Вотъ Вамъ молотъ

Машку на бал тоже было решено взять, и Камилла даже разрешила ей ногти накрасить ярким лаком. Но ногти — это всего лишь маленький "бантик", а бантик нужно привязывать к чему-то и без него красивому, иначе бантиконоситель будет вызывать не зависть, а жалость. Поэтому я напряг память и Дарью с ее швейной машинкой — и результат меня не разочаровал. Камилле мы соорудили платье, с моей точки зрения очень похожее на платье Одри Хепберн в "Моей прекрасной леди" — то, в котором Элиза Дулитл рассекает на ипподроме. Правда соответствующая шляпка была бы не по сезону — но Камилла прекрасно и без нее выглядела. Машке же платье "досталось" оттуда же, но розовое, "из зимнего сада". Я за неделю узнал много новых и очень интересных речевых оборотов от Дарьи — в особенности после того, как к новым платьям пришлось "изобретать" и новое белье: "традиционное" слишком уж выпирало сквозь довольно обтягивающий шелк…

Но в основном я занимался вопросами доставки нашего дружного коллектива в город: все же до Царицына двадцать с лишним верст и середина января (в пересчете на будущий тут и нынешний в Европе календарь) — холодно, короче. Хорошо еще, что этим вопросом я еще с конца октября немного озабочиваться начал, но все равно, когда утром тридцать первого мы проснулись, Камилла, вдохнув, произнесла:

— Саш, а может мы зря все это затеяли? Работали бы себе спокойно с восьми и до восьми — а потом зато отдыхали бы!

— У нас отпуск! А отпуск чем хорош: на работу можно не к восьми, а к девяти приходить — "остроумно" поделился я с женой бородатой шуткой. — Но мы имеем полное право еще пару часов поспать.

— Ты это Машке скажи — хихикнув, ответила она. — Слышишь, уже дети бегают, значит и позавтракать успели. Сколько сейчас времени?

— Да рано еще, девять…

— Сколько? — Камилла вскочила на ноги. — И ты говоришь, что еще спать можно? Мы же уже проспали!

Да, проспали. На бал, который должен начаться часа в три. Но с женщинами спорить — дело неблагодарное… да и сквозь открытую Камиллой дверь что-то вроде запаха пирожков просачивается, так что пришлось вставать и мне. Пироги в этот раз Дарья напекла в основном мясные — но у нее любые были вкусными, так что я позавтракал с привычным уже чувством радости от вкушаемого. А вот Камилла, похоже, слопала бы и пирог с кирпичной крошкой вместо начинки: девочки были заняты разглядыванием "драгоценностей". Вообще-то красиво, но так увлекаться какими-то стекляшками?

Стекляшки сделала Машка. Ну, оправы к стекляшкам делало человек десять, включая Васю, но вот сами стекла — целиком Машкина работа, и она с самой рани успела сбегать за ними на фабрику, где как раз вчера вечером мастеровые и закончили их вставлять в оправы. Для Камиллы стекла были обычные, бесцветные, а у Машки — розовые (ну, в основном). Я ей рассказал, что разные металлы и их окислы стекла по-разному окрашивают, и наша знатная стеклоделица (с помощью Камиллы в качестве поставщика сырья) провела несколько экспериментов. Оказалось, что с селеном (и кадмием) получается розовое (если добавлять окись селена) или красное (если добавлять чистый металл) стекла. Причем — даже если это добавлять в тяжелое свинцовое стекло. А если такие цветные стекла (именуемые тут флинтглассами) еще и огранить правильно, то две юные дамы будут сиять, как новогодние елки. Вот только объяснить Машке, что браслеты, собранные из двух десятков совершенно разноцветных стекляшек смотрятся не очень гармонично, не удалось.

Зима — это такое время года, когда температура бывает довольно низкой, из-за чего реки иногда покрываются льдом. И мало того, что реки совсем замерзают, но и на земле лежит снег. Причем — даже на городских улицах. И вся наша компания (включая "дедов") отправилась культурно отдыхать на модернизированном "тракторе" прямо до парадного входа в Собрание. Причем сам трактор "модернизировался" не сильно: была снята задняя стенка кабины и вместо нее поставлена кожаная "гармошка", соединяющая кабину с санями-прицепом. Ну, еще поставили электрический стартер, аккумулятор, две электрических фары спереди и четыре — на дуге над кабиной, а все остальное было прежним. А вот прицеп был совершенно новый: над лыжами на листовых рессорах крепился деревянный фургон размером с "Газель" с большими окнами, да и дверь была, как и у маршрутки начала двадцать первого века, сдвижной. По размеру "транспортное средство" все равно получилось компактнее нынешней упряжки, а по комфорту — куда как лучше, да и доехали мы из Ерзовки в Царицын за полчаса.

Бал оказался ровно таким, каким и ожидался. Довольно паршивенький оркестр играл какую-то занудливую музыку (негромко), народ толпился "группами по интересам", периодически эти группы меняя, и время от времени кто-то танцевал. Но больше — пили, да периодически присаживались за столики — слегка закусить и обсудить что-то "важное".

Впрочем, важное тоже обсуждалось. Я, например, очень удачно обсудил предстоящие (наконец) выборы Предводителя с Мельниковым. У него была в уезде своя "группа поддержки" — как-никак он еще был и войсковым старшиной. "Казачество" в лице целых трех человек было на его стороне. Но, честно говоря, победы на выборах это явно не гарантировало — и мой голос (который по положению "давил" все остальные) становился в данном случае очень важным. Я имел возможность "не пропустить конкурента к власти". Да, выбрать Предводителя в одиночку я не мог, но вот если "деды" неожиданно стали бы уездными дворянами… — и мы договорились о том, как пятеро пожилых столичных дворян ВДРУГ станут местными помещиками. Лично меня несколько повеселил тот факт, что в черту "объединенных поместий" войдет целиком и Мамаев бугор (ну не называли еще этот холм курганом).

Проблема решилась — ну а то, как Мельников переведет пару тысяч десятин казенных земель в "неудобные", меня особо не касалось: он профессионал и сам разберется. А еще очень неожиданно удалось на балу и по поводу другой проблемы наметить планы решения. Встретившись с Ястребцевым, я договорился о том, что весной выстрою у себя в городке новую больницу, а Александр Александрович перейдет в нее главным врачом. То есть расписку кровью он мне не передал, но идея ему понравилась — а уж я-то знаю, в какую больницу этот молодой доктор побежит, теряя тапки. Важно было то, что он идею не отверг с ходу, а все прочие врачи, с которыми я пытался беседовать на эту тему, отвергали ее с порога: ладно, на дежурстве в городской больнице мастерового осмотреть-подлечить, а становиться "рабочим доктором" — да ни за что!

Еще я успел пообщаться с Евгением Ивановичем Чаевым, и, надеюсь, знакомство продолжится: сейчас мне от "соседей" очень мало что было нужно. Большую часть металла приходилось везти все же из-за границы и с ним я пока не пересекался — а как конструктор станков он понадобится. Может, кто еще в России сможет сделать это лучше Чаева, но "в той жизни" мне такой уникум не попался.

Камилла (больше по моей наводке) на балу познакомилась и даже "подружилась" с Еленой Андреевной Архангельской. Она познакомилась не только с ней — все же в негласной "табели о женских рангах" Камилла сейчас находилась в самых верхних рядах и "близкое знакомство" было лестно для всех представительниц "света", но Елена Андреевна была специально "подманена" поближе. И основным предметом "нарождающейся дружбы" был всего лишь лак для ногтей (хотя и платье Одри Хепберн без внимания не осталось).

Не зря я поставил нашей стеклоделице шлифовальные круги с электромоторчиками. И совсем не зря попросил Камиллу изготовить пасту из окиси хрома — женские игрушки оказались очень хороши. Потому что самого выдающегося успеха непосредственно на балу достигла именно Машка со своими разноцветными стеклышками. Конечно, браслеты с переливающимися всеми цветами радуги стекляшками смотрелась на мой взгляд дико, но они тут выступили всего лишь своеобразной "витриной". Хотя бал был "дворянский", верхушка местного купечества тоже не оставляла бал вниманием — и молодая дворянка блеском "витрины" привлекла к себе, кроме юных девиц, и более возрастных дам, в основном купеческого сословия. А после столь сияющего "привлечения", пообещав Шешинцевой сделать для нее какой-то гарнитур из "золотого" стекла, я выторговал старый зерновой склад. Раньше вроде как пять тысяч отдавал — а моя "взрослая дочь" его получила буквально за горсть стеклянных бус. Может, стоит наладить выпуск и зеркалец?

Поскольку бал был именно "новогодний", то есть народ прибыл на него с детьми (в том числе и довольно маленькими), закончился он рано. Все мы (провожаемые завистливыми взглядами) погрузились в свое "механическое транспортное средство" и отправились домой уже часов в семь. По дороге Камилла мне неожиданно пожаловалась:

— Меня эти царицынские дамы скоро со свету сживут!

— Когда ты успела с ними поругаться?

— Пока не успела, — мрачно ответила моя дражайшая. — Но уже скоро. Они все просят продать этот лак — а как я им его продам?

— Что, задешево очень просят?

— Да нет, пять рублей за флакон все готовы отдать, а то и больше. И выработать этот лак — дело на полчаса. Но вот где флаконы для них взять?

— А что, Машка отказывается их делать?

— Я не отказываюсь, — встряла "дочка". — Я уже их больше сотни сделала…

— Видишь ли, — снова вступила в разговор Камилла. — Мало лак сделать и разлить по флаконам, надо эти флаконы еще и пробочкой заткнуть!

— И что? — у меня картинка стала проясняться, но следовало уточнить.

— А то, что лак приклеивает все, кроме этого твоего полиэтилена! А мы его уже почти весь истратили…

— Как истратили??

— Ну, с парниковых рам все сняли… я стекла вместо этого сделаю, честное слово! — Машка выглядела очень смущенной.

— А мне сказать не могли?

— А все рано никто этот полиэтилен не продает — ответила Камилла. — Я уже узнавала.

— Ты же химик, сама сделай.

— Саш, ты иногда такой умный становишься, что просто удивительно! — съязвила жена. — Только скажи мне, в какой пробирке мне получить пару тысяч атмосфер давления? И каким образом? Пехманн делал в ружейном стволе, и получал четверть золотника полиэтилена в сутки. А мне нужно сразу фунтов десять — да я два года столько делать буду, да и то, если больше ничем не заниматься!

— Ладно, не ругайся. Я и в самом деле иногда бываю слишком умным. Но если взять четыреххлористый титан, да смешать его с триэтилалюминием, то и при одной атмосфере можно кое-что сделать — да, про это я еще, оказывается, не забыл. — Или ты думаешь, что я эти тысячи атмосфер в Австралии в ночном горшке получал? При тридцати атмосферах вообще замечательно получится, но это уже будет чистый выпендреж.

— Чего-чего взять?

В конце концов пришлось отдать Камилле с Машкой тщательно сберегаемый остаток пакетиков — все же "хорошие отношения с дамами света" пользу приносят несомненную: через них на мужей и отцов давить проще. И, как оказалось, не только в Царицыне.

Новый тысяча восемьсот девяносто девятый год мы встретили весело и с выгодой. Я даже про вырученный Машкой склад не говорю: по прикидкам только трактора должны были до ледохода привезти мне больше "мечтаемого" миллиона рублей. И это при том, что тариф я устанавливал на треть ниже, чем на железной дороге для грузов пятого класса без надбавки за срочность, а возил вдвое быстрее. Не сказать, чтобы местные железнодорожники были очень счастливы… но грузов пока все равно было заметно больше, чем могли перевезти мои трактора и их паровозы вместе взятые.

"Прибыля" нарисовались даже не потому, что на завод перед Рождеством удалось сманить четырех неплохих токарей из Кунавино, и производство моторов утроилось. Почему-то царицынские купцы решили, что если уж "дамские цацки" моя компания делает лучше, чем любые иностранцы, то в "основной работе" у меня вообще все прекрасно. После этого количество дорогих грузов у меня резко выросло, и теперь "трактор" за один рейс до Саратова приносил более сорока рублей, а на ставшей самой популярной линии до Нижнего — больше ста. Благо этой зимой безработных матросов было много.

Как и с железнодорожниками, доходы обозников не изменились: купцы заказывали доставку тех грузов, которые гужевым транспортом перевозить было либо невыгодно, либо невозможно. Вдобавок у меня-то доставка была не "до крыльца", и локальные перевозки от реки до складов оказались очень востребованы — а они, как правило, были в разы дороже дальних. Но мужикам этого было не объяснить, и для защиты от мелких пакостей пришлось каждому трактористу купить револьвер. Что же до крупных — повезло: мужиков, которые сделали прорубь на обычном пути движения тракторов, потерявшие в темноте две упряжи обозники в этой же проруби и утопили. Груз — он ведь чей-то, а конь да верблюд — свой, притом еще и кормилец.

Хотя миллиона рублей у меня все равно не было: деньги тратились практически с той же скоростью, с какой и поступали на счет. "Альпине" делала для меня еще четыре зуборезных станка (все четыре удалось сторговать за девяносто тысяч) и два токарных — по восемнадцать тысяч.

Сто тысяч ушло на создание "товарищества" с Полем Барро. Французский завод изрядно подкосил его бизнес, и я предложил ему гарантированную альтернативу разорению: семьдесят тысяч наличными (за две трети участия в предприятии) с правом полного выкупа через три года за еще пятьдесят тысяч. Тридцать тысяч было вложено в техническое переоснащение завода. Не лучшее вложение — через год этот же завод обошелся бы мне на четверть дешевле, но ждать было нельзя, а альтернативы для литейки просто не было.

Пока не было: на окраине старинного волжского городка Ставрополя удалось прикупить сто сорок десятин земли. Довольно дорого, по тридцать восемь рублей с копейками, но за пять с половиной тысяч я получил неплохую площадку для будущего завода. Достоинством площадки было наличие изрядных запасов годной для выделки кирпича глины. Что же до цемента — так я не поленился скататься в Казань и обстоятельно побеседовать с Генрихом Алоизовичем, после чего "папаша Мюллер" приступил к проектированию нового цементного заводика в Хвалынске: ему очень понравилась задача построить завод годовой мощностью в триста тысяч тонн цемента. Ну и зарплата тоже.

Сосватал я и Севера Капитоныча из Николаева, причем в этот раз Дементьев "сосватался" не один, а приехал с четырьмя рабочими. Все они, конечно, приехали "за зарплатой" — все же специалистам я решил платить пятьдесят рублей (Дементьеву я сразу предложил двести пятьдесят) так как пока больше мне предложить было особо нечего — но теперь у меня образовались "агенты влияния", с помощью которых позже получится сманивать рабочих куда угодно.

А сманивать придётся, и весьма активно. С Рудаковым я обсудил "будущее плоскодонного флота" очень подробно, и теперь в эллинге, кроме кучи заготовок для следующих ферри, стоял очень "экзотический" корпус. В принципе, ничего особо выдающегося: плоскодонка — она плоскодонка и есть. Только это было не "корыто", а именно палубное судно. Речное — высота борта над водой не превышала аршина, как на большинстве речных пароходов, но в остальном для нынешних времен более чем странное: над низкой палубой торчала лишь аршинная же надстройка длиной в семь метров, а над ней — небольшая (меньше метра) рубка. Никаких тебе труб, мачт и прочих "архитектурных излишеств", только два небольших усеченных конуса на носу и корме и четыре вовсе маленьких — по бортам. Хотя место для мачты все же предусматривалось — за рубкой, но и мачта предполагалась низенькая, метра в два высотой, да еще и складная — только огни сигнальные вешать.

Но главное — корпус судна должен был быть сделан из полудюймовой брони, в результате чего судно шести метров шириной и тридцати длиной весило шестьдесят тонн. В него еще предстояло установить два полуторатонных мотора, которые усиленно делались на заводе, затем — заправить десять тонн бензина — и можно было куда-нибудь на нем плыть. Предварительно установив в большие конуса-башни какие-нибудь пушки. А в маленькие — пулеметы.

В движение этот утюг должен был приводиться двумя воистину монструозными моторами, каждый из которых представлял из себя сдвоенный "ЗИЛ-375", точнее, мою "интерпретацию" этого двигателя. От "оригинала" от отличался чугунной головкой цилиндров, большим ходом поршня (сто десять миллиметров) и меньшей компрессией, что позволяло ему работать на шестьдесят шестом бензине. Но в результате мотор должен был давать сил триста — и мне оставалось лишь дождаться альпиновского "длинномерного" токарного станка, чтобы изготовить коленвалы для этих чудищ. Я станки ожидал уже в начале марта, так что надеялся спустить кораблик на воду сразу после ледохода. А Яков Евгеньевич надеялся "продать" новый монитор Флоту — и не без оснований: без вооружения кораблик получался ценой тысяч в восемьдесят (почти вдвое дешевле "Ураганов" — существующих мониторов, построенных тридцать лет назад), а на двух моторах должен был разгоняться километров до двадцати пяти в час (вдвое быстрее прежних) и при этом с полной загрузкой имел осадку в сорок сантиметров (втрое меньше). Я на такое счастье, как "госзаказ", не надеялся, но все равно собирался построить завод для их производства на Амуре: там речные мониторы очень нужны — для охраны будущих моих владений.

Еще летом в гости к деду приехал его давний приятель Леонид Валерьевич Херувимов. Он был не из моряков, а сугубо гражданским человеком и в университете Петербурга служил на той же должности, что и дед в Морской академии, то есть хозяйством заведовал. И не дворницкими метлами и лопатами, а все больше по оснащению аудиторий, лабораторий и прочего именно учебного хозяйства. Ну а поскольку проблемы им приходилось решать близкие, то и в делах они частенько пересекались — а периодически и "оказывали взаимопомощь": ну где, например, взять те же кресла для массовых мероприятий, как не в "дружеском" заведении? В Петербурге давно сложился своеобразный "кружок по интересам", в который входили почти все "завхозы" высших учебных заведений города.

Поэтому Херувимов имел прямой доступ во все столичные институты, и по просьбе деда провел "окучивание" студентов подходящих специальностей. Нам тогда понадобился собственный газовый завод уже очень срочно, а в России таких специалистов можно было найти лишь у железнодорожников.

Теперь, когда вопрос с деньгами вроде как решился, мне понадобилось уже очень много народу с соответствующим образованием. В "той жизни" я всех своих ведущих специалистов знал, и даже знал, где их найти сейчас — но они, в свою очередь, себе сами подыскивали помощников, и времени на это уходило слишком много. А иногда и не находили, тратя усилия и время впустую. Теперь я решил "все делать по науке", поэтому Херувимов, прикинув все выгоды моего предложения, организовал настоящее "кадровое агентство", которое по моим запросам выискивало и инженерно-технический состав, и рабочих профессиональных. Пока — в Петербурге и немножко в Москве, но он собирался открыть отделения агентства и в других городах Империи (а, возможно, и за границей).

Впрочем, рабочих-то набирать пока было легко: среди безработных пока что было достаточно профессионалов. Не высшего класса, но кое-что делать умеющих. Ко мне они шли с охотой: и зарплата довольно приличная, и жилье более чем: семейным я сразу выделял "квартиры", а одиноким "предоставлял общежитие". Дома для рабочих были правда хреновенькие, двухэтажные стиля "баракко" — но с "центральным отоплением" (горячая вода шла от паровых машин), с небольшой, но отдельной кухонькой и — главное — с теплым сортиром. Где в Ергенях водится фаянсовая глина, с еще с "того раза" помнил. Плохенькая и мало — но мне и нужно было тонн пять. А что унитазы получались розово-желтые, так мне их не на стол ставить… Пока и такие сойдут, тем более дома для рабочих скоро будут строиться уже капитальные.

Но это — в будущем, сейчас же у меня "на носу" была посевная — и летний строительный сезон, причем сейчас — так как "сельский" календарь сдвинуть невозможно — посевная была важнее.

Когда-то, давным-давно — еще будучи студентом московского института, я прочитал, что в войну в СССР не было голода, хотя зерна собрали даже меньше, чем в страшный голод тысяча девятьсот двенадцатого года. Не было голода в том смысле, что народ с голоду массово не вымирал — а через год-два, если ничего не сделать, начнет. И через двенадцать лет — тоже.

Интернет-специалисты отсутствие голода объясняли тем, что народ массово выращивал картошку, тем и спасся. В засуху-то картошка тоже не особо растет, так что хотя в "прошлый раз" картошкой из будущего и занимался, спасла она мало кого. Но ведь бывает иногда, что засухи-то и нет!

Грядущий тысяча восемьсот девяносто девятый как раз и был "годом без засухи" — сколь ни странно звучит "грядущий" и "был" в одном предложении. Ладно, путь "будет" — и вдобавок не особо жаркий. Урожай — зерна — вышел так себе, средненький, но неплохой, а вот насчет картошки народ особо не озаботился. Впрочем, несмотря на "массовую рекламу" со стороны в том числе и властей, картошкой крестьяне "не озабочивались" и в любой другой год, рассматривая ее как "мелкое дополнение к рациону" на манер репы или морковки. Есть — хорошо, нет — ну и хрен с ней.

И дело было, как я уже понял, не только в довольно наплевательском отношении "пейзан" ко всему новому. Не было у крестьянина сил и времени картошкой заниматься. Зерно — да, за зерно деньги платят, а кто будет покупать много картошки? Хранится она недолго, стоит копейки, а урожай — крайне невелик. Труда же картофельное поле требует впятеро против пшеничного.

Конечно урожай невелик — ведь если картошку не окучить, да и просто посадить неправильно, то откуда урожаю-то взяться? Поэтому даже "на посадку" картошки было очень мало. СССР в годы войны выжил не потому, что "все вдруг стали умными", а потому что картошки — именно на посадку — вдруг стало много. А много ее стало потому, что в стране стали массово делать искусственный каучук. Из спирта, который добывался из картофельного крахмала. Вавилова, как кто-то объяснял, посадили не "за генетику", а за то, что угробив урожай картошки во всей стране, он оставил Родину без шин и презервативов…

Сейчас "моей" картошкой можно было засадить почти что половину десятины. Неплохой картошкой, с сотки огорода (при хорошем уходе) собирали до шестисот килограмм. Да и в полях, если мне склероз не изменяет, в "прошлый раз" больше трехсот центнеров с гектара собирали — при посадке двух тонн. А у меня сейчас тонна из Ленкорани приехала — так что даже при рекордном урожае запас получится аж триста тонн. Всю страну, конечно, не прокормить…

"Местные" сорта давали в урожайный год раз в десять меньше, а в жару — даже при обильном поливе — кроме ботвы, картошка вообще ничего не даст: Вадим Кудрявцев "тогда" доказал, что при температуре выше двадцати шести градусов картошка только ботву растит. Но Россия большая, на Вологодчине хоть и суховато будет, но температура средняя должна оставаться в районе двадцати двух. Тоже не лучшая погода, но картошка расти будет как бешеная — если найдется, что сажать и чем поливать. А триста тонн — это же можно будет засадить целых полтораста десятин!

Вадима Кудрявцева я отыскал, и он, после полуторачасовой беседы со мной, отбыл в Германию. С кучей денег и простой задачей: купить пару эшелонов высокосортной немецкой картошки. Мытой, протравленной, крупной: был у германца сорт со средним весом картофелины грамм в сто двадцать, и покупать следовало только клубни не меньше ста грамм: резаная картошка растет не хуже целой, а в чем-то даже и лучше. В помощь были направлены и четверо "унтеров" из "Семеновского набора" — но не в Германию, а на Вологодчину, землю арендовать. Меня же ждало иное путешествие…

Глава 7

Александр Андреевич Антоневич сидел на крыльце и курил, прикрыв глаза. Не от солнца, а от мыслей. Таковые же были не самыми веселыми: контракт на строительство мыльного заводика, который он заключил три месяца назад, был аннулирован. Причем шансов получить плату хотя бы за выполненные работы не было, ибо заказчик разорился полностью. И было то весьма печально, поскольку другой работы найти не удавалось уже с год и средства в семье подходили к концу. С голоду, конечно, помирать не придётся — все же некоторые накопления оставались. Но вот мелкие житейские радости видимо придется подсократить.

— Господин Антоневич? — потревожил его раздумья какой-то молодой человек.

— Да, чем могу служить? — ответил Александр, слегка приоткрыв глаз.

— Не чем, а кем. Инженером, если вы согласитесь взяться за строительство завода. Точнее, нескольких заводов.

— Каких заводов? — теперь Антоневич полностью открыл глаза и взглянул на визитёра.

— Разных. Мне на текущий момент нужно построить один содовый завод, два химических и две верфи. Больших — а еще хорошо бы с дюжину маленьких заводиков поставить.

— Интересное разнообразие. А почему вы с этим обратились ко мне?

— Потому что я вас знаю, — ответил молодой человек. Саша попытался вспомнить, где они могли познакомиться, Но на ум ничего не приходило. — Вот Вы меня не знаете. Но это поправимо.

— И что же Вам про мою персону известно?

— Ну… Лентяй, лоботряс каких мало, а потому, чтобы было время для безделья и лени, работу выполняете довольно быстро и очень хорошо. Быстро, чтобы было время лениться, а хорошо, чтобы к вам потом не приставали с просьбами починить или исправить что-то. А если получится, то вы просто найдете кого-то, кто работу выполнит, — и меня это устраивает. Так что, в отличие от простого трудолюбивого и не ленивого инженера, мои заводы Вы отстроите за год.

— При окладе?

— Для начала, думаю, тысяча рублей в месяц.

— Интересное начало… а когда приступать?

— Вчера.

— Мне нравится ваш подход к людям. Тогда я задам вам один вопрос: а вчерашний оклад мне сегодня уже получить можно? А то у меня, видите ли, как-то внезапно закончились наличные, а в банк идти, как вы сами знаете, лень…

— Вот вам подъемные, пятьсот рублей, — с легкой улыбкой ответил гость, протягивая тугой рулончик с крупными банкнотами. Как будто вся эта мизансцена была заранее подготовлена.

— Так вы не шутите? — сообразил Александр Андреевич.

— Какие уж тут шутки! Я, между прочим, три дня на дорогу к вам потратил. Для начала вам нужно съездить в Воронеж, купить там подходящий участок земли — я покажу на карте, какие подходят, и поставить там завод по производству серной кислоты мощностью, скажем, сто тысяч тонн в год.

— Сколько?

— Э-э-э… Шесть с половиной миллионов пудов. Через полгода завод должен уже работать, время пошло. В Воронеже к тестю моему обратитесь — он подскажет, с кем и как говорить о покупке земли. Где можно купить нужное оборудование, я скажу — и что будет необходимо сделать самим, тоже скажу. Ну чего, может пройдем в дом и посмотрим карту?

Хозяин дома поднялся и, провожая гостя в комнату, пытался припомнить: шесть миллионов пудов — это во сколько раз больше нынешнего российского производства? И лишь когда гость, усевшись у стола, стал доставать из красивого портфеля бумаги, у хозяина возникла короткая мысль:

— А зачем ему столько?

Впрочем, после уже беглого просмотра бумаг мысль окончательно испарилась, а в жилах закипел адреналин: похоже, что предлагаемое строительство самого большого в Европе завода будет лишь крошечной частью невероятно интересной работы.

Перед тем, как отправиться в путь, надлежало заложить основы строительной промышленности — как комплекса, а не того разброда и шатания, что царил в нынешней российской промышленности. Семёнов, конечно, возведением судостроительного завода занимался с интересом, но заниматься в деталях сразу кучей проектов было ему не под силу. Поэтому он, после недолгих разговоров и прикидок занял должность более "титулованную" генерального директора "Общества компаний Семёнова", каковых было уже три. Причём в директора последней, созданной для строительства цехов и иже с ними, вызвался — что меня удивило — Константин Константинович Васильев, всего год назад занявший должность городского инженера в Царицыне.

— У вас, Александр Владимирович, — объяснил он мне причину, толкнувшую его на увольнение с прежней (и весьма почетной) должности — мало того, что работа интересная. Работа у вас на большую перспективу видится, а в городе чем я занят? Сижу, неделю смотрю на проект избы, потом с умным видом даю разрешение на ее строительство. Зная, что все равно построят по-своему. Про канализацию в городе уже лет шесть как говорят, и еще столько же пройдет, пока не решатся ее строить, — а вы делом заняты. Даже пару лет у вас поработать — и то пользы для себя получу больше, чем за десять лет в городе…

Что бы он сказал, узнав, что канализацию и через пятнадцать лет все еще будут собираться строить? Да и то, если звезды правильно лягут.

— До вас, наверное, слухи о моих окладах дошли?

— Дошли, — улыбнулся Васильев, — но вы не беспокойтесь, Федя и раньше приврать любил. Мне важнее слова Мешкова, что вам заводские цеха строить нужно, вот я и решил попробовать свои уменья предложить. Я тут принес показать старые, студенческие еще, работы. Не желаете взглянуть?

Никогда я не привыкну к современным строительным чертежам. Их бы в картинные галереи вешать — каждый кирпичик, каждая планочка на двери прорисована, и все в цвете. Сколько же трудов на это рисование положено? А выглядит очень красиво. И — функционально.

— Ну что же, мне нравится. Только давайте-ка договоримся вот о чем: эти картинки безусловно отнимают массу времени, а мне оно очень дорого. Вы будете рисовать лишь эскизы, а чертежи — инженерные чертежи — будете поручать чертежникам. А вот так, в цвете и с кустиками вокруг мы будем уже готовые здания разглядывать. Потому что этим летом мне нужно построить четыре в общем-то одинаковых цеха для судостроительного завода и шесть — тоже одинаковых, но других — для механического. И два уникальных цеха, один — очень длинный, а другой — другой тоже длинный, я чуть позже расскажу. Вот этот, — я показал на один из чертежей, — мне нравится, для механического завода подойдет. И таких, только размером сто на тридцать метров надо поставить шесть штук. Только они должны быть двухэтажными, — и, увидев на лице Васильева крайнюю степень удивления, смешанного с возмущением, добавил: — Я понимаю, одному вам не справиться со всем этим. Так что предлагаю вам должность директора и главного инженера треста, скажем "Промстрой" — а вы уже сами и техников себе подберете, и рабочих наймете. Договорились? Да, Чернов про оклад не врал, тысяча рублей в месяц и бесплатное жилье. Ну и прочее всё.

После того, как СМУ были подготовлены к работе, я отправился в Тульскую губернию, Епифанский уезд, в знакомую мне небольшую деревеньку. Сначала, "по пути", заскочив в Епифань — где выкупил (переплатив, правда, вполовину) тоже уже знакомое поместье — и с купчей на землю наведался в Бело Озеро, где сразу же направился к местному старосте.

Серафим Петрович Болотин встретил меня неласково — в особенности после ознакомления с купчей. И с прилагающейся к оной выпиской из архива уезда, подтверждающей, что право аренды покосов истекло более десяти лет назад. Но я-то пришел не гнать крестьян с земли, так что мужик, выслушав мои предложения, предложил "чайку откушать, пока он подумает" и, пока бабы ставили самовар, куда-то увеялся. А через полчаса — вернулся в избу с тремя другими мужиками:

— Вы уж извините, Ляксандр Владимирыч, я-то вас уже слышал, а вот обчество мне не верют. Так что, с вашего позволения, я снова слова ваши повторю, а вы уж окажите любезность, докажите али поправьте меня, если в чем ошибся.

Вспомнив, что на местном диалекте "докажите" означает "подтвердите", я согласился.

— Сталбыть, ваше предложение суть передать вам все земли общины в полное управление на пять лет, за что в деревне всяк будет сыт, одет и обут все время — при работе должной, конечно. И работу, говорите, мы сами справлять будем — ваши же будут только советы, что и как сеять да убирать. За что и сенокосы ваши останутся нам в пользование, а уж ежели неурожай какой али засуха, то вы прокормом всю деревню обеспечите и голоду не допустите. Особливо озаботясь о стариках, дитятках и прочих сирых да убогих, так?

— Так, да не совсем. Ещё раз скажу: голоду в деревне не будет, верно. И работать вы будете от зари и до зари — впрочем, как и раньше работали. Вот только я ещё в работах машинами помогу, не только советами — и в хороший год урожаи будут как бы не вдвое больше прежнего. Но треть урожаев вы мне за то отдадите бесплатно, за использование машин такая плата будет, а ежели еще избытки у вас останутся — то продадите мне по справедливой цене и более никому. Если же год неурожайный будет, то и зерна добавлю, и прочего всего — снова скажу, голода не будет. А ещё я тут фабрику небольшую поставлю, и никого в отхожие промыслы в эти пять лет пускать не буду: работы всем и в деревне хватит, и денег заработаете больше, чем на промысле. Да и доктора пришлю, всех, кто болеет чем — лечить будем. А… есть у вас Степан Рогожин? — вот его дочь старшую на фельдшера обучим.

— Ну я Степан… — пробасил как-то неуверенно один из мужиков. — А чего Верку-то? И за учёбу чем платить нужно будет?

— Бесплатно обучим. А другие-до девки в деревне грамоте обученные есть? Не мелкота какая да незамужние?

Девицу эту я случайно вспомнил: в "той жизни" за "первым добровольным колхозом" я все же присматривал. Правда сейчас "игры со временем" сыграли забавную шутку: девице хорошо если двенадцать нынче исполнилось… но "раньше сядешь — раньше выйдешь", и, если "тогда" она стала приличной медсестрой, то сейчас и до фельдшера времени хватит обучить. А может и до настоящего врача…