Западная Белоруссия и Западная Украина в 1939-1941 гг.: люди, события, документы

Плакат «Солдаты Гитлера — друзья народа» (рис. 13) стоит в том же ряду. Жизнерадостный, пышущий здоровьем немецкий солдат держит на руках изможденную украинскую девочку. В маленькой ручке ребенок держит только что полученный от немца кусок черного хлеба. Этих двоих окружили еще несколько голодных украинских детей, ожидающие своего куска.

К. Вашик, основываясь на ряде подобных примеров противоречивого характера немецких плакатов, приходит к выводу, что их «близость… к реальному опыту и соответствующие средства сближения, по всей вероятности, не имели особого значения».

Гораздо удачней с точки зрения установления общего языка с целевой аудиторией выглядит плакат «Помните! Немецкий солдат погиб и за Украину» (рис. 14). Судя по стилистике, его автором является украинец. В данном случае заявлена тема, не проявившаяся в мажорном советском агитационном плакате 1939–1940 гг. Это тема скорби и долга. Девушка в национальной одежде идете цветами к могилам, в которых похоронены немецкие солдаты. Над двумя могилами растут две березы. Деревья будто плачут над убитыми. Правило соблюдено — образ в плакате эмоционален. Нет страсти, но есть печаль. В этих могилах вполне могли лежать и украинские националисты, сотрудничавшие с Вермахтом. На украинской земле такой плакат должен был найти «целевую аудиторию».

Рис. 13. «Солдаты Гитлера — друзья народа»

Рис. 14. «Помните! Немецкий солдат погиб и за Украину»

Рис. 15. «Спокойно смотрим в будущее»

Плакат «Спокойно смотрим в будущее» (рис. 15) — пример идентичности некоторых художественных приемов пропаганды Советского Союза и Германии. Перед зрителем развернута картина ударного созидательного труда на полях и на заводах. Цвет в черно-белую графику плаката вносят красные солнечные лучи, выступающие здесь таким же фоном, как на предыдущем — красное знамя. Еще один цветовой акцент — красный щит со свастикой, который держит в руках немецкий солдат. Солдат со щитом стоит на первом плане, как будто выступая стражем мирного труда за его спиной. С другой стороны, идеологическая нагрузка совершенно иная. В контексте советской вербальной и печатной пропаганды созидательный труд рабочих и крестьян был направлен на процветание всего «великого советского народа», в контексте национал-социалистской — на процветание «великой Германии». В национал-социалистских плакатах и листовках отчетливо звучал мотив долга перед «избавителями»: «Работая в Германии, ты защищаешь свое отечество! Иди в Германию!», «Украинцы! Включайтесь в европейский фронт обороны против большевизма!» и т. д.

В условиях режима, являвшегося оккупационным, воспринимавшимся большинством местного населения чужеродным, немецкая пропаганда сделала просчет в принципиальных установках. Приблизительно такие же ошибки совершила советская пропаганда вскоре после «освободительного похода» в Польшу.

Не получив требуемых территориальных уступок от официального финского правительства, СССР 30 ноября 1939 г. начнет войну с Финляндией. В сентябре 1939 г., когда советские войска вошли в Польшу, в глазах восточнославянского населения они выступили как сила, альтернативная войскам фашистской Германии. Теперь ситуация оказалась иной. Советская пропаганда, однако, попыталась использовать приемы идеологической войны, оправдавшие себя в предыдущий раз.

На первом этапе войны лозунг «Мы идем в Финляндию не как завоеватели, а как друзья и освободители финского народа от гнета помещиков и капиталистов»[493] должен был сыграть все ту же роль благовидного предлога для начала военных действий. В этом контексте «ненавистное народу плутократическое правительство»[494] «не подходило» на роль его законного представителя, поэтому 2 декабря 1939 г. в городе Териоки было сформировано Народное правительство Финляндской Демократической Республики под руководством коммуниста Отто Вилле Куусинена. Подписав с правительством Куусинена Договор о взаимопомощи и дружбе, советское руководство от казалось от каких-либо контактов с хельсинским правительством. Более того, 4 декабря состоялась встреча В. М. Молотова со шведским послом Винтером, который «сообщил о желании так называемого «финляндского правительства» приступить к новым переговорам о соглашении с Советским Союзом». Далее с нашей стороны последовали доводы, как две капли воды похожие на те, что приводились во время польского похода: «Тов. Молотов объяснил г. Винтеру, что Советское правительство не признает так наз. «финляндского правительства», уже покинувшего г. Хельсинки и направившегося в неизвестном направлении, и потому ни о каких переговорах с этим «правительством» не может теперь стоять вопрос». В советской пропаганде место «реакционных правителей Польши» автоматически заняли «реакционные правители Финляндии», которым, с точки зрения руководителей СССР, была «обеспечена… участь беков и мосьцицких»[495], как писал корреспондент «Правды», напоминая читателям о бегстве польского правительства в Румынию.

Развитие событий не оправдало надежды советского руководства и выявило неверное направление пропагандистской кампании. Создается впечатление, что советские пропагандисты просто не знали, с какими лозунгами идти к финскому населению и как работать среди него.

По инерции использовался лозунг воссоединения — на этот раз карельского и финского народов — в составе единого финляндского государства, т. н. Финляндской Демократической Республики. Советское руководство, давая установки органам пропаганды, фактически приравняло малочисленных карелов к многомиллионным украинскому и белорусскому народам.

Но явным фаворитом пропагандистской кампании была все же социально- политическая аргументация, именно она вызвала обращение к истории, но к истории недавней. Пресловутый «образ врага» в «Зимней войне» сращивался с врагом в войне гражданской. Элементом пропагандистской кампании становится новообразование «белофинны», которое должно было проассоциироваться у населения СССР, у личного состава РККА, у рабочего класса Финляндии не только с классовым врагом, но и с неизбежностью победы над ним, уничтожением «белогвардейского ада для трудящихся». Авторы советских пропагандистских текстов, не имея возможности называть финнов «единокровным братским народом», апеллировали, по большей части, к классовой солидарности трудового народа, описывая бедственное положение рабочих и крестьян в Финляндии. В негативном свете изображались государственные лидеры, которые довели «своей империалистической политикой до полного истощения свою страну». «Политические картежники», «потерявшие разум», «шуты гороховые из потомства «свиноголовых» — пожалуй, самые мягкие определения, которые давала финским правителям советская пресса. По мнению уже упоминавшегося В. Г. Крысько, листовки, содержавшие прямые оскорбления авторитетных руководителей Финляндии, во время «зимней войны» принесли советской пропаганде большой вред. Премьер-министра Каяндера, например, в них называли «орущим петухом», «извивающейся змеей», «маленьким, жадным хищником, у которого нет зубов». Маршала Карла Густава Маннергейма (1867–1951) клеймили как «кровавого палача финского народа» и «старую сволочь»[496]. В качестве примера красноречив текст советской пропагандистской листовки «Мясник Маннергейм» (рис. 16):

1910: Наемник русского царя Николая Кровавого.

1918: Убийца десятков тысяч рабочих, финский мясник.

1939: Золото, которое Маннергейм добывает из крови финских рабочих и крестьян.

1940: Ставленник богатых английских банкиров, провокатор антисоветской войны.

Рис. 16. Мясник Маннергейм

Однако авторитет Маннергейма в стране был настолько велик, что финские солдаты воспринимали эти оскорбления словно личные.

Советская пропаганда довольно легко справилась с задачей дискредитации политического руководства разгромленной фашистской Германией Польши, чему в большой степени способствовали действия самого польского правительства осенью 1939 г., а также политика польского государства по отношению к украинцам и белорусам Восточных воеводств за предшествующее двадцатилетие. Однако в советско-финскую войну ситуация сложилась совсем иная. В данном случае деятельность пропагандистской машины оказалась крайне неэффективной. Не удалось сформировать у военнослужащих противника негативной установки по отношению к войне. Вплоть до конца военных действий в стране преобладал консенсус о необходимости защиты от агрессора. Не оправдала себя ставка на единство интересов пролетариата всех стран — национальные интересы для финнов оказались в явной прерогативе. Стереотип положительного отношения народа Финляндии к своему политическому руководству так и не удалось сломать. Лозунг освобождения финского народа от «белофинской банды» оказался устаревшим и не актуальным для финнов.

Рис. 17. Финская агитационная листовка

Рис. 18. Финская агитационная листовка

В условиях тяжелой ситуации, сложившейся на финском фронте в начале 1940 г., пришлось перестраивать пропагандистскую работу в самой РККА, об «освободительной миссии» которой говорить уже не приходилось. Высокий боевой дух финской армии не шел ни в какое сравнение с боевым духом отступающего почти без сопротивления в сентябре 1939 г. Войска Польского.

Руководство Политического управления Красной армии было вынуждено перестраиваться «на ходу». 4 февраля 1940 г. в действующую армию была направлена директива ПУ РККА за № 29 «О задачах агитационно-пропагандистской работы в связи с финляндской войной». В директиве утверждалось следующее: вместо повседневного разъяснения личному составу, что основной задачей в этой войне является обеспечение безопасности северо-западных границ СССР и Ленинграда, некие (естественно, не названные) «комиссары, политработники, пропагандисты и агитаторы», а так же армейская и дивизионная печать либо вовсе умалчивали об этом, либо выдвигали на первый план вопрос об интернациональных обязанностях Красной армии и «о помощи финскому народу в его борьбе против гнета помещиков и капиталистов». В директиве утверждалось, что действующие в таком духе «схематично, по-книжному решают вопросы политического воспитания масс, отрываются от конкретной обстановки»[497]. Справедливости ради заметим, что финская контрпропаганда отдавала себе отчет в важности должности политического работника в РККА и роли политруков в «политическом воспитании масс», поэтому либо стремилась дискредитировать их в глазах рядовых служащих РККА (рис. 17), либо призывала к их физической ликвидации (рис. 18).

* * *

В целом, советскую пропагандистскую кампанию осени 1939 г. можно признать успешной. Ее положительно восприняла армия, гражданское население СССР и население Западной Украины и Западной Белоруссии.

Несмотря на отсутствие опыта у советских органов спецпропаганды, проводимые ими мероприятия соответствовали правилам ведения психологической войны, и в этой военной кампании они выиграли борьбу за психологию народных масс. Тем не менее, советские органы пропаганды пришли к успеху далеко не сразу. В сложнейших предвоенных и военных условиях было совершено достаточно ошибок. Итоги «зимней войны» наглядно продемонстрировали не только недостатки армии (неквалифицированное командование, плохую работу техники в условиях очень холодной зимы и т. д.), но и недостатки пропаганды. Во-первых, практически отсутствовал опыт работы с войсками противника. В «освободительном походе» осени 1939 г. разгромленные армией Вермахта деморализованные польские войска оказались чересчур легкой мишенью, что не подготовило советские органы спецпропаганды к «духу Зимней войны», которым были охвачены финские военнослужащие. Советские информационнопропагандистские материалы отличались декларативностью призывов, схематизмом, ориентированностью в основном на классовое сознание военнослужащих противника. Не принималась во внимание необходимость учитывать реальные настроения солдат противника, особенности их психологии, конкретность аргументов, с которыми необходимо обращаться к представителям разных общественных групп. Во-вторых, ошибочность пропагандистских установок сказалась на боеспособности РККА, бойцы которой не ожидали упорного сопротивления «братьев по классу» и т. д. На практике приходило понимание, что и этот способ ведения войны, войны психологической, подлежит модернизации; эффективность пропаганды определяется, в том числе, и ее умением быстро перестроиться и приспособиться к конкретной обстановке, скорректировать установки, лозунги и формы работы.

А. Г. Цымбал

Положение православной церкви в Западной Белоруссии в 1939–1941 годах

Начало Второй мировой войны привело к значительным изменениям в положении Православной Церкви на территориях, которые ранее входили в состав Польского государства. 1 сентября 1939 г. митрополит Дионисий Валединский обратился к верующим Православной Церкви в Польше с призывом к защите Отечества. В своем обращении глава Церкви в Польше приводил примеры гетмана Константина Острожского и воеводы Адама Киселя как православных защитников и патриотов Речи Посполитой[498]. Однако противостоять немецким войскам, а с 17 сентября и Красной армии, Польша была не в силах.

В результате раздела Польши между Германией и СССР Западная Белоруссия и Западная Украина были заняты советскими войсками. Автокефальная Православная Церковь в Польше, возглавляемая митрополитом Дионисием Валединским, потеряла Волынскую, Полесскую, Гродненскую и Виленскую епархии. Актуальным стал вопрос о церковном организационном устройстве и управлении в западном регионе Белоруссии, на который еще распространялась юрисдикция Польской Автокефальной Православной Церкви (ПАПЦ).

С установлением советского режима в западных областях Белоруссии в сентябре 1939 г. религиозная жизнь претерпела существенные изменения. На нее наложили отпечаток как политика государства в целом, так и отношение советской власти к религии и Православной Церкви в частности.

Происходящие перемены в экономической, политической, культурной сферах были бурными: формирование и укрепление новых органов власти, национализация промышленности, конфискация помещичьих, церковных земель, начало коллективизации.

Согласно данным польского статистического ежегодника, в 1939 г. на территории восточных воеводств проживало: 4734,9 тыс. человек римско-католического вероисповедания (36,4 %), 3273,3 тыс. греко-католиков (25,1 %), 3514,7 тыс православных (26,9 %), 105,5 тыс. евангелистов, 87,9 тыс. человек исповедующих другие религии христианского толка (0.7 %), 1269,1 тыс. исповедующих иудаизм (9,7 %), 17,9 тыс. исповедующих другие религии или атеистов (0.1 %)[499].

Большевики застали в Западной Белоруссии религиозную жизнь хорошо организованной. В отличие от восточных областей, где были закрыты все церкви, не существовало ни одной епархии и не было ни одного епископа, в западных областях в 1940 г. насчитывалось 542 церкви и 606 священников[500]. Православные архиепископы — виленский Феодосий Федосьев и пинский Александр Иноземцев — остались на своих местах. Спешно выехали за границу до прихода советских войск епископ гродненский Савва Советов и викарный епископ Виленской епархии Матвей Семашко[501]. Перед своим отъездом епископ Савва поручил управление Гродненской епархией местной консистории, которую возглавил протоиерей Георгий Боришкевич, настоятель гродненского кафедрального собора. Сам же епископ, используя югославский паспорт, выехал сначала в Берлин, затем в Румынию, а в 1940 г., после короткого пребывания в Константинополе и Белграде, отправился в эмиграцию в США[502].

После передачи Виленщины Литве из Ковно вернулся в Вильно депортированный в 1923 г. из Польши митрополит Елевферий Богоявленский. Он возглавил руководство Литовско-Виленской епархии. Архиепископ Феодосий признал ошибочным свое вхождение в состав Польской Автокефальной Православной Церкви, покаялся и попросил принять его обратно в Русскую Православную Церковь (РПЦ). Решением Московского Патриархата от 20 декабря 1939 г. он был принят в РПЦ и был направлен в юрисдикцию митрополита Елевферия[503]. После смерти митрополита в декабре на его место был назначен митрополит Сергий (Вознесенский) с титулом митрополита Литовского и Виленского и всей Прибалтики.

На присоединенных территориях Русская Православная Церковь стремилась подчинить себе приходы, входившие ранее в Польскую Автокефальную Православную Церковь. В Жировичском монастыре находился на покое архиепископ Пантелеймон Рожновский, не признававший образованной в 1924 г ПАПЦ, юрисдикция которой распространялась на Западную Белоруссию. Архиепископ Пантелеймон, узнав об отъезде епископа Саввы, сообщил духовенству Гродненской епархии о том, что он принимает на себя управление епархией. Гродненская консистория ожидала прибытия на гродненскую кафедру епископа Острожского Симона Ивановского, но тот отказался от поездки в Гродно. После этого консистория и духовенство Гродненской епархии подчинилось архиепископу Пантелеймону. В начале октября 1939 г. он написал в Московскую Патриархию письмо, в котором он просил присоединить его к РПЦ и назначить епископом Пинско-Новогрудским[504]. Митрополит Сергий ответил письмом от 22 декабря 1939 г. следующее: «Митрополит Елевферий пишет мне, что Вы не получили ни моего письма, ни указа от 17 октября за № 613. Мы Вас утвердили епископом Пинско-Новогрудским с присвоением Вам ношения на клобуке бриллиантового креста, а также звания экзарха Патриархии в виду поручения Вам принять в общение с Патриархией и в свое ведение всех тех областей вновь присоединенных территорий, кто пожелает от автокефалии войти в сношение с Патриархией». Заканчивалось письмо предложением прибыть в Московскую Патриархию.

Вскоре после присоединения Западной Белоруссии советское правительство отдало Вильно Литовской республике. Вследствие такого положения Виленская епархия лишилась своего епархиального центра, который остался за границей. Митрополит Сергий указом от 24 июня 1940 г. утвердил Пантелеймона архиепископом Гродненским и Вилейским. Таким образом, архиепископ Пантелеймон объединил две епархии Западной Белоруссии в одну, исключая г. Вильно.

Архиепископ Пантелеймон разослал епископату Западной Украины и Западной Белоруссии письма, в которых уведомлял архиереев о своем вступлении в должность экзарха и запретил за богослужением поминать имя митрополита Варшавского Дионисия. Необходимо было поминать местоблюстителя патриаршего престола митрополита Сергия и его экзарха архиепископа Пантелеймона. Экзарх предложил архипастырям выслать ему декларации о признании за Московской Патриархией канонической власти. Декларацию выслал лишь епископ Острожский Симон.

Создавшееся церковное управление не удовлетворяло архиепископа Александра. 1 ноября он и епископ Волынский и Кременецкий Алексий Громадский создали Священный Синод Православной Церкви в границах Западной Украины и Западной Белоруссии. В состав Синода был включен и епископ Острожский Симон.

Указом Священного Синода Православной Церкви в Польше от 1 января 1939 г. в состав Варшавско-Холмской епархии включался Брестский повет. В сентябре 1939 г. Брестчина оказалась в составе СССР. Учитывая это, Священный Синод Православной Церкви в границах Западной Украины и Западной Белоруссии постановлением от 15 декабря 1939 г. возвратил приходы Брестского повета в ведение архиепископа Александра. Действия Синода вносили раскол в церковное управление на Полесье. Синод архиепископа Александра и епископа Алексия не признавался ни экзархом архиепископом Пантелеймоном, ни митрополитом Сергием.

В связи с нежеланием части духовенства Брестской области поступать в подчинение архиепископу Александру, оно обратилось с соответствующим ходатайством в Патриархию. Ее указом № 161 от 28 марта 1941 г. Брестская область в церковном отношении передавалась из Полесской епархии в Гродненскую, с учреждением кафедры епископа Брестского, викария Гродненской епархии. В епископа Брестского был хиротонисан архимандрит Венедикт Бобковский, настоятель Свято-Успенского Жировичского монастыря.

Летом 1940 г. епископат западных областей Украины и Белоруссии был вызван в Патриархию для оформления присоединения к РПЦ. Акт присоединения включал покаяние бывших автокефальных архиереев, исповедь и совместную службу с митрополитом Сергием. 25 июня в Москву прибыл викарий Полесской епархии епископ Камень-Каширский Антоний Марценко, 10 июля — архиепископ Пантелеймон.

Архиепископ Александр был вызван в Патриархию письмом № 319 от 7 июня. Он должен был прибыть в Патриархию к 20 июня, но в Москву Полесский архипастырь не поехал, сославшись на болезнь. Действительно, в 1940 г., после того, как у верующих Пинска была отобрано помещение Духовной консистории, в которой власти устроили школу милиции, архиепископ Александр находился в подавленном состоянии и ожидал своего ареста. Формально, таким образом, он отказался присоединиться к РПЦ, за что был митрополитом Сергием уволен на покой. На его кафедру в Пинске был посвящен архимандрит Почаевской Лавры Вениамин Новицкий. Посвящение состоялось в Луцке в первой половине июня 1941 г.

В Москву так же не поехали архиепископ Феодосий Федосьев и епископ Поликарп Сикорский[505]. Однако Московский Патриархат не был последователен в своих действиях. Отказ приехать в Москву со стороны епископа Поликарпа не повлек за собой его увольнение, как в случае с епископом Полесским Александром. Позднее, епископ Поликарп неоднократно совершал богослужения вместе с присланным из Москвы экзархом Николаем Ярушевичем и принимал участие в хиротонии епископа Вениамина[506].

Визит в Московскую Патриархию привел к существенным изменениям во взаимоотношениях митрополита Сергия и архиепископа Пантелеймона. Архиепископ был лишен титула экзарха Западной Белоруссии и Западной Украины. В его управлении оставалась лишь Гродненско-Вилейская епархия, в состав которой входили три области: Барановичская, Белостокская и Вилейская. На территории епархии находилось 307 приходов[507].

В июле 1940 г. из Москвы в Луцк был прислан митрополит Николай Ярушевич, назначенный митрополитом Сергием на кафедру Волынской епархии. Он поселился в Луцке с титулом экзарха Западной Украины и Западной Белоруссии. С нападением Германии на Советский Союз митрополит Николай 15 июля 1941 г. был эвакуирован в Киев, где был назначен экзархом всей Украины и митрополитом Киевским и Галицким.

В конце 1939 г. советское руководство, признавая гораздо более сильное влияние церкви в западных областях Украины и Белоруссии, было вынуждено проводить более корректную, чем на остальной территории СССР политику. Она заключалась в использовании хорошо контролируемой Московской Патриархии, как средства советизации[508]. Учитывая факт дискриминации Православной Церкви польскими властями, и нуждаясь в деятельности Московской Патриархии, советское государство в 1939–1940 гг. уменьшило масштабы антицерковных акций.

Одной из главных задач третьего пятилетнего плана, принятого в апреле 1937 г., была задача коммунистического воспитания масс и ликвидации пережитков капитализма в сознании людей. Самым распространенным пережитком объявлялась религия. Более того, утверждалось, что дальнейший рост и процветание СССР наталкиваются на противодействие со стороны капиталистического окружения. В числе подобных попыток не последнее место занимала и «гнусная деятельность международной поповщины», призывавшей к «крестовому походу» против большевиков. Поэтому партия потребовала от каждого коммуниста, комсомольца, от каждого активиста — антирелигиозника «сознательного вмешательства в процесс организованной помощи массам в их освобождении от религиозного дурмана». Пропаганда безбожия велась под лозунгом. «Борьба с религией есть борьба за социализм»[509].

В западных областях в борьбе с религией применялся богатый арсенал атеистической пропаганды, накопленный в 1920-е — 1930-е годы в СССР. Большевики придавали ей острую классовую направленность. Наступление на церковь советская власть начала с уничтожения материальной базы церкви и духовенства. Уже 29 октября 1939 г. было объявлено о национализации церковной собственности. В соответствии с практикой Восточной Белоруссии межвоенного периода предпринимались шаги по изъятию храмовых ценностей, колоколов, обложению духовенства завышенными налогами. Эта практика использовалась и в Западной Белоруссии[510]. Все служители культа облагались подоходным налогом и культсбором. Обычно финотдел узнавал о размере дохода священников и облагал их налогом в несколько раз большим, чем весь доход. Так, Белицкий священник был обложен налогом в 6000 руб., а он подал годовой доход в 3000 руб. Священники в Хотенчицах и Ховхле были обложены налогом в 9000 руб. В результате здесь были прекращены богослужения. Священник в Мире был обложен налогом в 15 000 руб. в год. Во многих приходах верующие начали собирать пожертвования на оплату непосильных налогов на священников. Так, в деревне Бостынь Лунинецкого района поп Вечерко для уплаты налога организовал сбор средств от 10 до 15 руб. с каждого крестьянского двора[511].

Ликвидировались позиции церкви в сфере образования. Были закрыты все духовные учебные заведения, запрещалось преподавание Закона Божьего в школе. Однако попытки органов народного образования искоренить религиозность школьников путем атеистической работы не увенчались успехом. В докладной записке о состоянии антирелигиозной работы в Слонимском районе за 1940 г. сообщается: «Антирелигиозная работа среди детей ведется от случая к случаю, она затруднена еще тем обстоятельством, что многие учителя сами не порвали с религией. Учитель деревни Хадевичи Петрарецкого сельсовета Томильчик заявил: «Никто меня не убедил, что нет Бога, и вы меня не убедите. В этом духе я буду воспитывать детей». Учительница Жировичской школы Ванда Кравчик высказала работникам РОНО: «Меня воспитывали в религиозном духе, и я такой останусь»[512].

В отходе народа от религии большевики важное место отводили культурно-массовой работе. Вместо храмов народ завлекали в дома соцкультуры, избы читальни, библиотеки, кинотеатры и иные культпросветучреждения, вместо молитв и обрядов им предлагалось слушать лекторов, радио, смотреть кинофильмы, участвовать в художественной самодеятельности. Однако многие из «очагов культуры» существовали формально, не оказывали значительного влияния на мировоззрение населения, особенно сельского, не меняли его отношение к религии. Это признавалось и в письме ЦК КП(б)Б от 21 октября 1940 г. «О недостатках в работе партийных и советских органов в западных областях Белоруссии»: «Избы-читальни, которые должны быть превращены в очаги культурно-массовой, политической работы, во многих случаях бездействуют: обставлены малокультурно, неуютно, кадры зачастую подобраны неудачно, а в некоторых случаях на работу заведующих избой-читальней пробрались классово враждебные элементы»[513].

Одним из приемов атеистической атаки на религию и церковь стало шельмование духовенства в статьях, памфлетах и карикатурах. Эта «традиция» началась в 1930-е годы, когда «воинствующие безбожники», подогреваемые массированной сталинской пропагандой, срывали с храмов кресты, жгли на кострах иконы, богослужебные книги, церковную утварь.

Духовенство представлялось не иначе как «мракобесы», «черное воинство», «слуги мирового империализма», выставлялось в уродливо-карикатурной форме. Такие характеристики должны были пробуждать у верующих если не ненависть, то хотя бы недоверие к «слугам божьим».

С установлением советской власти западные области Белоруссии приковали к себе внимание Союза воинствующих безбожников (СВБ). Однако в отличие от других регионов СВБ не создал здесь своих ячеек и не развернул активной деятельности. Его идеолог Емельян Ярославский в статье «Об антирелигиозной работе в Западных областях Украины и Белоруссии», напечатанной в газете «Безбожник» от 2 ноября 1940 г., писал: «Мы против того, чтобы организовывать в Западной Украине и в Западной Белоруссии ячейки Союза воинствующих безбожников. Это вовсе не значит, что мы отказываемся от борьбы против предрассудков, против реакционного движения религии, против религиозных предрассудков, против реакционной деятельности духовенства». Основной задачей партийных органов в религиозном вопросе провозглашалось опровержение «гнусных выдумок мракобесов о преследовании за веру в СССР». Поэтому, полагал автор, основной формой «борьбы против реакционного влияния церкви и религии здесь должна стать систематическая, планомерная, всесторонняя политико-просветительская работа. Основной формой пропаганды в западных областях Белоруссии и Украины должна быть огромная работа, построенная на естественно научном материале, на разъяснении советского законодательства о религии и церкви и партийной программы по вопросу об отношении к религии»[514].

В 1940 г. Центральный совет СВБ БССР совместно с ЦК КП(б)Б, ОК ЛКСМБ, ЦК ЛКСМБ провел в западных областях Белоруссии четыре трехдневных семинара в Белостокской, Брестской и Барановичской областях с охватом 155 человек. Сюда была направлена пропагандистская литература: «Церковь панской Польши», «15 лет СВБ», «Об антирелигиозной работе в западных областях Белоруссии и Украины» (статья Е. Ярославского), «Православные обряды и их вред», «Миссионеры на службе империализма» — всего по 1000 экземпляров[515].

Президиум Академии наук БССР совместно с ЦС СВБ БССР создал группу атеизма, в которую вошли академики С. Я. Вольфсон, Н. М. Никольский, Т. М. Годнев, профессор П. Е. Герке и другие. Подготовленные ими популярные брошюры: «Контрреволюционная роль православного духовенства в период русской революции 1905–1907 гг.», «Католическая церковь на службе польских панов», «О происхождении человека» и другие распространялись среди населения западных областей Белоруссии.

За 1940 г. лекторами ЦС СВБ в западных областях, согласно отчету, было прочитано 526 лекций. Вызывает сомнение указанное количество присутствующих — 57 тысяч, т. е. в среднем более 100 человек на одной лекции. Вряд ли можно было найти помещение такой вместимости, особенно в сельской местности. А партийным и комсомольским активом и того более — 922 лекции и доклада для 153 838 человек (более 160 на одной лекции). Их заидеологизированная тематика вряд л и могла заинтересовать слушателей: «Марксизм-ленинизм о религии», «Происхождение религии», «Нравственность и религия», «Сталинская Конституция и свобода совести», «Враги народа под маской религии», «Наука и религия» и т. п.[516]

Проводились мероприятия по подготовке антирелигиозных кадров. С 5 марта по 3 апреля 1940 г. СВБ БССР и отдел пропаганды и агитации ЦК КП(б)Б проводили республиканские курсы антирелигиозного актива областей и районов республики. На них занимались 62 человека. Среди участников были 42 белоруса, 18 евреев, 2 русских, 1 поляк. С высшим образованием — 2, средним — 31, низшим — 30. Коммунисты и кандидаты ВКП(б) составляли большинство — 38, комсомольцы — 23. Все они были партийными деятелями, культработниками, учителями либо рабочими предприятий. Занятия проводились по ускоренной программе и включали лекции из истории религии, марксистско-ленинского понимания религии, происхождения человека, истории атеизма, о формах и методах антирелигиозной пропаганды После их окончания слушатели направлялись в распоряжение обкомов, райкомов, облсоветов СВБ для использования в антирелигиозной работе[517].

Однако низкий уровень антирелигиозной работы не удовлетворял государственное руководство и 10 февраля 1941 г ЦК КП(б)Б принимает постановление «О состоянии антирелигиозной пропаганды в западных областях». Обкомы, горкомы, райкомы партии обязывались «организовать среди населения повседневную систематическую антирелигиозную пропаганду и агитацию. Основной формой должно было стать чтение лекций и докладов на антирелигиозные темы, построенных на естественнонаучном материале, на разъяснении советского законодательства о религии и церкви и партийной программы по этому вопросу». В постановлении намечалась программа идеологической кампании против религии, в которой задействовались редакции газет, радиокомитет, Наркомпрос, Президиум Верховного Совета БССР. Так же в постановлении отмечалось, «что антирелигиозная пропаганда в западных областях приобретает исключительно важное значение и должна проводиться на высоком идейном уровне путем кропотливой разъяснительной работы, не допуская администрирования и оскорбления религиозных чувств верующих».

Несмотря на некоторую осторожность в религиозной политике, советская власть применяла и репрессивные методы борьбы с религией, а порой действия партийцев, комсомольцев и красноармейцев содержали в себе откровенное издевательство над духовенством и верующими. Например, на второй день пребывания в Пинске красноармейцы подожгли Свято-Федоровский собор и стреляли в него из ружей. Вдоволь наглумившись над храмом, они решили отобрать церковную мебель. Когда члены церковного комитета Анна Полюхович, Борахова и Сыроватко (имена неизвестны) потребовали прекратить самоуправство или предоставить документы на конфискацию имущества, их арестовали. Издевались красноармейцы и над епископом Александром. Считая его тунеядцем, они заставляли архипастыря подметать улицы. В первые дни установления советской власти были убиты, протоиерей Андрей Куц с семьей в Шиловичах, священник Боровский в деревне Лаши в Левшове, священник Каминский убит около Свислочи. В Жижме Лидского благочиния, был застрелен священник Евграф Бука.

Новая власть лишила возможности православных верующих посещать богослужения в дни больших праздников. Так, в Давид-Городке, на местном кирпичном заводе в день Успения не вышли на работу 32 человека. Материал на этих людей был передан в судебные органы.

Со стороны светской власти священнослужители испытывали постоянное давление. Один из работников НКВД Лунинецкого района и заведующий военным отделом РК КП(б)Б в состоянии алкогольного опьянения убеждали местного священника отречься от сана. В противном случае угрожали ему репрессиями. Подобные случаи не единичны Не выдержав угроз, прекратил церковную деятельность священник села Язвинки Лунинецкого района Филипп Донгин. Перестал служить псаломщиком Г. Тридентский.

Органы НКВД активно боролись с влиянием духовенства на народные массы и самим духовенством. В деревне Фасти Белостокской области председателем крестьянского комитета был выбран дьякон Бакун. Вскоре священник был арестован. 2 декабря 1939 г. во все областные отделения НКВД была разослана «оперативка», в которой указывалось: «Учитывая, что церковный к-p. (контрреволюционный — Ц. А.) актив — попы, ксендзы, раввины и другие служители религиозного культа будут пытаться использовать религиозные предрассудки населения в к-р. целях, НКВД БССР предлагает. 1. Немедленно направить агентуру на выявление и вскрытие организованной антисоветской деятельности церковников и прочего к-р. элемента… 4. Наряду с агентурно-оперативными мероприятиями по к-р. формированиям среди церковников и сектантов, необходимо проводить агентурно-разложительную работу, которая должна привести к дроблению сект и развалу церковной работы». 17 февраля 1940 г. из НКВД СССР в Белоруссию пришла директива, подписанная Л. Берией, где обращалось внимание «на активизацию антисоветской деятельности католического, униатского, автокефального, православного и еврейского духовенства». В осуществление решений центра 14 июля 1940 г. по всем западным областям за подписью Л. Цанавы была распространена очередная «оперативка», информирующая сотрудников о состоянии и настроениях православного духовенства. Отмечалось, в частности, наличие двух течений внутри Православной Церкви в Западной Белоруссии — автокефальном и соборном. «Принудительное ополячивание, а главное, то обстоятельство, что православное духовенство является чуждым по национальным и социальным взглядам, привело к тому, что между духовенством и населением отсутствует взаимное доверие, что является важным каналом в нашей работе по ведению разложенческой работы в их среде». Все православное духовенство ставили на оперативный учет. Аналогичные материалы были подготовлены в отношении католиков[518].

Священнослужители выказывали свое недовольство новой властью. Бывший поп, псаломщик Янчук местечка Череповцы бывшего Полесского воеводства среди населения заявил: «Серп и молот изображают угнетение народа. Серп — это крестьянское угнетение, а молот — угнетение рабочих».

Священник Федор деревни Девятковичи при крещении призывал не идти в колхоз. Священник Котович Евгений и иеромонах Шахмат Серафим агитировали за открытие церкви в деревне Поречье, которая была закрыта с приходом Красной армии.

В местечко Беловежа Гайновского района в сентябре 1940 г. из Пинска приехал священник Бойков, который, с разрешения священника Пушкаревича, проповедовал: «Сталинская конституция дает нам основание отбывать все религиозные обряды, поэтому мы должны еще больше молиться и выполнять все законы евангелия. Там, где я служу, местные власти хотели запретить мне звонить в колокола, но я вместе с прихожанами добился того, что и сейчас звоню. Я призываю вас молиться, посещать церковь. Бог простит вам все грехи». Однако, уже 30 ноября 1940 г. на священника Бойкова было заведено уголовное дело, как на злостного неплательщика налогов. Его посадили в Несвижскую тюрьму, несмотря на то, что церковный совет собрал 4 798 рублей для покрытия долга.

В Горицком сельсовете в деревне Ходовичи Слонимского района 20 октября 1940 г. был назначен сход по выдвижению кандидатов в окружные избирательные комиссии. Собрание, по мнению партийцев, было сорвано бывшим церковным старостой Давидом Балем для выдвижения кандидатов из церковного актива. В Березовском районе, по утверждению местного отделения партии, священник, не желая регистрировать церковную двадцатку, пустил слух, что новый председатель сельсовета Новик предложил ему закрыть церковь и убраться.

14 октября 1940 г. в праздник Покров при большом количестве верующих (более 2000) архиерей Рожновский выступил с проповедью, в которой говорил: «Мы переживаем очень тяжелые времена, но нам не следует падать духом и унывать. Нужно усилить наши молитвы к царице небесной: подобно тому, как некогда она спасла от гибели жителей г. Константинополя в память чего и установлен праздник «покров», так равным образом она и нас не оставит своим заступничеством и помощью».

Однако часть священников приняла советскую власть. Это объясняется дискриминацией православной церкви во II Речи Посполитой, неприятием части духовенства, ориентирующегося на Московскую Патриархию, автокефалии Православной Церкви в Польше. Эта часть духовенства, возможно, надеялась с приходом советской власти вернуться в состав РПЦ. Но не исключено и обычное приспособленчество. В деревне Рожайчицы на собрании по выдвижению кандидатов в депутаты священник Васильев произнес: «Да здравствует советская власть, да здравствуют исторические выборы, да взовьется красное знамя на всей земле». А священник деревни Ново-Березово Гранютович среди прихожан по поводу налогов говорил: «Жить можно: сначала было наложено около 2000 руб., когда пожаловался в область, то половину сняли».

Вскоре после установления советского режима начались депортации отдельных категорий населения Западной Белоруссии в лагеря Сибири. Часть духовенства за сотрудничество с польскими властями была арестована. Под репрессии подпали православные военные капелланы. Так был арестован, а затем расстрелян в Катынском лесу главный капеллан православного вероисповедания Войска Польского протопресвитер Симон Федоренко[519]. Были высланы православные священники Анатолий Билев из деревни Занаречье, протоиерей Язеп Морозов и священник Лукьян Кресюк, священник Всеволод Яськов. Протоиерей Ермалай Сурвило был арестован в 1941 г. и погиб, а его сын был депортирован в 1939 г.[520] Среди убитых или умерших в тюрьмах и лагерях православных пастырей были протоиереи Илларион Денисевич, Сергий Яроцкий, Александр Саховня, священники Александр Мартинюк, Мелион Матушевич. Был арестован и пропал без вести священник Алексий Сомкович. В 1937 г. он служил в селе Речица Пружанского повета Для снижения активности «враждебных элементов» только на Волыни и Полесье было арестовано не менее 53-х священнослужителей[521].

Таким образом, с установлением советского режима в Западной Белоруссии религиозная жизнь претерпела существенные изменения. Епархии на присоединенных территориях были включены в юрисдикцию Московской Патриархии. Однако не все руководители епархий согласились подчиниться Москве и создали Священный Синод Православной Церкви в границах Западной Украины и Западной Белоруссии, чем вызывали раскол в Православной Церкви на присоединенных территориях. Сохраняя прежнюю установку на искоренение религиозных пережитков, советская власть признавала значительное влияние Церкви в западных областях. Основными формами борьбы с религией стали

— лишение церкви и духовенства материальной базы;

— ликвидация церковного влияния в сфере образования,

— пропаганда атеизма и антирелигиозная агитация

— репрессии в отношении священников.

Уже в 1940 г. государственная религиозная политика начинает постепенно ужесточаться. А в июне 1941 г., за несколько дней до начала войны, в статье «Патриотизм и религия» (опубликованной в журнале «Безбожник») утверждалось: «Религия является злейшим врагом советского патриотизма. История не подтверждает заслуг церкви в деле подлинного патриотизма…»[522].

Ю. А. Лабынцев, Л. Л. Щавинская

Украинское печатное слово Холмщины 1940–1941 годов:

первые народные издания

«Civitas Chelmensis in Russia» — («Город Холм в Руси» — надпись на старинной гравюре с его изображением)

Духовная культура депортированного в середине 1940-х годов украинского населения Холмщины до сих пор остается малоизученной. Даже богатейшее восточнославянское письменное наследие этой древней земли, ставшее активно собираться в последней четверти XIX в., постепенно, в силу многих причин, оказалось почти забытым в научном мире.

После обретения в 1918 г. Польским государством независимости, возвратившееся из «беженства» украинское православное население Холмщины постоянно подвергается со стороны польских властей различным репрессиям, вплоть до трагических событий лета 1938 г., когда с помощью полиции и воинских команд здесь были разрушены более ста действующих церквей. В течение нескольких лет после 17 сентября 1939 г., во время немецкой оккупации, происходит заметная активация местной украинской религиозной жизни, направляемая православным архиепископом, а затем митрополитом Илларионом (профессором Иваном Огиенко (1882–1972)). Центром всех этих начинаний, которые можно назвать украинизацией Холмщины, становится Свято-Данилова гора — резиденция холмского православного архипастыря. В Холме организуются украинские типография, издательство, духовная семинария, гимназия, начинают издаваться книги и периодические издания на украинском языке, в том числе народные календари. Обладая колоссальным научным, издательским и литературно-популяризаторским опытом, архиепископ Илларион, разрабатывавший широкие планы церковного и светского народного просвещения еще в межвоенной Польше[523], делает печатный текст одним из главнейших средств своей пастырской деятельности.

Прекрасно сознавая, что запрещение использования в церковной жизни православного населения Холмщины церковнославянского и русского языков, на чем резко настаивали некоторые наиболее рьяные сторонники тотальной украинизации из числа интеллигенции, не сулит ничего хорошего, архиепископ Илларион пытается вводить украинский язык в повседневную религиозную практику постепенно, на первых порах используя преимущественно народные издания. Как показывают наши многолетние экспедиционные наблюдения, основной успех при этом несомненно принадлежал выполненному самим архиепископом переводу на украинский язык необычайно популярного в народе «Акафиста Пресвятей Богородице пред Ея Чудотворною Иконою Холмскою», написанного в 1920-е годы на церковнославянском языке в Бресте в период, когда православное книгоиздание в Польше занимало лидирующие позиции в мире. Этому переводу, а также некоторым другим оригинальным и переводным текстам архиепископа Иллариона, созданным им на Холмщине, была суждена долгая жизнь и довольно широкое распространение в украинской народной среде и у населения белорусско-украинского пограничья.

До момента, когда профессор Иван Огиенко был пострижен в Яблочинском Свято-Онуфриевском монастыре[524] и хиротонисан 19 октября 1940 г. в Холмском кафедральном соборе в епископа Холмского и Подляшского, местная православная жизнь направлялась особой временной Церковной Радой, созданной в конце 1939 г. во главе с протоиереем Иваном Левчуком (1869–1947). 16 декабря 1939 г. Холмская Церковная Рада была утверждена митрополитом Дионисием (Валединским), а о. Иван Левчук, коренной холмчанин, возведен в сан протопресвитера с одновременным назначением Администратором Православной Церкви на Холмщине и Подляшье. В этот период на пространстве Администрации насчитывалось всего лишь полсотни православных храмов, остальные были закрыты или уничтожены польскими властями в конце 1910-х — 1930-х годов. Энергичные действия Церковной Рады и ее Управы способствовали быстрому восстановлению приходской системы и уже через несколько месяцев к весне 1940 г. число их возросло до ста, а отобранный ранее католиками древний холмский собор Пресвятой Богородицы, где столетиями сберегалась икона Богоматери Холмской, возвращен православным[525]. В столице Варшавской православной митрополии в «Варшаве также возникла Украинская Церковная Рада, главою которой был избран бывший при Директории УН Республики Министр Исповеданий профессор И. Огиенко. Эта Варшавская Церковная Рада фактически и юридически приобрела значение Центральной Церковной Рады в Православной Церкви всей Генеральной Губернии, в которой по городам Холмщины и Подляшья также были организованы украинские церковные рады»[526]. Все эти организации прямо или косвенно сотрудничали с Украинским центральным комитетом в Генерал-Губернаторстве, а отчасти и направлялись им. Именно Украинский центральный комитет, управляемый Владимиром Кубийовичем (1900–1985), выступил посредником и организатором встречи 23 сентября 1940 г. высших представителей православных Генерал-Губернаторства с его главой, давшим, в частности, согласие на поставление в епископы профессора И. Огиенко. При этом митрополит Дионисий, присутствовавший на переговорах вместе с И. Огиенко и В. Кубийовичем, преследовал, возможно, весьма далекие цели по расширению своей юрисдикции, что никак не входило прежде всего в планы немецких властей, да и украинского автономистского православного движения[527]. В преддверии своего посвящения в епископы И. Огиенко был приглашен Холмской Церковной Радой прочитать курс лекций по истории православия на украинских землях[528]. Для несколькосоттысячного сообщества православных украинцев Холмщины это было важным событием, особенно для местной интеллигенции и, конечно же, духовенства, а также для всего украинского общества в Генерал-Губернаторстве[529].

Одной из самых злободневных проблем православной духовной жизни как в межвоенной Польше, так и в Генерал-Губернаторстве всегда была языковая. Попытки тотальной украинизации сразу же встретили большое сопротивление и мирян, и духовенства. В конце концов «Внутренний устав» Православной Церкви Генерал-Губернаторства, одобренный собором епископов в конце 1942 г., стал содержать такое положение: «Богослужебным языком Св. Автокефальной Православной Церкви в Генерал-Губернаторстве является церковнославянский язык с украинским произношением в украинских приходах и с российским произношением в российских приходах. Там, где того желает приход, богослужебным языком может быть, с благословения епархиального архиерея, живой украинский язык»[530]. Положение это на практике не претерпело больших изменений за весь период архиерейского правления митрополита Иллариона, которому удалось в итоге расширить сеть приходов до 175[531] и начать постепенную украинизацию в языковой сфере. Последняя в реальности носила достаточно ограниченный характер и требовала, в частности, наличия большого числа самых разнообразных религиозных текстов, для квалифицированной подготовки которых не хватало сил. К тому же тогда, в начале 1940-х гг., почти сразу же очень резко обозначилось противостояние с местным польским населением, переросшее в колоссальный, по сути военный, конфликт с убийством тысяч православных, в их числе и десятков церковнослужителей, сожжением многих украинских сел. «В таких условиях, — вспоминал позднее митрополит Илларион, — с Холмщины убегали все, ибо пребывание на этой земле стало Голгофою. И приходы мои еще более опустошались, никто на службу на Холмщину идти не хотел, так как все панически боялись польских экзекуций»[532]. Призывы самого митрополита к миру ни с одной, ни с другой стороны услышаны не были, началась затяжная кровавая польско-украинская междоусобица, закончившаяся практически полной депортацией местного коренного украинского населения из Холмщины и южного Подляшья. Митрополит Илларион не раз призывал местных католиков и православных перед иконою Богоматери Холмской:

«Подайте, Холмщини, брат братові руки, Цвіте нехай Холмський наш край! Діва Пречиста нас візволить з мукі, И настане правдивий в нас Рай!»[533].

В период этой депортации, находясь в Швейцарии, митрополит Илларион пишет драматическую поэму «Невинная кровь», повествующую о «многострадальной Холмщине», которая «вся кровавится, как рана».

Отдельные картины этой поэмы целиком перекликаются с самыми разнообразными текстами, написанными им в начале 1940-х годов в Холме, в том числе и первыми украинскими народными изданиями, выпущенными здесь без указания его имени. К их числу принадлежит, например, «Провідник по Святій Даниловій Гopi в Холмі (Холм. Св. Данілова Гора. Єпархіяльна друкарня, 1941). Собственно все повествование в поэме ведется вокруг Даниловой Горы, точнее привязано оно к древнему православному собору, здесь находящемуся, в котором и сберегалась главная святыня Холмщины — икона Богоматери Холмской. Герои поэмы совершают своеобразный подробный экскурс в драматическую историю Даниловой Горы и всей Холмщины, лапидарно изложенную митрополитом Илларионом и его сподвижниками в «Провіднику» 1941 г.

Тиражи первых народных изданий расходились как по городским, так и сельским приходам, порой составляя основу украиноязычных фондов тех или иных церковных библиотек. Значительная часть их экземпляров становилась собственностью учащихся различных местных учебных заведений, у отдельных из которых, кстати, эти книжечки сохранились до сих пор. Интересно, что со временем эти издания оказались востребованы даже некоторой частью особой категории населения Холмщины — перешедшими по разным причинам в римо-католичество местными греко-католиками, в том числе в 1905 г., так называемыми «упорствующими», которых часто стали называть несколько презрительно «калакутами»[534].

В собраниях холмщаков и их потомков сохранились и различные рукописные списки фрагментов тех или иных народных изданий, однако самое большое число списков приходится на «Акаффіст Пресвятої Богородиці перед iї Чудотворним Образом Холмським», которые в свою очередь стали оригиналами для его переписки в самой широкой украинской православной среде.

Писания митрополита Иллариона для народа и ставшие народными почти не изучены. О многих мы не знаем вовсе. Это, в частности, касается такого важнейшего во всех отношениях культа как почитание древней иконы Богоматери Холмской, многоязыкая вербальная традиция которого насчитывает несколько веков. Важно отметить наличие по крайне мере двух течений этой традиции, зародившихся, видимо, уже достаточно давно, но ставших наиболее заметными только в XIX в. — народного, представленного ранее почти исключительно устными формами, и так сказать церковно-причтового, изначально книжно-литературного, письменного. Ныне взаимосвязь этих двух течений абсолютна, как впрочем, и взаимовлияние. Собственно, их уже почти невозможно разделять или точнее выделять, так как существование одного без другого просто невозможно.

Классификация произведений данной литературной традиции, которую в известной мере и в основном для краткости можно было бы назвать «холмским циклом», представляет определенную трудность. К числу литургических и отчасти паралитургических принадлежат «Акафисты Пресвятой Богородице пред Её Чудотворною Иконою Холмскою» на церковнославянском и украинском языках, тропари, кондаки, величания и молитвы на церковнославянском, украинском и русском языках. К паралитургическим произведениям — в основном различные весьма многочисленные песнопения на местных украинских и белорусских диалектах, на местных вариантах русского языка и украинском языке, входящие в состав различных сборников, прежде всего «Богогласников» или бытующие самостоятельно. К произведениям четьего характера могут быть отнесены весьма популярные и поныне всевозможные сказания об иконе Богоматери Холмской, среди которых преобладают сочинения на русском языке, появившиеся в XX столетии, написанные под влиянием древних образцов с использованием старинных летописаний. Конечно же, чаще всего встречаются рукописные тексты «Акафиста Пресвятей Богородице пред Ея Чудотворною Иконою Холмскою», автором которого был о. Константин Зноско[535]. Церковнославянский текст о. Константина, появившийся в 1920-е годы, послужил основой для появления его украиноязычного перевода, выполненного владыкой Илларионом — «Акафіста Пресвятої Богородиці перед iї чудотворним образом Холмським», написанного митрополитом Илларионом В последние годы этот украиноязычный акафист получил довольно широкое распространение, мы зафиксировали его текст даже на северо-востоке Украины в рукописных и ксерокопиях.

Как приложение к нашей статье мы приводим фрагмент из рукописной копии этого акафиста, бытующей на Черниговщине[536].