день они проходили по 50–60 километров. «Блицкриг» в действии.

Бегин пытался что-то предпринять. Бетаровцы ждали его распоряжений, но что он мог сделать? В последнюю минуту Бегин, Ализа, Исраэль Эльдад и Натан Елин-Мор покинули уже осажденную Варшаву и нашли убежище в Вильнюсе, принадлежавшем тогда Польше, но вскоре переданном завоевателями в подарок независимой Литве.

В Вильнюсе Бегин получил письмо бетаровцев из Эрец-Исраэль, содержащее упреки в том, что он бежал из Варшавы, бросив на растерзание своих людей. «Капитан последним покидает тонущий корабль», — говорилось в этом письме, уязвившем Бегина в самое сердце.

Бегин созвал бетаровцев, находившихся в Вильнюсе, и сообщил, что он немедленно возвращается назад в Варшаву.

— Да ты в своем ли уме? — спросил Натан Елин-Мор командира.

— Тебя ведь пристрелят на границе. К тому же скажи мне, чем твоя гибель поможет оставшимся в Варшаве нашим людям?

В Варшаву Бегин не вернулся. Но это фатальное обстоятельство всю жизнь грузом лежало на его душе…

Прошло несколько месяцев, и советские танки раздавили независимость Литвы.

— Они не лучше Гитлера, — пробормотал Бегин, — как теперь добраться до Эрец-Исраэль?

Однажды, когда Бегин обедал в общественной столовой, к нему подбежал потрясенный бетаровец:

— Менахем, — сказал он, отдышавшись, — я всюду ищу тебя. Сегодня утром я слушал Би-Би-Си. В Нью-Йорке умер Жаботинский…

Бегин поехал в Каунас, где еще действовала синагога, и прочитал заупокойную молитву в память об учителе.

Всего лишь год назад Бегин женился на Ализе. Это была печальная свадьба, омраченная предчувствием грядущих бед. Агенты НКВД глаз не сводили с «буржуазного националиста» и его окружения. Разве скроешься от недреманного ока? Бегин получил повестку с приказом явиться в 9 часов утра в комнату номер 23 вильнюсского горсовета. Поняв, что это ловушка, Бегин никуда не пошел.

Рассказывает Исраэль Эльдад:

«Мы с Бегиным играли в шахматы. Много лет спустя я спросил его: „Менахем, ты помнишь позицию? Слона ведь я должен был выиграть“. Стук в дверь оторвал нас от партии. Вошли трое милиционеров. Один сказал: — Мы наряд из прокуратуры. Это привод. Почему вы, гражданин Бегин, не явились по вызову?

— Да что вы? — усмехнулся „гражданин Бегин“. — В вильнюсском горсовете нет двадцать третьей комнаты. Вы ведь пришли меня арестовать, господа?

„Господа“ молчали…

— Ну, хорошо, — продолжал Бегин, — я сейчас соберусь, а вы, будьте любезны, присаживайтесь к столу, выпейте чаю.

Бегин почистил ботинки, надел свой лучший костюм и повязал галстук.

— Я готов, — сказал он. Милиционеры направились к нему. Бегин остановил их:

— Выходите первыми, господа. Вы — мои гости, и я не могу допустить, чтобы вы вышли последними.

Дверь закрылась. Ализа сдержала слезы, а моя жена разрыдалась».

Бегин был обвинен в содействии антикоммунистическим силам (статья 58/8 УК РСФСР) и приговорен к восьми годам заключения. Его отправили в концентрационный лагерь на севере, на реке Печора. Этот период своей жизни Бегин описал сам в книге «Белые ночи». Освобожден он был в 1941 году в результате соглашения Сталина с польским эмигрантским правительством генерала Сикорского. Вступив в сформированную в России армию Андерса, Бегин вместе с ней благополучно добрался до Эрец-Исраэль в начале 1943 года. На конспиративной квартире в Иерусалиме его встретили Ализа и доктор Эльдад.

«Тысячи евреев прибыли в страну с армией Андерса, — вспоминает Эльдад. — Все они сбросили польскую форму и влились в ряды нашего национального движения.

— Менахем, — сказал я Бегину, — сбрось скорее свое хаки, а то тебя чего доброго еще угонят в Италию. — Последовал типично бегиновский ответ:

— Исраэль, — произнес он смущенно, — я ведь давал присягу. Я не могу дезертировать.

— Еще как можешь, — засмеялся я. — У тебя иная судьба. Ты будешь командиром Эцеля…»

* * *

Первого февраля 1944 года штаб подпольной Национальной военной организации Эцель выпустил обращение к еврейскому народу в Эрец-Исраэль, призывавшее к войне до конца против английского колониального режима. Перемирия, на котором так настаивал Жаботинский, больше не существовало. Восстание против англичан началось.

Эцель последовательно осуществлял план борьбы, разработанный Бегиным. За его голову была назначена награда в 10 тысяч лир (фунтов), сумма по тем временам значительная. Немногие из врагов британской империи удостаивались такой чести. Английские сыщики и их еврейские осведомители (что греха таить, были и такие) с ног сбились, разыскивая командира подполья, но того словно поглотила земля.

Бегин же, получив фальшивые документы на имя адвоката Гальперина, жил с женой и детьми в небольшой квартире в Петах-Тикве. Элегантный, со вкусом одетый и, по-видимому, богатый джентльмен не вызывал никаких подозрений. Так продолжалось до тех пор, пока охраняющие командира люди-невидимки не обнаружили слежку за домом Гальперина.

Преуспевающий адвокат исчез. Вместо него в доме номер пять на улице Иегошуа Бин-Нун в Тель-Авиве появился скромный раввин Исраэль Сосовер, рассеянный молодой человек, всецело поглощенный изучением Торы.

Сотни операций против англичан и арабов провели бойцы Эцеля, влившиеся после провозглашения государства в ряды израильской армии.

Рядом сражались боевики из дочерней организации Лехи, отколовшейся от Эцеля еще в 1939 году.

Эцель была, в первую очередь, политической организацией, а Лехи — террористической. Но ни англичане, ни лидеры еврейского рабочего движения не видели никакого принципиального различия между ними.

6 ноября 1944 года боевики Лехи застрелили в Каире британского министра по делам колоний лорда Мойна. Бен-Гурион решил, что этот теракт — неплохой предлог для расправы с политическими соперниками. Начался так называемый «Сезон», период охоты членов бен-гурионовских организаций Хагана и Пальмах на бойцов Эцеля и Лехи. Они арестовывались, допрашивались и преследовались с такой яростью, словно были злейшими врагами еврейского народа.

15 членов штаба Эцеля, среди них Меридор и Ланкин, были выданы английской полиции. Ей же Еврейское агентство передало список 700 боевиков Лехи и Эцеля.

В самом начале «Сезона» к «раввину Сосоверу» пришел человек. Он был загримирован, и командир Эцеля не сразу узнал его.

— Менахем, — сказал гость, — мы ждем твоего приказа. Видит Бог, они первыми подняли меч, и пусть их кровь падет на их головы.

— Нет, — без колебаний ответил Бегин. — Мы не обратим оружия против евреев, и будь что будет.

Второй раз такое же нелегкое решение Бегину пришлось принимать уже после провозглашения государства, когда произошел эпизод с «Альталеной», судном, приобретенным Эцелем в Соединенных Штатах и прибывшим к берегам Израиля с грузом оружия. Эцель к тому времени вышел из подполья. Его отряды влились в ряды уже созданной израильской армии на автономных началах. Единственные независимые формирования Эцеля сохранялись лишь в Иерусалиме.

На борту «Альталены» находилось 900 бойцов из ячеек этой организации в диаспоре, призванных Бегином на защиту государства. Бегин требовал одного: передачи части привезенного оружия бойцам Эцеля — в армии и в Иерусалиме.

Но для Бен-Гуриона это судно стало настоящим кошмаром. Считая, что Бегин готовит путч с целью захвата власти, Старик в ультимативной форме потребовал немедленно сдать оружие Временному правительству. Бегин настолько возмутился, что даже потерял дар речи. Он поднялся на борт корабля, мирно покачивавшегося на волнах, и направил его в тель-авивский порт.

Получив отрицательный ответ на свой демарш, Бен-Гурион велел открыть стрельбу. Огненный смерч обрушился на «Альталену». Палуба судна была разбита, искромсана, опустошена, охвачена пламенем. 16 человек погибли. Корабль мог взорваться в любую минуту. Бегин приказал приступить к эвакуации людей. Сам же остался на мостике до конца.

Вспомнил ли он фразу из полученного в Вильнюсе письма: «Капитан последним покидает тонущий корабль»?

На сей раз он был последним.

* * *

Годы шли, то стремительно, то лениво сменяя друг друга, а Бегин по-прежнему оставался бессменным лидером оппозиции. Его время стало измеряться парламентскими сессиями. Сотни раз он поднимался на трибуну кнессета, чтобы обрушить на находившихся у власти противников жар своего красноречия. Давид Бен-Гурион, Леви Эшкол, Голда Меир, Ицхак Рабин испытали на себе силу его сарказма и язвительной иронии.

Бегин выработал свой стиль. Он говорил спокойно, негромко, монотонным голосом, делая паузы в эффектных местах, что позволяло держать аудиторию в напряжении. Мастерством формулировок и искусством логических построений он овладел полностью. Теперь Жаботинский, пожалуй, не назвал бы его демагогом. Но учителя давно не было в живых.

Бегину пятьдесят лет. Пятьдесят пять. Шестьдесят. Дочь вышла замуж. Сын, Бени, давно закончил учебу, стал доктором геологии.

Бегин устал от бесконечного ожидания. Облысел. Начал горбиться. Черты его лица обострились. Он напоминал теперь печальную птицу, ковыляющую по жизни с подбитым крылом.

Смежил глаза его грозный политический противник Давид Бен-Гурион, и Бегин на миг почувствовал пустоту, которая обычно появляется, когда теряют близких людей.

Годами Бен-Гурион пытался сокрушить этого человека, вновь и вновь появляющегося перед ним, подобно призраку летучего голландца, предвещающему несчастье, сеющему сомнения в правильности избранного пути. Даже внешне они были антиподами: где бы не сошлись вода с огнем, стихия гневно шипит на стихию. Бен-Гурион даже имени Бегина не мог произнести и в кнессете обычно называл его «Человек, сидящий рядом с депутатом Бадером». Но именно Бегин, вошедший в канун Шестидневной войны в правительство национального единства, явился к Эшколю и потребовал передать в грозный для страны час всю полноту власти затворнику из Сде-Бокера.

Поля Бен-Гурион не разделяла отношения своего мужа к лидеру оппозиции. Ей нравился этот джентльмен, всегда приветствовавший ее при встречах с чисто польской галантной обходительностью. Не раз она, прерывая гневные тирады Бен-Гуриона, тихо но упрямо говорила: «А все же Бегин — благородный человек».

С годами и ненависть Бен-Гуриона стала таять, как шапка ледника под лучами летнего солнца, что и нашло выражение в письме, посланном им своему давнему противнику в феврале 1969 года:

«Моя Поля была Вашей поклонницей. Я же всегда выступал — иногда очень жестко — против выбранного Вами пути. Я не сожалею об этом, потому что считал и считаю, что правда была на моей стороне. (Каждый человек может ошибаться, иногда даже не чувствуя этого.) Но личной неприязни я к Вам никогда не испытывал. В последние же годы, узнав вас ближе, я стал все больше ценить Вас к радости моей Поли. С уважением и признательностью. Давид Бен-Гурион».

29 лет в оппозиции. 29 лет… Бегин уже сам перестал верить, что его час когда-нибудь придет. Даже после Войны Судного дня, до основания потрясшей все израильское общество, блок рабочих партий сумел удержаться у власти.

Его час пробил в июле 1977 года.

* * *

Летом 1977 года, вскоре после переворота, приведшего оппозиционный блок Ликуд к власти, лидер австрийских социалистов Бруно Крайский устроил в своем особняке ужин в излюбленном им стиле. Сидя во главе ломящегося от яств стола, Крайский, щурясь, как добродушный кот, неторопливо беседовал со своими гостями. Их было двое: член правления ООП Исам Сиртауи и один из левых израильских деятелей Арие Элиав. Израильтянин не скрывал своей озабоченности.

— Что теперь будет? — бормотал он, глядя перед собой остановившимся взором. — Бегин — это война, разруха. Конец всем нашим надеждам…

— Успокойся, — мягко сказал Крайский. — Знаю я этих правых демагогов, рвущихся к власти, размахивая шовинистическими лозунгами. Но, оказавшись у руля, эти люди очень быстро приспосабливаются к реальной действительности и становятся прагматиками. Если кому и суждено заключить мир с арабами, так это Бегину.

«Венскому лису» нельзя отказать в проницательности.

История любит парадоксы. Этот давно уже ставший банальностью афоризм не раз подтверждался политическими реалиями.

Десятилетиями находившаяся у власти Рабочая партия, постоянно декларировавшая готовность к миру, вынуждена была вести кровопролитные войны. Мир же с самым влиятельным и сильным арабским государством суждено было заключить партии, окопавшейся на правом фланге политического эстеблишмента, выступавшей за целостный и неделимый Израиль, известной своей граничащей с фанатизмом холодной и жесткой неуступчивостью.

Кто бы мог поверить, что Бегину удастся сделать то, что не удалось Бен-Гуриону?

На самом же деле, когда пробил исторический час, Бегин занимал идеальные позиции, позволившие ему с легкостью сделать шаг, какой и присниться не мог его предшественникам. Заключив мир с Египтом, Бегин выполнил программу своих идеологических противников, обезоружив тем самым всю левую оппозицию. Правые же, хоть и следили с тревогой за возраставшим радикализмом Бегина, не могли выступить против своего вождя…

Это было удивительное мгновение. Оппозиция как слева, так и справа прекратила существование, развязав руки премьер-министру.

Когда Бегин, приветствуя в Иерусалиме президента Египта Анвара Садата, сказал в микрофон: «Нам не воевать больше. Кончилась эпоха кровопролитий» — он верил, что так и будет, что начался период великого примирения с арабским миром, в котором одиноким маленьким островом возвышается Израиль. Обнимая гостя, Бегин не знал, что еще очень долго никто из арабских лидеров не последует примеру Садата, что Египет не только не станет мостом между Израилем и другими арабскими странами, но и на длительный срок окажется на Ближнем Востоке в такой же изоляции, как и Еврейское государство. Мирный договор с Египтом выдержал, правда, испытание Ливанской войной, но стал для Каира обузой, надолго лишившей его лидирующего положения в арабском мире.

Бегин был вождем не им созданного движения и мог действовать лишь в рамках разработанной Жаботинским идеологической системы. В Кемп-Дэвиде Бегин отказался от Синая, Ямита, синайской нефти, но не хотел и не мог пожертвовать Иудеей и Самарией.

Синай не входил в идеологическую доктрину Жаботинского, и Бегин мог решать его судьбу, руководствуясь собственными взглядами, убеждениями и интуицией. Но он помнил завет учителя: «Никто не смеет посягнуть на наше право на Эрец-Исраэль, и, самое главное, да не посмеет еврейская рука коснуться его — оно свято, и никто не вправе от него отречься».

Усвоив в юности идеологическое учение Жаботинского, Бегин был не в состоянии что-либо в нем изменить, не мог приспособить его к требованиям, продиктованным принципиально новыми политическими реалиями. Скрепя сердце согласился он на тот пункт в Кемп-Дэвидских соглашениях, в котором говорилось о предоставлении автономии арабскому населению контролируемых территорий.

На самом же деле премьер-министр решил воспользоваться миром с Египтом, чтобы все силы бросить на борьбу за Иудею и Самарию.

Ливанская война замаячила на горизонте еще за три года и три месяца до того, как началась. Она стала неизбежной в тот день, когда за тысячи миль от израильской северной границы на зеленой лужайке перед Белым домом Бегин и Садат взошли на помост, украшенный национальными флагами обоих государств. Только что они подписали соглашение о мире и обнялись, как братья, встретившиеся после долгой разлуки. На фоне маячила физиономия Джимми Картера со знаменитой улыбкой, к которой никто так и не смог привыкнуть. Настал час триумфа Менахема Бегина. Мог ли он знать, что в подписанном им мире укрыт зародыш злосчастной войны, которая приведет к печальному концу его политическую карьеру? Многие израильтяне придавали подписанию мирного договора с Египтом почти такое же значение, что и провозглашению Давидом Бен-Гурионом еврейской государственной независимости.

Лишь два человека сохранили самообладание среди массового энтузиазма и не поддались всеобщей эйфории: Моше Даян и Эзер Вейцман.

Они знали цену церемониям и декларациям и понимали, какую огромную работу предстоит совершить, прежде чем то, что написано на бумаге, станет необратимой реальностью. Они сразу поняли, что это будет далеко нелегким делом.

Даян, всегда чутко относившийся к проблемам контролируемых территорий, с тревогой следил, как у него постепенно отнимают все полномочия по введению автономии. А ведь только в ней Даян видел прочную основу мира. Он считал, что автономию нужно вводить без промедления, поскольку лишь она дает какую-то надежду на всеобъемлющее урегулирование. Даян с его политическим чутьем сразу понял, что Бегин намерен дать населению территорий совсем не ту автономию, о которой шла речь в Кемп-Дэвидских соглашениях.

В прошлом Даян всегда отзывался о Бегине уважительно и корректно. Но убедившись, что проблема автономии находится в тупике и что премьер-министр — последний, кто сожалеет об этом, Даян дал волю своему раздражению, правда, не открыто, а в конфиденциальных беседах.

Одному из своих друзей он сказал: «Бегину нельзя отказать в понимании истории. И, вместе с тем, я не могу считать его серьезным и глубоким государственным деятелем. Он находится в плену концепции, с которой ничто не сдвинет его ни на пядь. Даже реальность».

Острым своим глазом Даян разглядел то, что было скрыто тогда и от ближайшего окружения Бегина. Он понял, что премьер-министр намерен использовать мир с Египтом для достижения целей, прямо противоречащих тем, которые были провозглашены в Кемп-Дэвиде.

Даян предпочел отставку. Несколько месяцев спустя и Эзер Вейцман почувствовал всю серьезность положения. В отличие от Даяна, оставшегося чужим для Ликуда, Вейцман находился в самой гуще партийной жизни, держал руку на пульсе движения. Он стал понимать, какая опасность грозит от совмещения несовместимого — Менахема Бегина и палестинского пункта кемп-дэвидских соглашений. Из всех государственных деятелей Израиля именно Бегину довелось подписать исторический документ, признающий не только существование палестинской нации, но и ее права. Зная, что Бегин никак не сможет совместить свои идеологические убеждения с тем, что ему пришлось поставить свою подпись под таким документом, Вейцман опасался взрыва. Более того, он его предвидел и предсказал с точностью, которой позавидовал бы и Нострадамус.

Почувствовав, куда клонится дело, Эзер Вейцман подал в отставку и сосредоточил свои усилия на импорте японских автомобилей. Внешне он предпочитал хранить молчание и не выступал против того, с кем прошел долгий отрезок пути.

Однажды, приблизительно за год до начала Ливанской войны, Вейцман засиделся в своем кабинете, являвшемся одновременно и баром, и гостиной. Постаревший мушкетер потягивал виски со льдом, со снисходительной усмешкой прислушиваясь к тирадам собеседника.

— Ты понимаешь, Эзер, чего я боюсь, — говорил гость, — Бегин начнет проводить политику широких репрессий на территориях. Это заведет нас в такие дебри, что… — Ерунда, — лениво прервал Вейцман. — Я знаю эту братию. Они пальцем не пошевелят в Иудее и Самарии, пока не двинутся в ливанский поход, чтобы уничтожить ООП. Помяни мое слово, они дойдут до ворот Бейрута, чтобы добиться своего. Когда это произойдет? Думаю, через год. Шарону нужно время для подготовки, а там они ухватятся за первый попавшийся предлог.

Вейцман мог бы работать Кассандрой. План ливанской кампании разработал новый министр обороны Ариэль Шарон, а начальник генштаба Рафаэль Эйтан (кстати, назначенный на этот пост Вейцманом) охотно взялся его выполнить.

Бегину сообщили, что ливанская операция будет молниеносной, что большая цель будет достигнута малой кровью. Мало что смысливший в военных делах, Бегин слепо доверился Арику и Рафулю. Ведь это были легендарные командиры, сабры с глубокими корнями в стране, воплощавшие в его глазах новое поколение, о котором мечтал Жаботинский.

…4 июня 1982 года в семь утра на столе Бегина зазвонил телефон. На проводе находился начальник Мосада. Он доложил премьер-министру, что в Лондоне совершено покушение на израильского посла в Великобритании Шломо Аргова.

— Кто это сделал? — спросил Бегин.

— Люди Абу-Нидаля, — последовал ответ. Но для Бегина не существовало теперь разницы между Ясером Арафатом и его злейшим врагом. Повод для войны был найден. В девять утра собрался кабинет. Правительство возложило вину за покушение на ООП.

6 июня израильские войска перешли ливанскую границу. Через несколько дней, когда сражения в Ливане были в разгаре, Бегин выступил в кнессете. «Настало время великих свершений», — сказал он с гордостью.

Ему казалось, что круг замкнулся. Сначала мир с Египтом, потом уничтожение палестинского политического и военного потенциала, а затем населению Иудеи и Самарии можно будет предоставить автономию. Но такую, какую хочет он, Бегин. Автономию убирать мусор и чистить канализацию.