— Я знаю, что вы неотразимы, мистер Ривис, и что моя неспособность ответить вам так, как те женщины, — это безусловно, патология.

— Язвительные словечки оставь при себе, — выкрикнул он в отчаянии и ярости, уже не сдерживая звонкость голоса. — Я покажу тебе... покажу, что имеет значение!

Не успела она подвинуться снова, как он почти упал на нее в кресло, придавил к спинке — девушка пыталась оттолкнуть парня обеими руками, задела локтем по лицу, но парень не отпускал ее, огромной рукой притянул к себе ее голову, впился в ее губы своими. Потом до меня донеслось их свистящее дыхание и скрип сидений под весом борющихся тел. Я не двигался с места. Я понимал: они знали друг друга лучше, чем могло показаться мне с первого взгляда. К тому же здесь с девушкой ничего не могло случиться плохого.

— Грязь! — сказала она, наконец отпихнув его от себя. — Ты и вправду грязь... Дерьмо.

— Ты не смеешь так меня называть!

Он совсем забыл о шепоте. Его руки опять протянулись к ней — одна на шею, другая на плечо.

Я только-только успел приподняться в своем кресле, как зажегся верхний свет. Диалог на сцене прервался; все, кто был в театре, вскочили с мест, иные кинулись к ссорящимся. Во главе с Марвеллом.

Это был мужчина с льняными волосами, в твидовом костюме, он нервно дрожал, и в голосе его — от волнения? — я услышал английский акцент.

— Эй! Что здесь такое происходит? — воскликнул Марвелл так, как спросила бы засидевшаяся в старых девах школьная учительница, застав учеников за чем-то неприличным.

Парень повернулся навстречу Марвеллу. Нехотя, но угрожающе. Мышцы рук, положенных на спинку кресла переднего ряда, напряглись, взгляд стал застекленело-ледяной.

Вперед выступил Слокум.

— Предоставь это мне, Фрэнсис, — сказал он Марвеллу, продвигаясь по заднему ряду к девушке, которая застыла в своем кресле. — Ну, Кэти, что тут происходит?

— Ничего, папа. Мы здесь сидели и разговаривали... Пэт сошел с ума, вот и все.

— Он целовал тебя, — сказал Слокум, стоя за спиной дочери. — Я вас видел со сцены... Вытри-ка лицо. Я после поговорю с тобой.

Ее пальцы протянулись к губам. Она повернулась к отцу лицом.

Это была красивая девушка. Намного моложе, чем я думал, судя по словам, которые она употребила в споре с Ривисом. Каштановые волосы ее медного отлива словно жили, дышали.

Парень посмотрел на ее волосы, потом на отца девушки.

— Нет. Она не позволила мне это сделать, мистер Слокум. Я попытался поцеловать ее, но она не позволила.

— Вы признаетесь в своем намерении, Ривис?

Парень вышел из своего ряда, подошел к Слокуму. Узкоплечий, ниже ростом, под желтым своим свитером, Слокум казался чуть ли не моложе Ривиса. Но он был отец, имеющий право судить. И оскорбленный.

— Почему бы мне в этом не признаться? — поинтересовался Ривис. — Нет такого закона, который запрещал бы целовать девушек...

Слокум произнес неторопливо, с холодной яростью:

— Там, где речь идет о моей дочери, такой закон существует, и он карает подобные... — он подбирал-подбирал слово, нашел его:

— глупости. Ни один плебей-шофер...

— Я не собираюсь всю жизнь быть шофером.

— Да, да... Вы больше не шофер.

— Если я правильно понял, вы меня увольняете, — Ривис говорил тоном скучным и почти презрительным.

— Совершенно верно. Вы поняли правильно.

— Ах ты, несчастный... Железный Человек, — Ривис не сменил тона. — Уволить меня? Да ты сам никогда не платил мне зарплату. Не нужна мне эта дурацкая работа. Можешь зарубить это себе на носу.

Двое мужчин стояли, повернувшись друг к другу, — глаза в глаза. Марвелл поторопился, примирительным жестом коснулся Ривиса.

— Ну, довольно, перестаньте, — он упустил слово "мистер". — Я советую вам уйти отсюда прежде, чем я вызову полицию.

— Вы хотите запугать меня театральным звонком? — Ривис попытался засмеяться, и это ему почти удалось. — Меня бы здесь не было уже месяц назад, если б не Кэти. Маленькая пичужка делает мне честь, обращая внимание на плебея.

Девушка вскочила с места, из ее широко открытых глаз вот-вот готовы были брызнуть слезы.

— Убирайся, Пэт! Ты не смеешь так разговаривать с моим отцом.

— Ты слышал, что она сказала, Ривис? — Слокум тоже перешел на "ты".

Шея его покраснела, губы побелели. — Уходи и больше не возвращайся. Мы тебе пришлем твои вещи.

Сцена закончилась. Ривис, главный персонаж, сдал свои позиции. Его поникшие плечи свидетельствовали об этом. Он повернулся к Кэти, но она отвела от него взгляд.

Пока основное внимание не переключилось на меня, я потихоньку выскользнул в вестибюль из своего ряда, так и не заплатив за место в зале семь долларов и семьдесят центов. Портрет Железного Человека со стены портика, освещенной дневным солнцем Куинто, поглядел мне вслед. Уж не знаю, пошли актеры снова на сцену репетировать драму, которая была драмой лишь в их представлениях, или разошлись по домам.

Глава 3

На расстоянии квартала от театра, у аптеки, я нашел телефон-автомат.

В телефонном справочнике Нопэл-Велли не значилось имя Джеймса Слокума, зато была упомянута миссис Оливия Слокум, вероятно его мать. Звонок к ней стоил десять центов. Я набрал номер и услышал, сквозь потрескивания, нейтрально-сухой голос, который мог принадлежать как мужчине, так и женщине:

— Дом Слокумов. — Будьте любезны, соедините с миссис Джеймс Слокум.

На линии раздался щелчок.

— Все в порядке, миссис Стрэн. Я взяла трубку.

Телефонистка миссис Стрэн что-то проворчала и отключилась.

— Это Арчер, — сказал я. — Я в Куинто.

— Я ждала вашего звонка. И слушаю вас.

— Поймите, миссис Слокум, вы связали мне руки. Я, по вашей воле, никому не могу задавать вопросов, начинать разговор с кем бы то ни было. У меня поэтому нет направления для действий, нет никаких контактов. Нельзя ли все-таки найти предлог для знакомства с вашей семьей, вашим мужем, в конце концов?

— Но он ничем не сможет вам помочь. Вы только возбудите его подозрения.

— Вовсе нет. А вот если я стану мелькать то там, то сям, никому ничего не объясняя, ни с кем не разговаривая, то наверняка их вызову.

— Не слишком много в вас оптимизма, — заметила миссис Слокум.

— Я никогда не был оптимистом. Повторяю: оставаясь в вакууме, я теряю шансы хоть чем-то обнадежить вас. Даже тех, кого можно было бы подозревать, вы мне отказываетесь назвать.

— Но я никого не подозреваю. И не могу назвать ни одного человека. Неужели — без моих предположений — этот случай настолько безнадежен?

— Остается только уповать на то, что в один прекрасный момент некто, нас интересующий, натолкнется на меня посреди улицы и исповедуется... Поймите же, я должен поближе увидеть вашу жизнь.

Очень тихо она спросила:

— И вы тоже собираетесь шпионить за мной, мистер Арчер?

— Я работаю на вас, в вашу пользу. Но от чего-то, от какой-то точки мне надо оттолкнуться, и эта точка вы и ваша семья. Я только что видел вашего мужа и вашу дочь, но со стороны.

— Я же настоятельно просила вас не обращаться к моему мужу.

Я изменил тактику. Решил быть погрубее и понахрапистее:

— Итак, если вы не даете мне действовать так, как я считаю нужным, я завязываю с этим делом и возвращаю деньги.

В последовавшем молчании я различил постукивание карандаша по корпусу аппарата.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я хочу, чтобы вы сделали все возможное. Давайте какое-то конкретное предложение, если оно у вас появилось.

— Не такое уж обоснованное, однако должно сработать, пожалуй. Есть у вас друзья в Голливуде, киношники или связанные с ними?

Снова тишина. Наконец, в ответ:

— Есть. Милдред Флеминг, она работает секретарем в одной из студий. Сегодня мы с ней виделись во время ленча.

— Что это за студия?

— Кажется, "Уорнер".

— Хорошо... Вы рассказали ей, какая тут у вас варганится замечательная пьеса, а она вам, о том, что у нее есть приятель, который работает в агентстве, занимающемся сценариями. То есть я. Ваши — поверят. — Понимаю, — медленно произнесла она. — Да, ситуация вполне естественная. В общем, все это должно пройти неплохо... Кстати, сегодня некоторые из друзей Джеймса придут к нам на коктейль. Смогли бы вы быть у нас в пять?

— Я приеду немного раньше.

— Хорошо, мистер Арчер. — Она дала мне свой адрес и повесила трубку.

Моя рубашка от пребывания в душной будке совсем промокла. Я вернулся в мотель, надел плавки и пошел на пляж. Голубовато-зеленая поверхность воды медленно волновалась, подчиняясь прибою. Несколько белых яхт пересекали горизонт, их паруса, словно развернутые крылья, казались неподвижными. Я тряхнул головой, отвел от них глаза и бросился в прохладную воду. Проплыл с четверть мили. Меня остановили дальние буйки, целый барьер из перепутанных коричневых и желтых цилиндров и шаров. Поднырнуть под них — плевое дело, но терпеть не мог встреч с подводным миром.

Я перевернулся на спину и поплыл вдоль барьера, — глядя в небо. Пусть на короткое время, но возникло ощущение полной свободы и покоя, будто остались далеко-далеко от меня все люди с их проблемами. Они понастроили пляжей от Сан-Диего на калифорнийском юге до Сан-Франциско на побережье Золотых Ворот, они проложили дороги через горные цепи, вырубили тысячелетние деревья, принося цивилизацию в дикие пустыни. Они таки дошли до океана, мои предприимчивые соотечественники, теперь сбрасывают в него свои грязные воды, но пока еще они его не сгубили.

Солнце над океаном преображало всю Южную Калифорнию. Горы сверкали, здесь много гор. Небо чистое, и вода, несмотря на жару, прохладна. Я подплыл к буйку и все же нырнул под него. Дотронулся до скользкого стержня, соединявшего буек с якорем на дне, холодного и липкого, как внутренности у Страха. Противное ощущение! Я вдохнул побольше воздуху и что есть сил поплыл к берегу, будто некая морская пакость хватала меня за пятки.

Волна выбросила меня на берег. Начал дуть прохладный, на исходе дня, ветерок, неся с собой маленькие иголочки-песчинки.

Как ни странно, я продрог и целых полчаса не мог согреться, пока добирался до Нопэл-Велли. Горная дорога даже на самых высоких ее местах была широкой и еще не заезженной. Значит, ее проложили чьи-то "большие деньги". Их запах сопровождал меня до того, как моя машина соскользнула в долину по стороне перевала, противоположной моему движению.

Долина встретила меня запахом тухлых яиц. Нефтяные скважины, из которых несло сероводородом, разбежались по обеим сторонам дороги. Я мог их видеть с высоты шоссе, по которому проезжал: решетчатые треугольники буровых вышек рядом с деревьями; насосы-качалки, с клацаньем высасывающие нефть, а неподалеку от них пасутся коровы. С тридцать девятого или сорокового года, когда я видал его в последний раз, городок Нопэл-Велли разросся, подобно здоровенной опухоли. Он выбросил свои побеги во всех направлениях — кучки домов, напоминающие спичечные коробки, и тут же вполне современные строения, а к ним прилепились хижины доисторических времен. На полмили растянулась полоса одноэтажных построек: ветеринарных лечебниц, парикмахерских, привлекательных магазинчиков, ресторанчиков, баров, лавок, торгующих спиртным. Здесь расположились и новая четырехэтажная гостиница, и белый куб христианского храма, современной конструкции, и кегельбан, достаточно просторный для того, чтобы в нем можно было разместить самолет "Б-36".

Постепенно пересекающая весь Нопэл-Велли главная улица приняла совсем иной, чем в пригородах, вид, благодаря огнеупорному кирпичу, пластику, неону. Тихий городок в солнечной долине делал крупную ставку, это было заметно, хотя знал ли он на самом деле, что ему с собой делать?.. Изменился внешний вид зданий, модели автомобилей, и люди стали другими. Их стало намного больше, чем при въезде в город. Множество мужчин с деловыми лицами, опаленными солнцем, фланировали по улице, входили в бары и выходили оттуда, — на лицах читалось ожидание: над чем бы посмеяться или во что бы ввязаться. Женщины расхаживали без видимой цели, демонстрируя себя. А вот на повороте улицы стоит полицейский в голубой рубашке, прикрепленная к поясу кобура расстегнута, и оттуда выглядывает пистолет.

Трейл-роуад сворачивала вправо и уходила в отдаленную часть города, где по нефтяным полям отлого взбиралась к горам, с которых видна была вся долина. Петляя по освещенным солнцем холмам, она сужалась в предгорье, превращаясь в конце концов в черную точку.

Я повернул направо. Горы, казалось, возвышались отвесно прямо перед лобовым стеклом машины, они погружались постепенно в тень.

Длинный, приземистый дом, наполовину скрытый, если смотреть с дороги, огромными дубами, расположился на склоне, словно валун-гигант, не нарушающий собой природного ландшафта. Прежде чем подъехать прямо к нему, я вынужден был остановиться, чтобы открыть ворота, что перегораживали путь. С внутренней стороны стены, футов шести высотой, была сплошняком натянута колючая проволока, с дороги не видная.

За воротами вело к дому свежее гравийное покрытие, с обеих сторон аллею охраняли два ряда молодых пальм. На полукруглой стоянке перед домом я увидел парочку автомобилей. Один из них — старый "паккард", тот самый, что стоял недавно у "Театра Куинто". Я оставил рядом свою машину, пересек террасообразную лужайку, где переливались струйки небольших фонтанов. Дом был сложен из необожженного кирпича, цветом местной почвы; прижатый к земле тяжелой крышей, крытой красной черепицей, своей массивностью походил на крепость. Правда, по фасаду его тянулась глубокая веранда, на которую вели низкие бетонные ступеньки. В углу веранды стояла обтянутая зеленым холстом широкая качалка, а в ней свернулась, словно змейка, молодая женщина в красном свитере и красных брючках. Ее голова склонилась над книгой, и очки в пестрой оправе придавали затененному лицу особо сосредоточенное выражение. Сосредоточенность ее была настоящей: женщина даже не заметила меня.

— Прошу прощения. Я ищу миссис Слокум.

— Это я прошу прощения, — на меня взглянули, снизу вверх, с неподдельным изумлением. И сняли свои странные очки. Ба, да это Кэти Слокум. Очки делали ее старше лет на десять, да и фигура тоже могла ввести в заблуждение: настоящая фигура, того типа женщин, которые формируются физически очень рано... Глаза большие и глубокие, как у матери, черты лица еще более правильные, гармоничные. Я мог понять тягу к Кэти, очень юному созданию, искушенного шофера Ривиса.

— Меня зовут Арчер.

Девушка смерила меня долгим и холодным взглядом. Не узнала.

— Я Кэти Слокум. Вы хотите видеть маму или бабушку?

— Маму. Она просила меня приехать на вечер.

— Это не ее вечер, — тихо, вскользь заметила Кэти, словно про себя. Избалованное юное создание продолжило рассматривать меня, и две вертикальные складки легли между ее бровей. Она меня все-таки вспомнила, и морщинки разгладились; она спросила очень мягко:

— Вы мамин друг, мистер Арчер?

— Друг ее друга. Вас смутили мои Берттиллоновские размеры?

Она была достаточно умной, чтобы понять меня, и достаточно молодой, чтобы покраснеть.

— Извините, я не хотела быть грубой. Мы видим так много незнакомых людей, — это можно было расценить как объяснение ее интереса к грубияну-шоферу. — Мама только что поднялась к себе после купания. Она одевается. А папа еще не вернулся из театра. Не будете ли вы любезны присесть?

Я опустился на качалку рядом, забавляясь мыслью, что сюда мог сесть юноша, который оказался бы в ее вкусе. Книга, которую Кэти держала в руках, а теперь положила на диванную подушку между нами, оказалась не чем-нибудь, а курсом теории психоанализа!

Кэти решила завязать беседу. Раскачивая взад и вперед очки, держа их за дужки, сообщила:

— Папа репетирует пьесу в Куинто, вот по этому поводу у нас и состоится встреча. Папа, я вам скажу, действительно прекрасный актер, — заявила она несколько нарочито категорично.

— Я знаю. Намного лучше, чем сама пьеса.

— Вы ее видели?

— Я видел сегодня одну сцену.

— И что вы думаете? Разве она не хорошо сыграна?

— Достаточно хорошо, — ответил я без энтузиазма.