Частная жизнь мертвых людей (сборник)

– Нам не дано постичь промысел мироздания, – рассудил кролик, опуская шлагбаум перед одолевавшими его догадками. И чтобы отвлечься от непостижимого, отправился на промысел пропитания.

Он начал изучать пещеру и с изумлением обнаружил, что пол ее усеян костьми, самыми разными – ему попадались кости птиц, зверей, людей и даже кроликов. Кроличьих костей было особенно много.

– Что же это такое получается – так хорошо жить начали, а тут…

Раздался скрежет, и куча изжеванного мусора заговорила натренированным баритоном с нотками трагического восторга:

– В двадцать один час пятьдесят минут при явлениях нарастающей сердечно-сосудистой и дыхательной недостаточности Иосиф…

Тут кролик заметил надкушенное яблоко неподалеку и, сухо хрустя костями под лапами, радостно поскакал к нему, не дослушав, чем закончились неприятности у Иосифа.

– Табачку не найдется? – спросило яблоко.

– …скончался, – закончила радиоточка далеко расходившуюся мысль.

– Не курю, – кролик разглядел червяка, торчавшего из яблока.

– Самое время начать. Еще успеешь. Впрочем, папирос, я полагаю, у тебя все равно нет?

Яблоко было сморщенным, опавшим, пожелтевшим от табачного дыма. И лицо червяка было таким же. Он много что повидал, и увиденное перестало умещаться в его душе и принялось укладываться бороздами морщин по его лицу.

– Не курю, – повторил кролик.

– Зря. Если куришь – знаешь, что делать, когда придет время.

– А что, оно скоро придет?

Где-то вдалеке раздался пронзительный визг.

– С минуты на минуту, – подтвердил червяк.

– Я не понимаю ваших намеков, – сказал кролик, наступив на чей-то кроличий череп.

– Все мы не прочь повариться в соку собственного непонимания.

Кролику наскучил неприятный разговор, и он запрыгал к выходу – туда, откуда пришел. Но нора так извивалась, что стоило кролику сделать хотя бы шаг, как он падал и глотательные судороги норы выносили его обратно в склеп. К тому же там, наверху, что-то происходило. Нора опять глотала кого-то, еще живого, и несла к кролику. И это приближение сеяло в нем волнение и даже легкую тревогу.

Сломя голову он помчался к крольчихе. Увидев ее, он несколько успокоился. Вокруг крольчихи уже кишело – с десяток крольчат, точно подсчитать их оказалось затруднительно, требовали морковки и шкварок.

– Лихо начали, – вздохнул кролик.

– Папа, что ты принес? – накинулись на него крольчата.

– Ничего… Хотя… где-то там было яблоко.

Только сейчас он заметил, что червяк, сидя на яблоке, оживленно беседует с крольчихой. Кажется, они обсуждали удавов. Крольчиха кокетливо болтала задней ножкой, выгодно развернув бедра, и объясняла червяку, что конечно же читала про удавов, но не верит во все эти ужасы, и соблазняюще улыбалась.

– А нет ли тут другого выхода? – спросил вдруг кролик.

Червяк с усмешкой посмотрел на него. Усмешка была очень тонкая, но кролик ее заметил и почему-то не обиделся.

– Есть, – червяк начал зарываться в яблоко, и кролику казалось, что это яблоко пожирает червяка. – Но он тебе не понравится.

– Что же делать?

– Перестать быть кроликом, – червяк расхохотался, и яблоко его съело.

Стены склепа вдруг разнесло в стороны, и крольчиха дико закричала. Из багрово-коричневого сумрака вылезло гигантское безобразное свиное рыло и навалилось на них. Свинья была уже мертва – на рыле запечатлелась гримаса ужаса, язык и глаза вылезли наружу, на старых желтых клыках еще пузырилась пена. Но и будучи мертвой, туша стремительно заполняла все вокруг, давя кроличье семейство. Места для их жизни не осталось.

Кролик попятился, уперся в стену и, раскрыв в диком оскале пасть, впился острыми зубами в извивающийся свод, точно между двух ребер, и начал рвать его. Красная пелена заметалась в болезненных судорогах, грузная свиная туша запрыгала в неистовой пляске, запрокинулась, повалилась в сторону. Кролик почувствовал, что вспоротая плоть расступается перед ним, ухватился лапами за два оголившихся ребра и, ломая их, провалился в неведомое…

– В Петропавловске-Камчатском – полночь.

…Вощов замерз, вдавил папиросу в пепельницу и вернулся с балкона в кухню. Здесь было тепло, шумно – радостные крики детей и пьяные голоса взрослых, доносясь из гостиной, сливались в неразделимый праздничный гомон. Отмечали новоселье, застолье приближалось к кульминации.

Вощов потер руки. Взгляд его остановился на большом куске соленого сала на столе. Захотелось шкварок. Вощов поставил сковороду на огонь и стал не спеша резать сало. Высыпал, включил радио для фона, налил рюмку водки, достал вилку и застыл в предвкушении.

– Вы гляньте, он в одного тут пьет – с коллективом брезгует, – гости вышли на кухню покурить и нарушили уединение Вощова.

Вощов, радуясь компании, но отчасти и досадуя на вторжение, обернулся к ним, улыбаясь добродушно и почти искренно. Брошенное на сковороду свиное сало яростно зашипело, наполняя воздух едким чадом. Мохнатые мордочки с обвисшими ушами и дергающимися мелкой нервной дрожью усиками обступали Вощова, пьяно скользя по нему розовой пустотой маленьких глазок, навечно выеденных врожденным страхом.

Баклушкин и некрасивый гражданин

Некрасивый гражданин наступил Аркадию Баклушкину на ногу и отошел.

Баклушкин сделал вид, что не заметил некрасивого.

Некрасивый, оскорбившись невниманием, вернулся, наступил на другую ногу Баклушкина и толкнул его.

Аркадий пошатнулся и извинился.

Некрасивый гражданин почувствовал себя непонятым, назвал Баклушкина свиньей и плюнул ему под ноги.

Баклушкин поблагодарил и улыбнулся в ответ.

Некрасивый гражданин не потерпел высокомерных насмешек и ударил Баклушкина кулаком в область лица, но поскользнулся в том месте, где было наплевано, и до лица Баклушкина не дотянулся, зато дотянулся до места на полу, где наплевано, правда не кулаком, а своим – нисколько не казенным – лицом и крепко повредился и без того надтреснутым здоровьем.

Баклушкин сочувственно поцокал языком и подал павшему руку.

Некрасивый гражданин истощил веру в себя и умер.

На берегу

Виктор Викторович Шкуркин сел на берегу реки и начал ждать.

В авоське у него была бутылка шампанского, банка шпрот и праздничная хлопушка.

Он подождал пять минут, но никто не проплыл.

– Что за волокита? – удивился Шкуркин и открыл шампанское и шпроты.

Недоуменно допив шампанское, скушав шпроты и никого не дождавшись, Виктор Викторович понуро бабахнул хлопушкой в небо и пошел домой.

Тут по реке проплыл мертвый Петрушкин, сослуживец Шкуркина, взявший год назад в долг сто рублей. За ним плыл с габоем в руках столь же мертвый Косоруков, сосед, большой любитель музицирований. Следом, сразу вчетвером, проплыли Штырёв, Котейкин, Волосюк и Иван Колбаса, знакомые жены Шкуркина. Эти плыли особенно пикантно. Николай Петрович, он же мальчик Коля из второго «Б», когда-то наступил на Витину машинку и теперь тоже плыл. Проплыло холодное тело гордой Любочки. Затем, не спеша, проплыли еще сто пятьдесят три не менее мертвых человека.

Но Виктор Викторович ничего этого не увидел, потому что очень торопился. Его мутило от шпрот.

Выход

Как это, оказывается, неприятно, даже омерзительно, когда тебя пытаются пришлепнуть, как муху или таракана. Особенно, если ты, Захар Лепешкин, – человек молодой, красивый, брызжущий излишками здоровья, только-только ухвативший мясистыми пальцами жизнь за самые ее жабры, если нравишься бабам до визгу, чем и пользуешься до тошноты.

Захар начал задыхаться, но продолжал бежать.

Потный пистолет в руке, вызвав приступ яростного раздражения, полетел в стену, упал на пыльный бетон и взглядом брошенной собаки проводил тающую фигуру человека.

Мимо пробежали еще двое. Один – рыхлый, с высохшими легкими, лишенный сил. Он уже умер, но продолжал перебирать ноги.

Следом – другой. Этот был спокоен. Он видел рыхлого и уверенно шел за ним, даря тому мучительную иллюзию, такую же немощную, как он сам.

Расстрелять впустую две обоймы, ни разу не попав, – такого поганого недоразумения с Захаром Лепешкиным раньше не случалось. Одно хорошо – Бурундук отстал, отвлечет, даст время Захару уйти. Все равно жил бездарно и зазря – пусть подохнет с пользой.

Шаги гулко отражались от стен давно брошенных, осыпавшихся заводских цехов и многократным эхом возвращались к Захару. Он слышал собственный бег со стороны и замечал нарастающее истощение. Сейчас он обессилет, остановится.

Захар представил, как Татарин стреляет в голову загнанного человека.

Зачем бежишь? Прячься! Забейся в дыру, затихни – пережди. Впрочем, он уже не бежал, излишки здоровья иссякли, и изможденное тело валилось с ног, на которых его держал только страх. Липкий, вязкий, отвратительный страх смерти.

Захар оглянулся, никого не увидел и быстро нырнул в пустой дверной проем. Давя в себе животное желание бежать, осторожно двинулся по сумрачному, покрытому неровными проплешинами буро-зеленой кафельной плитки помещению. Пустая, лишенная прежней усердной жизни душевая для работяг. Тишина лопнула под ногами куском расколотой плитки, нервно захрустела. Захар болезненно изогнулся, словно существовало движение тела, способное вобрать в себя вырвавшийся звук. Прислушался. Когда тишина осела обратно, он снял туфли. Длинное стойло душевых кранов, между которыми не было перегородок, привело к другой двери. Захар медленно, боясь, что она сорвется на скрип, отворил ее. Перед ним открылся заброшенный и со временем потерявший былую многоцветность своей омерзительности нужник.

Сквозь тишину прорезался и быстро стал нарастать шум шагов. Захар инстинктивно захлопнул дверь, в последний момент поймав ее и не дав соприкосновению с коробкой породить звук. Но дверная петля успела просочиться тонким скрипом, и скрип этот, быстро стихнув, так и остался жить внутри Захара.

Шаги приближались. Захар пытался разгадать их. Они были явными, неторопливыми, нескрываемыми. Так мог идти и обреченный, измученный Бурундук, и всегда уверенный в себе Татарин. Захар отошел вглубь огромной, человек на двадцать, уборной и уперся в стену. Свет в помещение почти не проникал – мутные пятна узких окон, бессмысленно замазанных краской, находились под самым потолком, на высоте нескольких метров. Это был тупик.

Захар спрятался в дальней кабинке. Кабинки были открытыми, без дверей, только небольшие перегородки создавали условность интимной обособленности.

Шаги приблизились, и дверь, ведущая из душевой, открылась. Кто-то вошел.

Захар сжался, упершись взглядом в отверстие старого нужника в полу рядом с собой. Если бы он мог всунуться туда, он сделал бы это.

Человек у двери шумно хрипел, и хрип его давал надежду загнанному в ловушку Захару – Бурундук это, Бурундук. Захар осторожно выглянул из-за перегородки – темная фигура тяжело дышала, согнувшись. Лицо вошедшего разобрать было нельзя, и Захар напряженно ждал, не решаясь выдать себя. Тут он увидел, как дверь позади человека начала медленно открываться, полумрак стал жиже, и Бурундук, заметив перемену света, побежал вперед – туда, где прятался Захар.

Захар отшатнулся назад и припал к полу. Кривые настенные надписи и рисунки вдруг сделались отчетливыми – Захар разобрал большие, емкие буквы на стене напротив, – но сразу исчезли. Бурундук запнулся, его тело, вдруг поняв бессмысленность дальнейшего бега и вообще всякого движения, завалилось, с противным звуком уткнувшись головой в пол, и осталось лежать, глядя на Захара.

Когда вспышка выстрела на миг осветила все вокруг, Захар заметил небольшую дверь в стене напротив – там, где заканчивался ряд писсуаров. Скорее всего, она вела в кладовку, в которой уборщица когда-то хранила ведра, швабры и прочую свою утварь. Сейчас, когда шаги Татарина отдавались в щеке Захара, прижатой к холодному шершавому полу, эта дверь мучительно рисовалась в полумраке.

Если бы он заметил ее сразу, можно было б спрятаться там. Но сейчас поздно думать о ней. Поздно…

Шаги Татарина приближались.

Собственное дыхание казалось Захару шумным, как свист ветра в подворотне. Складки одежды выдавали его своим шорохом.

Из-за перегородки показалась темная фигура и остановилась. Татарин стоял совсем рядом. Близость его была невыносима.

Татарин выстрелил.

Голова Бурундука потекла неприметной темной лужей.

Захар не знал – видит ли Татарин его, забившегося в угол старого сортира, слившегося с ним в этой тьме, лишенной света. Татарин не уходил, и Захар зажмурил глаза, как делают дети.

Он увидел дверь, которую не заметил сразу, и мысленно спрятался за ней, спасаясь, пусть не от пули, но от невыносимости ожидания.

Раздался выстрел.

В груди Захара что-то сломалось, рот наполнился кровью. Стало легко – пытка неизвестностью кончилась. Он открыл глаза.

Татарин нависал над ним, но лица его в темноте не было видно.

Сейчас он выстрелит в голову – и все кончится.

Рука с пистолетом уверенно двинулась, и черный глазок заглянул в лицо загнанного человека.

Палец нажал на курок. Выстрела не последовало – лишь щелчок прозвучал нелепо, бессмысленно.

Татарин скинул обойму. Сунул руку в карман. Выругался.

Склонился к Захару и долго рассматривал его в молчании.

Резко выпрямился и уверенно пошел к двери. Скрип. Стук. Удаляющиеся шаги. Тишина.

Захар пошевелился. Он мог двигаться. Дела скверные – скорее всего, легкое. Хотя шансы есть. Он позвонил Тимоше – может быть, тот успеет вытащить его и отвезти в починку раньше, чем Захар тут сдохнет. Тимоша не отвечал. Захара смущал Татарин – не тот он человек, чтобы оставить его, не убедившись, что работа сделана. Одно из двух – или Татарин вернется в машину за обоймой, или найдет кусок трубы, арматуры, просто кирпич, и… всё.

Захар приподнялся, под ним скопилась лужа крови, вязкой струйкой она потекла в пересохший унитаз.

Он пополз, толкая тело ногами. Спуск со ступеньки отдался желтой вспышкой боли. Некоторое время он лежал неподвижно – рядом с Бурундуком. Можно, конечно, тихо двигаться к выходу или остаться на месте и продолжать звонить – не все же передохли. Но мысль о Татарине не давала покоя, и Захар продолжил толкать себя вбок, пока не оказался у стены с писсуарами.

Сумрак мешал разглядеть дверь, но Захар помнил, где она должна быть, и рукой водил по стене, нащупывая неприметный шов. Вот он – значит, ему не показалось. Скользкие от крови пальцы срывались. Захар обтер их об одежду, не сразу найдя на ней клочок, остававшийся сухим, вцепился в край и, ломая ногти, потянул на себя. Дверь сдвинулась. Это была даже не дверь – скорее технологический люк. Захар отдышался – сил не осталось, но и времени нет.

Открывшийся проем был вовсе темным, лишенным света. Захар видел только очертания – узкий проход, многочисленные стояки труб. Не сразу он разглядел в самом конце прохода вделанные в стену скобы металлической лестницы, уходившие вверх и вниз. Видимо, это была канализационная шахта, проходившая сквозь все здание.

Захар с большим трудом вволок себя в проход, потянулся назад, к двери, чтобы закрыть ее. Взгляд его остановился на грузном теле Бурундука. Как это все-таки скверно – закончить свою жизнь здесь, даже если ты жил так бездарно, как Бурундук.

Захар замер – при взгляде на Бурундука что-то показалось ему странным. Он всматривался в полумрак и вдруг разглядел, как из сливающихся полутонов серого и черного, из неразборчивых линий и пятен позади Бурундука сплетается силуэт второго человека.