Частная жизнь мертвых людей (сборник)

– Жесткий очень, – пояснил Коля.

Звери затихли, прижали уши, попрятали хвосты, морды их безвольно осунулись.

Коля Болотный оглядел собрание и, чтобы подбодрить присутствующих, воскликнул:

– Да здравствует вегетарианство! Ура, товарищи!

– Ура-а-а! – Закричали все.

Громче других переходу на вегетарианство радовались плотоядные.

Вымышленная история

Писатель Белкин написал рассказ. Смешной, даже анекдотический. Фельетон, можно сказать. Хотя и с кровавым финалом.

Рассказ напечатали в сомнительной газетенке. А на следующий день Белкина арестовали. Суд признал его виновным в убийстве с особой жестокостью вымышленного персонажа.

Слишком уж этот самый вымышленный персонаж оказался похож на другого, по всем документам еще достаточно живого и вовсе не вымышленного. И очень не второстепенного.

В своем пасквиле Белкин сначала измывался над ним, а утомившись измываться, напоил коньяком, заставил ползать, заманил на четвереньках в лифт, зажал голову дверьми и нажал кнопку. Голова уехала, а тщедушное тельце осталось без присмотра, вернулось назад и еще целый месяц ходило туда-сюда, а все ему кланялись, будто оно с головой.

Фельетон назывался «Космонавт». Этот самый «космонавт» страшно обиделся на Белкина.

А Белкин жуть как обрадовался, когда его судить начали. И даже признал себя виновным, хотя его никто и не спрашивал.

В тюрьму он пронес карандаш и клочок бумаги. Лег на нары и что-то настрочил. Судья и прокурор, ужинавшие в ту пору в рюмочной «Есенин», сразу же испытали заворот кишок. Спасти их никто не успел. Так и похоронили – с нарушенным нутром.

Белкину запретили писать буквы и решили на всякий случай ампутировать руки. Он лежал, связанный, на операционном столе и, впитывая наркоз, вслух рассказывал хирургу какую-то колкую иносказательную историю. Смерть хирурга была ужасной. Два килограмма скальпелей вынули из его тела – самоубийство.

Стало непонятно, что делать с Белкиным. Никто не хотел связываться. Позвали послушных военных, велели расстрелять. Белкину завязали глаза, но все пули слепо попали в самих военных. На то ведь она и пуля, что дура.

Белкин все дни лежал на нарах, губы его беззвучно шевелились. Время от времени страшный смех взрывал пространство камеры, норовя разнести стены.

Нашлась одна умная сволочь, которая придумала иезуитский план. Отовсюду собрали книжки Белкина. Сложили в кучу. Облили бензином. Зажгли.

В тюремной камере нашли горстку пепла и улыбающийся оскал зубов.

Но события, разумного объяснения которым не обнаруживалось, продолжились. Все причастные умирали жуткими фантасмагорическими смертями.

Многие пытались найти потерянные рукописи Белкина, чтобы узнать его замысел. Искали черновики. Безуспешно.

Закончилось все внезапно. Спустя месяц дети на помойке нашли голову. Поиграли в футбол с ней и бросили. Но один воспитанный мальчик отнес ее куда следует. Голову хотели приделать обратно, но безголовое тело вдруг исчезло. Говорили, что оно, переодевшись в женское, улетело в Южную Америку. Голову закопали, а место забыли.

Жизнь наладилась. Страх ушел. Вымышленное отступило.

Стой…

– Тише едешь – дальше будешь, – шептал Иван Каземирович, испуганно вглядываясь в пустоту перед собой. – А то этак и расшибиться можно. На скорости-то.

В детстве он смело бежал по дороге жизни. Но с годами стал идти сдержанно, опасаясь грядущего. Неминуемого.

Бывало, вынув из праздничного торта очередную свечку, водил ею по сторонам, а то вдруг оглядывался назад и всматривался в прыгающие по развалинам отблески огня. Но свечка быстро сгорала, а Иван Каземирович, так ничего и не разобрав, старел еще на год и заливал ожидание надвигающегося дня рюмкой водки. Для храбрости.

И сбавлял скорость.

Становилось тревожнее.

– От себя не убежишь, – бросал он вслед проносившемуся мимо мальчонке и выставлял подножку.

Мальчонка ловко увертывался и мчался вперед.

По ночам, лежа в кровати, Иван Каземирович слышал шаги. Вертелся, но упирался в полосатость матраса. Утром вставал и шел дальше. Вечером возвращался в остывшее за день ложе.

Идти становилось труднее. Страшнее. Бестолковее.

– Тише едешь – дальше будешь, – бормотал он вслед уносящимся вперед.

Уходящие вперед не замечали его и его брюзжания.

Шаги по ночам становились громче. Полосатость матраса, отблески свечей и водка – чаще и тусклее.

Шаги… Однажды он услышал их днем. Кто-то тяжело догонял его. Сзади.

– Стой, – слышалось в шагах.

Иван Каземирович остановился. Шаги приблизились, замедлились, смолкли. Он услышал сбившееся, взволнованное дыхание. Почувствовал затылком. Изможденные высохшие руки нежно обняли его и закрыли Ивану Каземировичу глаза.

Труп

Тишкин нашел на земле кусок мела и пошутил – нарисовал на тротуаре силуэт человеческой особи, как в кино очерчивают труп. Сам спрятался и подсматривает – начнут прохожие изумляться или не начнут.

Люди идут и изумляются, да только по каким-то своим, незначительным и посторонним соображениям. Один – пива купил, а его из окна водой облили. Другой – рубль нашел и обрадовался, а пока поднимал, от него жена ушла. У третьего – дядюшка задохнулся в Саратове, и досадно так задохнулся – от пожара, дом сгорел, а самого откачали, и он жить приехал. Изумляются они над всем этим, а этюд Тишкина не замечают.

– Что за равнодушие к художественному замыслу? – недоумевает Тишкин.

И, чтобы наполнить картину содержанием, прилег он сам внутрь своего импрессионизма и лежит, поглядывает – начнут спотыкаться или не начнут.

Идут люди, и опять в постороннем замешательстве. Одному – повышение по службе обещали, да уволили, потому как мокрый ходил, а мокрых не повышают, как всем известно, пусть и трезвых. Другой – сто рублей потерял, и жена вернулась, все имущество вывезла и опять ушла. Третий – вдруг утонул ни с того ни с сего, не смирившись с несправедливостью жизни и смерти в городе Саратове. Спотыкаются они на всех этих обстоятельствах бытия, а на Тишкине внутри композиции не спотыкаются.

– Экая тщедушность, – подумал Тишкин и привел милиционера.

– Труп есть, а изумления нет, и не спотыкаются, – пожаловался он.

– Где труп? Не наблюдаю.

– Вот же!

И Тишкин лег в нарисованное.

– Действительно, труп, – заметил милиционер.

– А я что говорю!

– Самоубийство?

– Насколько я осведомлен, покойный не имел привычки самоубиваться, – рассудил Тишкин.

– Несчастный случай?

– Вряд ли – кругом такая ничтожность жизни, что места случайным проявлениям не находится.

– Остается убийство.

– Несомненно.

– Вы видели убийцу?

– Нет.

– Запутанная история…

Милиционер изучил место преступления. Подозрительно осмотрел лежащего на тротуаре Тишкина.

– Вы знали покойного?

– Бог миловал.

– Что вас связывало?

– Ничего.

– Так-так-так… Все сходится!

– Что именно?

– Личная неприязнь, обусловленная полным сходством.

– Неужели вы полагаете, что я…

– Вы, втершись в доверие, подло и цинично выследили и убили покойного.

– Себя?

– Хотя бы и так.

– Разве это возможно?

– Сплошь и рядом.

– Вы сумасшедший!

– К существу вопроса это не имеет никакого отношения.

Тишкина арестовали и судили. На суде он во всем признался. Его приговорили к пожизненному. А убитого похоронили.

Сидя в тюрьме, Тишкин глубоко раскаивался в совершенном им преступлении, но изменить прошлое уже не мог, поскольку перестал отличать его от будущего.

На перроне

Двери с шипением закрылись, и поезд уехал, а Лиза осталась.

Она прошлась по перрону, ища взглядом высокий, немного ссутуленный силуэт, но, не найдя, остановилась у колонны и решила ждать.

Мельтешение людей улеглось, перрон опустел. Силуэт не появился.

– Где же ты? – спросила Лиза. Но никто не ответил.

Большие настенные часы рубящим движением секундной стрелки отмеряли исчезающее время. Тут Лиза заметила, что на перроне, кроме нее, есть еще один человек. Мужчина с букетиком мимозы в руке стоял, опершись на соседнюю колонну, и время от времени поднимал руку и переводил взгляд с больших часов на запястье, словно его наручные часы могли рассказать то, о чем недоговаривали настенные.

Лиза наблюдала за ним, пытаясь представить ту, которую он ждет. Какая она? Лизе рисовалось красивое лицо, сдержанная грустная улыбка, падающие вниз прямые черные волосы. Опаздывающая незнакомка замечала изучающий взгляд Лизы и тоже смотрела на нее из воображаемой пустоты.

– Вы кого-то ждете? – неожиданно для себя заговорила Лиза.

– Да. Наверное. Наверное, уже нет. Нет смысла.

– Она не приехала?

– Не пришла, – мужчина помолчал, с грустной улыбкой глядя на Лизу. – Мы хотели уехать. Я хотел уехать. Уехать с ней. Сесть в первый поезд и уехать.

– Она обещала прийти?

– Нет. Но я был уверен… Мне казалось… А вы? Вы уезжаете?

– Нет. Я только приехала. Но меня не встретили… Позвали навсегда и не встретили.

– Наверное, он просто задерживается. Сейчас такие пробки.