Серпомъ по недостаткамъ

— Вроде бы в Петербурге, у меня записано… было. Надо найти бумаги…

— Вы сказали, что "все продали" — и много ли денег у вас с собой было? потому как при вас не то что бумаг — одежи теплой не было.

— Не очень много, тысяч пять — я машинально назвал сумму "аванса", полученную перед выездом.

— Рублей? — с ужасом почему-то воскликнул батюшка.

Поняв, что я ляпнул что-то явно не то, быстро поправился:

— Нет конечно, фунтов…

— Благословенна страна Австралия! — как-то пафосно произнес Кирилл Константинович, а затем, совсем не пафосно и как-то печально продолжил: — боюсь, что бумаг ваших, как и денег, найти нынче не удастся. Сдается мне, что поразившая вас молния жизнь вам спасла, отняв зато память. Вам следует…

Что мне следует — я не узнал. В дверь просочился Дима, что-то шепнул попу, тот поднялся и, глядя на меся с явно читаемым сожалением, быстренько распрощался:

— Извините, Александр Владимирович, мне срочно нужно вас покинуть — душа, мир сей покидающая, об исповеди просит. Я душевно рад, что вы живы и чувствуете себя лучше, и рад бы поговорить еще, но придется отложить. Надеюсь, мы еще встретимся до вашего отъезда…

— Дима, какая молния? Что он тут мне говорил?

— Так это, барин, я уж тебе говорил — да ты видать и это позабыл. Я же в твою сторону и свернул что молния ударила. Гляжу — ты лежишь, а рядом прям — дым, огонь небесный горит… Я-то сам не видел, а по тому, как землемер Федулкин заорал с испугу, так понимаю что молния аккурат в тебя и стукнула…

Понятно, в этот мир я вошел сверкая.

— Только чудная молния была: ее и в Пичуге народ видал, а грома почитай и не было…

Уточним — сверкая, но не грохоча. И — что очень важно — потеряв изрядный кусок памяти. То есть воспоминаний. А теперь — я устал и хочу снова спать. Надо поподробнее обдумать менее сверкающий вариант, потому как есть еще и Егорий Фаддеевич.

Глава 2

Егорий Фаддеевич Епифанов еще раз прочитал написанное:

"Сим докладываю, что Седьмого числа Марта месяца сего года крестьянин Дмитрий Васильев Гаврилов подобрал в степи человека раздетого, молнией оглаушенного. Сего человека видал и уездный землемер Федулкин, каковой от молнии испужался и уехал с криками. О чем Гаврилов упомянутый по приезде полиции рассказал.

От молнии с человеком приключилась забывчивость, что последние месяцы где был и что делал, не помнит он совершенно, как и про случившееся с ним. Человек был раздет, избит с синяками, одет остался в тужурку иностранного покроя и штаны, в каковых иные матросы иноземные ходют, тулупа либо иной одежи теплой и шапки не имел. Но в справном иноземном же исподнем, брит и чист телом и волосами. Из обуви на нем сапоги короткие, со шнурами, выделки иностранной и цены, со слов, очень дорогой.

По бумагам человек сей инженер с Университета Аделаиды, со слов оного в Австралии, так же со слов подданства Русскаго, вероисповедания Православного. Крест нательный так же в отсутствии, но бечевка для креста шелковая имеется, с замочком хитрым. Так же ладанка с крестом золотая. Не жид.

Росту восьми вершков, волосы светлые русые, глаза карие, родимых пятен и иных примет не имеет. По русски говорит свободно, но иначе нежели мы. Пишет споро, но не грамотно вовсе, что прикладывается. Немецкого языка не знает.

Денег и прочих богатств при нем не было, кроме сумки инженерной конструкции, в коей инженерные же инструменты в изобилии. А так же при нем лопата имелась вида иноземного.

Дознанием найдено, что человека под видом найма в инженерные работы неведомые завезли в степь, и ограбили. Денег, со слов, при нем было до пяти тысяч в англицких Фунтах, кои исчезли, равно как и бумаги, в портмоне бывшие, вместе с портмоном. Случай в виде землемера Федулкина и крестьянина Гаврилова не дал неведомым довершить грабеж, либо оные спугнулись молнией. Каковую и в Ерзовке многие видали и засвидетельствовали случай.

Звать человека Волков Александр Владимирович, потомственный дворянин, записан во второй части Книги. Герба своего нету, но на бумагах личных пользует герб Государев, свидетельствующий род из служивых дворян.

Претензиев не имеет, по беспамятству.

К сему прикладывается самолично таковым Волковым Александром Владимировичем о том написанная расписка.

Рапорт представил Околоточный надзиратель Епифанов"

Егорий Фаддеевич удовлетворенно кивнул, сложил бумагу, запихнул вместе с небольшой запиской в конверт. Встал, отнес в соседнюю комнату почтарю Бубонину, велел назавтра же утренней почтой отправить в уезд. Вернулся в комнату, отведенную волостной полиции, налил чаю из самовара, сел поудобнее. И снова подумал о странном молодом человеке, привезенным в Ерзовку Федькой.

Интересно, а вот ежели эта фазенда была бы важная — это пришлось бы тут прямо с ней разбираться?

Следующее утро принесло несколько сюрпризов, и не все оказались приятными. Например, выяснилось, что солома — неважная замена туалетной бумаге, а на улице за домом температура заметно ниже нуля. Дима — он встал раньше меня — ругался с соседкой, точнее, было слышно что соседка ругала за что-то моего гостеприимного хозяина, но за что — я не расслышал. Однако показалось, что и ругань эта как-то связана со мной. Похоже, не очень тут чужих любят…

Но вот каша за ночь в печи разварилась отлично, и ее на этот раз было много, по крайней мере я почувствовал себя наевшимся задолго до того, как закончилась вторая миска.

— Вот и хорошо, — ставя чугунок, в который он сгреб кашу из оставшихся трех мисок, в нишу в стенке печки, сказал Дмитрий. — Вечером еще поедим, много каши принесли, но до завтра навряд ли достоит она в тепле-то. Я тебя вот что спросить хочу — а деньги-то у тебя есть?

— Знаешь Дим, с деньгами-то у меня никак. То есть нету денег сейчас. Были — а куда делись — не знаю.

— Ты не подумай чего — он как-то вдруг опять засмущался, — я скрасть их и не собираюсь вовсе, только вот тебе ехать куда надо, а без денег-то как? До города я тебя, скажем, довезу — но в городе без денег никуда.

Денег у меня не было совсем, даже из двадцать первого века: в экспедиции ими распоряжался Василич и я свои карманные финансы просто клал в бардачок. Так что за завтраком, продлившимся довольно долго, мы обсудили перспективы поправки финансового положения. Заодно я выяснил и некоторые особенности современной крестьянской жизни. И — по ходу разговора — слегка себя "залегендировал".

— Я вот что думаю, никого в степи не было. Федулкин может твою одёжу забрал, только это вряд ли: я его все время видел, не останавливался он возле твоего места. Да и сам ты навряд ли так раздетым в степь ушел, не иначе злыдни какие тебя опоили и ограбили да в степи помирать и бросили, вот и болит у тебя все: били сильно. А одёжа твоя сильно дорогая была? Поди магазинная?

— Магазинная…

— Тогда не иначе мы их и спугнули, не успели тебя навовсе раздеть. А то и молнии испужались, хотя навряд ли, молнию-то Федулкин видал. Его поспрошать надо, может он и татей тоже видал. Но скорее увидели, как мы едем и убежали.

— Это точно, выходит дважды ты меня спас — мне идея с ограблением понравилась, поскольку объясняла и отсутствие денег с документами и мое неожиданное появление в голой степи в десяти верстах от ближайшего села одетым явно не по сезону.

— А ты каких будешь?

— Что значит — каких?

— Говоришь ты чудно. По-русски, не как немцы какие там, а чудно. Ты не русский что ли?

— Ну да… то есть нет. Я на самом деле русский, просто родители в другую страну уехали когда меня еще не было. Я и родился совсем в другой стране, а в Россию попал как один остался. Тут родня-то какая-нибудь, да найдется. А не найдется — так на родной земле всяко лучше чем в иноземщине.

— Ну, а что же тебя в степь-то понесло?

— Не помню. Как на пароходе плыл, помню, как какой-то помещик уговаривал меня ему в имении машины наладить — помню. Денег-то у меня русских и вовсе не было, так что решил подзаработать по дороге. А то ведь родню найти — это сколько же денег-то нужно! А что потом было — нет, не помню.

— Ну и ладно, потом вспомнишь. А без денег — беда… небось твой помещик этот тебя и обобрал. Так верно он и не помещик был, а разбойник какой. А давай ножик твой трактирщику заложим? Хороший ножик, трактирщик рубля три даст, кабы не пять. Купим пшена мешок, или даже два, а потом деньги будут — выкупишь ножик. Трактирщик у нас свой, не зажилит.

— Наверное так и сделаем — ладно, фиг с ним, с ножиком, у меня и мультитул есть. — А ты вот расскажи, как тут люди живут, чем деньги зарабатывают?

Разговор мы продолжили во дворе: Дима что-то вырубал потихоньку из палок, я же просто сидел на каком-то обрубке бревна, прикрытым для мягкости сложенной овечьей шкурой, и вырезал себе деревянную ложку — Дима намекнул, что он бы и сам мне ее сделал, да времени нет. Все-таки похоже ничего серьезного я себе не отбил — задница еще болела, но уже гораздо меньше. Сидеть уже можно, вот ходить пока еще больно. Так что руки у нас были заняты, а языки — свободны, и мы активно ими пользовались. Правда я все больше слушал, лишь иногда задавая все новые вопросы.

И я узнал, что Ерзовка того (или нынешнего) времени была селом довольно зажиточным. И — очень большим, дворов поболее полутысячи, одно слово — волостной центр. Народ в основном занимался садоводством и огородничеством, хлеб, конечно, тоже сеяли, но не сказать чтобы много — степь "выпахали" и изгадили еще деды нынешних селян и чуть не три четверти земель вокруг были к пахоте практически непригодны. Однако почти каждая семья занималась еще и извозом — благо спрос на эту услугу на Астраханском тракте был высок круглый год, да зимой можно было вполне прилично заработать на заводах в Царицыне — но это если повезет работу найти. В общем, народ, по Диминым словам, не бедствовал.

Были, конечно, в селе и бедняки (у ним Дмитрий относил тех, кто жил впроголодь, чуть ли не умирая с голоду), но таковых было немного, в основном "бездельники" или, как и сам Дмитрий, "одинцы". То есть те (из молодежи в основном), кто как-либо разругавшись с родней, выделялся из семьи в отдельное хозяйство. Дмитрий "выделился" из семьи дядьев (сам он оказался сиротой с 12 лет, да у дядьев несладко было, вот по осени и ушел от них), и "обчество" ему по традиции помогло построить какой-никакой домишко и выделило землю. И, так же по "традиции", земля была "неудобной", или, если отбросить политкорректность, для земледелия мало пригодной. Собственно, сам он как раз позавчера на надел и съездил с землемером (это который с воплями умчался, как я понял), а на молнию поглядеть повернул чтобы хоть как-то развеселиться и развеять состояние охватившей его полной безнадёги.

Хотя сам себя он пока "бедняком" не считал: за зиму (точнее с прошлого сентября) заработал на заводе около восьмидесяти рублей, лошадь прикупил, по хозяйству кое-что. Но вот в селе народ имел иное мнение, и иначе, как "неуважительным" именем "Димка" его мужики и не звали. На что он сильно обижался.

Были в селе еще и "неустроенцы". Их никто бедняками тоже не считал, но и на богатых они никак не тянули. Потому что были абсолютно, беспробудно нищими и жили они лишь милостью общины. А вот бездельниками они не были: "неустроенцами" называли те семьи, которые "пока еще" не смогли отстроиться и, соответственно, завести хоть какое-никакое хозяйство после пожара семьдесят девятого года, в котором село сгорело почти полностью: из пятисот домов целыми осталось меньше сотни. Так что они пока жили у тех, кто побогаче был, за житье — батрачили, но наделы — сохранили. И, если свободная минутка выдавалась, на своих наделах работали. Вот только мало у батрака свободных минуток-то.

Узнал я кое-что и про местный агропромышленный комплекс. Комплекс был довольно сложен и, тем не менее, весьма уныл. Уныл в смысле его, комплекса, эффективности.

Быстренько пересчитывая в уме пуды в центнеры и десятины в гектары (последние для простоты один к одному), я прикинул что урожай в 8 центнеров пшеницы с гектара тут шел за рекордный, а четыре — за неплохой, рожь давала соответственно семь и три, ячмень — до десяти, но раз в пять лет, картошка же давала до ведра с сажени (это с трех метров примерно), да и то лишь по берегу Волги, и сажали ее совсем немного, да не крестьяне, а "огородники", которые ничем, кроме огородов, и не занимались. Так что большинство крестьян жило только зерном — причем именно "жила", на продажу оно почти не поступало — для себя лишь и сеяли. Крестьянин в год распахивал гектара, то есть тьфу, десятины три-четыре, и то если семья большая, на прокорм вроде хватало. При том, что четверть, а то и треть (чаще как раз треть) зерна шла на семена. Больше было просто не вспахать — сам же Дима планировал "поднять" десятины полторы, хорошо если две — но вряд ли. То есть с голоду в основном тут не мерли — это считалось по местным меркам "середнячество", но "на внешний рынок" село поставляло исключительно вишню — вишневые сады были тут поливными, да на них собственно вся доступная вода и уходила. Кроме же садов на поливных землях ничего не выращивали просто потому что были эти "земли" склонами оврагов и никакая пахота там была невозможна: все пахоты смыло бы дождями. В садах же росла почти одна лишь вишня, и в сезон ее крестьяне продавали в Царицыне рублей на тридцать, а то и на пятьдесят — правда, в урожайный год. А в неурожайный — рублей на пять, может на десять. Ну а в голод — в голод крестьянам вообще не до вишни было.

Скотины в селе было немало, причем больше волов и — еще больше — верблюдов, используемые в извозе. Коров же держали не столько для молока (хотя молоком и не брезговали конечно), сколько для разведения "на тягло" — то есть для выращивания тех же волов: на одну корову в селе приходилось по два вола. Овец в селе было вообще больше чем людей — их пасли в высохшей степи, свиньи же были наперечет и только у сильно зажиточных крестьян: жрут много. Лошади были в каждом приличном доме, но в основном для того же извоза. Дима же купил лошадку потому, что на пару волов денег не хватало, а на одном пахать (в отличие от одной лошади) невозможно. На лошади же много не вспашешь, но уж всяко лучше чем самому в соху впрягаться (а многие семьи, да чего уж — почти все — впрягались, нормально это было — есть-то всем хочется, а так и лишняя десятина запахивается. Ну, полдесятины уж точно).

Под пшеницу — пахали (сохой в основном — плуги в селе были меньше чем у четверти крестьян), потом тем же годом рожь озимую сеяли уже без пахоты — по жнивью, боронили только. Ну а потом — землю бросали, лет на пять-семь уходила она под залежи. Но урожаи все одно с каждым годом падали.

Вот, собственно, и весь местный агропром. Грустно все это — работали мужики все лето от зари до зари, а всего лишь с голоду не мерли. Богатеями местными (коих на селе аж две дюжины семей было) считались те, кто ел от пуза и пару рубах в год купить мог, да раз в пять лет сапоги новые справлял. Дома часы с кукушкой имел, а у двоих уж вовсе богатых крестьян даже были буфеты в городе купленные и зеркала в комнате висели в полроста. Прям олигархи, чего уж говорить.

Да уж, с моими-то познаниями в сельском хозяйстве до олигарха долго расти. Кое-что я конечно знал: бабушке на даче помогал с раннего детства, но одно дело — вырастить пучок укропа для удовольствия, и совсем другое — прокормить себя в течение года. Впрочем, попробую — деваться-то мне всяко некуда. А может и что иное придумаю, вокруг еще снег, конец февраля. Или стоп, тут же еще "старый стиль", то есть уже начало марта по-моему то. А конкретно — девятое марта нынче… или нет, до тысяча девятисотого разница была в двенадцать дней, и сегодня восьмое. Но ведь Волгоград — это же юг, а почему тогда снега много?

На мой вопрос Дмитрий ответил с полным пониманием:

— Так вот весна нынче запоздалая идет. Снегу зимой было куда как больше обычного, да и холода посильнее, вот весна-то и опаздывает. Ну ничё, через недельку снег стает, потом и Волга вскроется — тогда и работа будет. А мы подождем. Много снега — урожай будет больше. Ты как — идти-то сможешь уже?

Идти предстояло недалеко: в плане излечения моих синяков (подозреваю, что у меня вся задница была синяя, да и не только она) Дима договорился с соседкой насчет бани ("настоящая банька будет, на дровах топлена"), поскольку своей у него не было. Точнее, он к соседке (которая вроде как местной коновалкой числилась) обратился за советом, как избитого лечить, а она — обругав Дмитрия за то, что не обратился к ней сразу, это-то я утром и слышал — велела меня отправить к ней в баню на лечение. Заодно он получил от соседки и старенький тулупчик для меня. Соседка оказалась вдовой, а тулупчик от мужа ее остался. Слегка маловат, но все равно теплая одежда лучше чем ее отсутствие.

Ну, банька — это хорошо. Белье чистое есть, мыло взял. Только того, что "парить" меня эта соседка сама будет, я несколько не ожидал. Впрочем, она же коновалка…

Сначала я представил, что она намажет меня какими-то целебными народными мазями — и все сразу пройдет. Как же, размечтался! Евдокия — как раз эта соседка — довольно долго меня мяла, потом сказала что все кости целы, а синяки и сами пройдут. Просто тут с лечением. Хотя банька от синяков помогает, да и какой-то массажик она мне сделала. Пальцы у нее — как клещи. А сама — да таких на рекламные фотки Освенцима снимать надо.

Для мытья она принесла бадейку с какой-то мутной жижей. Я поинтересовался — оказалось, что это разведенная водой зола, называется "щелок", и ей вместо мыла пользуются. Мыться я этой жижей не рискнул, мыло использовал. А Евдокии после бани новый кусок подарил — на всю жизнь мне всяко моего запаса не хватит, а ей все же приятно. Правда она сразу отнекиваться стала, говорить что барское мыло не пристало простым крестьянкам на себя тратить. Но в конце концов взяла.

Пока я "лечился", к Дмитрию пришел местный околоточный, по мою душу наведался. Высокий дядька в мундире и шинели, с густыми усами и коротко стриженой бородой, он мне напомнил виденный где-то портрет царя Александра II (или III, я их не очень различаю). Сообщил, что по должности обязан расследовать возможный разбой, и под этим предлогом долго и нудно расспрашивал о том, как я тут оказался. Пришел он не сам — Димка еще с рассветом сбегал в местную полицию: во-первых, доложил, что "барин оклемался", да и родившийся вчера вариант с возможным ограблением для него был основанием для привлечения правоохранителей.

Впрочем, дядька этот, Егорий Фаддеевич, занудой был именно по должности. Спрашивал, записывал ответы мои в тетрадочку какую-то. Попросил еще раз — уже "официально" — показать ему визитку. "Допрос" Егорий Фаддеевич "снимал" в доме у Евдокии, куда мы после бани зашли чайку попить: у Димы-то и самовара не было, а мне все же каких-то травок принять следовало. Так что за визитками мне пришлось к Диме бежать. Но когда я принес (сразу всю сумку, как раз и мыло для Евдокии захватил), а он прочитал (или просто осмотрел) карточку, то вопросы у него почти что сразу и закончились. Уточнил, правда, где эта Аделаида находится, и я минут десять рассказывал ему про Австралию всякое. Затем почему-то спросил, шпрехен ли я дойч, на что я честно ответил "найн". Ну а под конец я, отвечая на прямой вопрос, сказал, что к полиции претензий не имею, поскольку ничего не помню и не знаю деталей возможного ограбления. И даже — по просьбе околоточного — ему в этом расписку написал. Заодно, мимоходом, сказал что координаты потенциальной родни были в исчезнувшем бумажнике, так что пока — если Дима не возражает, поживу в его хоть и неказистом, но уютном домике, а там — посмотрим.

Хороший мужик этот Егорий Фаддеевич. Ну а раз я ему "висяк" не устроил, то, надеюсь, и у него ко мне претензий не будет. Я уж попробую сам как-нибудь обустроиться, без помощи полиции. И для начала пойду в трактир и заложу ножик.

Глава 3

Кузька Мохов на жизнь не жаловался, хотя она над Кузькой посмеялась изрядно. Причем начались насмешки эти с самого рождения: поп, то ли спьяну, то ли недовольный размером подношения записал в книгу его именно Кузькой, а не Кузьмой. Это, конечно, мелочь, кто там эти книги читает, но и дальше жизнь не оставляла Кузьку в покое. Сначала невеста Кузькина померла за неделю до свадьбы, потом вторая, к которой он собрался свататься, оказалась на сносях незнамо от кого. Третью же невесту он и присмотреть не успел: в пожар семьдесят девятого года рухнувшая горящая изба так ловко метнула обломок бревна, что левая рука и вовсе работать перестала, а увечному невесту все же нелегко найти.

Так и остался к своим тридцати трем годам Кузька бобылем, но вот одиноким стать не довелось: две сестры Кузькины, сгоревшие на пожаре уже девяносто первого года, оставили брату наследство: двоих мальчонок-одногодков. Никого у них, кроме Кузьки, не осталось: один человек родни лишь у них нынче, да и тот однорукий.

Хотя может судьба с рождения о Кузьке заботилась так изрядно? Привыкший к дразнилкам с раннего детства, он наловчился доказывать превосходство свое не кулаками, а делами. И с людьми ладить научился на диво: много раз Кузька помощь получал от людей там, где другой отделался бы лишь тумаками. Так что сумел Кузька и племянников поднять, и сам не помереть. Не в богатстве и достатке конечно, но с голоду не помирали. И то слава Богу.

Не помирали, но иной раз сколь мало до той грани оставалось. А как в зиму и кобылка последняя околела, приготовился Кузька племянников в люди отдать, а самому помирать: не выкормить далее однорукому пацанят-то. Ещё бы годика два прожила кобылка-то, глядишь — и подросли бы ребята чтобы самим уже земличку пахать, но вот не повезло.

Совсем уж Кузька смирился с грядущим, даже копеечку малую отложил на панихиду по себе, да появился у соседа гость иноземный. Из самой Астралии гость!

Чудные в этой Астралии люди: этот вон вообще из столбовых дворян вроде, а лопатой машет — пятеро мужиков не угонятся! Но и дворянство свое блюдет: земелька-то вроде как и Димкина, а он хозяином на ней правит. Огороды копает, плотину вон в овраге ставит. Даже отдельный сарайчик для отхожего места выстроил. И все сам!

Но оно-то и понятно: на огороде ему нужду справлять не по чину, учён соседский гость, ох учён. Давеча тремя каплями масла старого и себя прокормил, и вон детишек с улицы обихаживает. А еще грозит, что кто по его велению делать будет, зимой и сыт и пьян жить станет. Пожалуй, надо послушать его. Тремя каплями масла десятерых кормит. А ежели ему целую бутыль дать? Нет, бутыль ему вроде и не нужна. А вот корзины с глиной пожалуй поносить стоит. Глядишь, и помирать не надо будет.

Где там корзина-то старая стояла?

Вообще-то трактиров в слободе было три, и все были собственностью общины. Но два были "на откупе" — их арендовали сторонние люди, платившие общине ежегодно фиксированную сумму. А в третьем трактирщик назначался общиной, поскольку стоял он на самом выгодном месте и прибыли давал столько, что у откупщиков просто денег не хватало и его "откупить". Но этот общинный, "свой" трактирщик, кроме того что не продавал вина ерзовцам вообще, еще и ссуживал ерзовцев из текущих доходов под залог. Потому что трактир этот был не просто так, а от местного кредитного общества — это что-то вроде крестьянской кассы взаимопомощи. В него-то мы и направились.

Ножик мой трактирщик оценил в пятиалтынный.

— Нет, не пойдет, я его почти за двадцать долларов покупал — начал было торговаться я. Говорить, что за пятьсот рублей — не стал, понял уже кое-что про нынешние деньги, а перевести в уме "свои" цены в теперешние просто не сумел. Я их — теперешних цен — и не знал вообще-то совсем.

— Ножик хороший, слов нет, одна перламутра красная денег стоит — согласился было со мной трактирщик — Только ведь если что, то задорого я его не продам, господа тут не ездют. Потому вот двадцать копеек, мое последнее слово. Ну а нет — так нет, тебе, барин, вольно продавать аль не продавать, а мне перед общиной ответ держать.

Ножик за такие копейки я не продал. А по дороге домой все размышлял, что еще тут можно продать. И пришел к печальному выводу, что при нынешнем спросе на изделия хайтека максимум, на что могу рассчитывать — рубль, ну полтора. Нет у народа денег, потому и не продать мне ничего за нормальные деньги.

Однако все же что-то хорошее все же произошло: Кирилл Константинович вчера на вечерней проповеди рассказал про "несчастного меня" и призвал паству помочь кто чем может в деле пропитания и согревания "христианскую веру не продавшего" юного дворянина. Так что народ — по горсточке, по капельке — притащил крупы всякой довольно много (Димка потом безмен у однорукого соседа взял, взвесил — оказалось что с полпуда будет), с дюжину яиц, а на дворе появилась небольшая поленница дров. Причем я дровам больше всего радовался: у "хозяина" моего их и вовсе почти не было, камышом печку топил.

Вечером доели кашу, Дима запарил новую порцию, на завтра. При этом он так вдохнул, что я понял — вопросами пропитания своими силами необходимо озаботиться максимально быстро. Того, что сельчане принесли с подачи отца Питирима, надолго не хватит: если есть все же не совсем впроголодь, то максимум месяц продержаться можно, а я себя в еде что-то не очень ограничивал. Правда и Диму заставлял есть досыта, упирая на то, что мне нужна помощь, а от голодного реальной помощи ждать не приходится. Он вздыхал, жалел "зря потраченную" еду — но пока было сытно. А вот что будет через месяц…

А через месяц будет уже конец марта, а по европейскому календарю — середина апреля. А Царицын — все же какой-никакой, а юг (по сравнению с Москвой хотя бы). И если сделать небольшую тепличку из пакетов, то можно будет наверное уже и помидорки посадить. Правда было бы неплохо для ускорения процесса озаботиться рассадой. Только вот в чем ее вырастить-то? Из подходящей посуды у Димки всего одна миска есть, но он из нее кашу ест…

Пошел к соседке, Евдокии. Когда объяснил, что мне надо — получил неплохой блюдцезаменитель: дно от разбитой крынки. Оно было изъято из игрушек Дуниной дочки: ну да ей — игрушки, а мне для дела надо. Заодно попросил и немного землицы плодородной: та, что за домом была, доверия не вызывала: глина-глиной. Ну и копнул с краю навозной кучи…

Пообещав соседке, что все обратно закопаю, я очень радостно бежал домой, прикрывая ладошкой от холодного воздуха червяков: немного, но в тепле под кучей трех я откопал. Дома землей вычистил коробку от плавленного сыра, в которой лежали разные мелкие винтики-гаечки, распорол ручку от сумки и, распустив кусок, получил метров двадцать синтетической толстой и прочной бечевы. Из куска пружинистой проволоки (всегда нужна водителю, бензопровод прочистить или еще что) со второй попытки согнул приличный крючок, затем еще два…

Рыбу я ловить не умею, и в жизни этим занимался пару раз в детстве. Но кое-что читал, кое-что видел. Кто-то из местных богатеев пожертвовал в мою пользу с четверть ковриги пшеничного хлеба, и я им тоже воспользовался. Не всей четвертушкой, отщипнул лишь немного. А потом — снова пробежался по соседям. У Евдокии нужного мне масла не было, а вот у сухорукого соседа Кузьки, что жил в следующем доме, масло нашлось. Точнее — пустая из под него бутылка, но три капли на комок хлеба нацедить удалось. Причем масло было, понятное дело, нерафинированным и вонючим — но, согласно вспомненной мною книжке, такое и требовалось.

Так что ближе к полудню я, одетый в полушубок, сидел на льду Волги. То есть не сидел: складным топориком ковырял лунку во льду. Сначала просто ковырял — боялся распугать рыбу, потом — долбил. Лед оказался довольно толстым, сантиметров в двадцать пять — но в конце концов лунку я сделал. И даже не лунку, а небольшую прорубь, но куда снасть забросить у меня теперь было.

Зимняя рыбалка — это хобби не моё. Я вообще никогда зимой не рыбачил (да и летом — тоже). Но жрать захочешь — будешь ловить как миленький. Сел я на кучу камыша, который нарубил тут же, у берега, а ноги обмотал поверх ботинок захваченным у Димы большими кошелками, из того же камыша похоже и сплетенными. Налепил на один крючок хлеба, на два — червяков, и приступил к рыбной ловле.

Не знаю — то ли сработало "счастье новичка", то ли масло оказалось уж очень ароматным, но где-то через час, когда ноги у меня окончательно замерзли, я поймал уже с десяток мелких рыбешек. Каких — не скажу, но скорее всего ершей: ну очень колючие плавники у них были. Еще на червей поймались два окуня (этих-то я знаю), но больше ловилось именно на хлеб. Правда он-то как раз уже и закончился, но все же уже получилась неплохая прибавка к скудному рациону.

Последняя рыбка была уж совсем никуда, и я, подумав, нацепил ее на самый большой из крючков и снова закинул удочку. Может потому что Волга еще недостаточно изгажена была, а может и просто повезло — но минут через десять, когда я уже собрался с рыбалкой закончить, "леска" в руке моей дернулась очень сильно.

Рыбину я подтянул к лунке очень осторожно. Большую рыбину. Хорошо, что я когда-то посмотрел в интернете фильм "Счастливые люди" про какую-то деревню на Енисее: там все рыбалкой кормились, и диктор сказал, что налим в воде себя тащить позволяет, а вот из проруби вытащить — так сразу дергается и сорваться может. Так что я аккуратно достал нож, открыл крестовую отвертку и в воде воткнул ее рыбине под жабры — после чего рыбина легко вытащилась. Действительно большая, тут и на полный обед двоим хватит.

Вернулся я часа в три. Дмитрий очень обрадовался моему возвращению:

— Я уж думал, что ты навовсе ушел, а полушубок-то Евдокии вернуть и позабыл. А ты и не ушел вовсе…

Когда же он увидел пойманную мною рыбу, то обрадовался еще сильнее. Рыбину мы сварили в его чугунке, просто так — для ухи никаких приправ и в помине не было. Но поели с огромным аппетитом, и Дима сказал что "в прошлый раз" рыбу он едал аж пару лет назад. Надеюсь, что эта рыбина — не последняя. Потому что из того же фильма, если я правильно помню, почерпнул что налим ловится долго, но верно: там мужики мальков на наживку запасали по одному мальку на будущего налима — и оставляли удочки в реке на сутки. Поэтому, уходя, я пару мелких рыбок тоже на крючки нанизал и в реке оставил. Привязал, конечно, лески свои к палке, срубленной на берегу, а лунку камышом, на котором сидел, и прикрыл: морозы тут уже слабые, авось не успеет сильно замерзнуть. Кусок рыбы отнес Кузьке — за что потребовал бутылку из-под масла: там еще несколько капель оставалось.

Вечером на реку не побежал — устал сильно, но на следующий день рванул на Волгу уже с первыми признаками рассвета. И не зря: два налима поймались. Так что на реке я провозился ещё часа три наверное: прорубил еще две проруби, в старой — поймал пяток мелких рыбешек и поставил три удочки на налимов. Заодно и понял почему на первую удочку так хорошо ловилась всякая мелочь: похоже, прорубь получилась как раз над ямой с этими рыбками, а грузилом у меня была тяжелая гайка. На прочих же удочках грузила были хиленькие, рыбки-наживки течением сносило довольно далеко — а там-то налимы и клевали.

Домой я пошел мимо трактира: решил выменять одного налима на всякие приправы к ухе, хотя бы луку выпросить. Трактирщик же, как только я вошел, увидел этих налимов и тут же сказал:

— Что, рыбу принес продавать? А ее я как раз куплю, — и, подумав, добавил: — Поменьше которая — за три копейки, а большую я, пожалуй, и за пятак возьму. Хорошая цена, соглашайся, барин. Вот и мужики подтвердят — хорошая цена.