Лунный свет

Горман взял сигарную коробку, вытащил наушник и снова воткнул себе в ухо. Покрутил ручку настройки, нашел что-то вроде джамп-блюза, четырехдольный барабанный бит. Закивал под музыку, подмигнул деду:

– Радио в сигарной коробке. Ловко.

Той ночью коротковолновый диапазон гудел от новости, что Советский Союз вывел на орбиту первый искусственный спутник Земли. Каждые три десятых секунды спутник передавал сигналы на частоте двадцать мегагерц, а в промежутках – сигнал на частоте сорок мегагерц. Радиолюбители по всему миру могли настроиться на эти частоты и ловить то, что тогда казалось голосом будущего.

Доктор Шторх не слышал сигналов, и дед узнал о запуске спутника только на следующий день. Как только Горман ушел, Шторх повесил наушники на крюк, встал с вращающегося стула и ушел из рубки, не глядя на деда. У себя в камере он проглотил пятьдесят две таблетки аспирина, которые тщательно копил не один год под предлогом хронических головных болей.

В ту ночь деда разбудило рычание, как будто ключ поворачивают в замке зажигания при уже включенном моторе. Это блевал доктор Шторх. Дед терпел сколько мог – не очень долго на самом деле, хотя казалось, что вечность. Потом он встал и пошел в камеру Шторха. Его с порога обдало кислым запахом непереваренного аспирина. Доктор Шторх, в сознании, лежал на кровати, испуская нечто среднее между ритмическими стонами неутихающей боли и вздохами неизбывного сожаления.

– Пустяки, – сказал он моему деду, хотя, кажется, не узнал его и не понимал, что происходит, когда дед волок его в коридор и звал на помощь. – Пустяки, пустяки.

Когда появились санитары с носилками и увезли доктора Шторха на тюремной «скорой помощи», дед взял ведро с водой, швабру и помыл камеру, чтобы к возвращению жильца там не воняло. Будущее рисовалось ясно: его продержат в больнице несколько дней, потом отправят обратно – и все начнется по новой, только еще хуже. Горман раздухарится после такого успеха, Шторх станет уязвимей прежнего.

Дед вымыл руки и вернулся в свою камеру. Несколько часов он лежал без сна, заставляя себя думать о семье и о времени, оставшемся до встречи: оно с каждым днем сокращалось на все больший процент. Он включил цейссовский проектор у себя в голове и отыскал Кассиопею и Андромеду в их движении – и Цефея, мужа и отца. «Это ты, – говорил он себе. – Ты Цефей. Не Персей. Ты не герой. Не твое дело кого-либо спасать». Но сегодня мысленный планетарий бастовал. Прожектор за окном светил слишком ярко. В воздухе все еще немного пахло рвотой.

Шторха оставили под наблюдением в больнице на четыре дня. В первый день его отсутствия дед сказал охраннику, надзиравшему за двором, что ему нужна толстая проволока – починить антенну «паршивого японского радиоприемника», который принесли в мастерскую. Доверием охранника он заручился еще раньше в совершенно иных целях. Охранник поверил. В сарае дед набил отвороты штанин «Урожаем». Он видел, как заключенные разводят этот белый кристаллический порошок водой и наносят на пни по краю луга. Вещество размягчало пни, и потом они размывались дождем. По сути это было химическое удобрение: калийная селитра.

Второй и третий день отсутствия Шторха дед посвятил добыче сахара. Это было труднее: на кухне за сахаром приглядывали, поскольку из него можно гнать самогон. Кубики отсчитывали и раздавали щипцами по два на заключенного за каждой едой. Копить его пришлось бы недели. Дед придумал другой способ, глупый, опасный и постыдный. Однако способ этот обещал быстрый результат, а стыд и совесть – компоненты, отсутствующие во многих блестящих планах.

В статьях и устных рассказах о директоре Уолкиллской тюрьмы докторе Уолтере М. Уоллаке часто упоминалось слово «неутомимый». Для каждого затруднения в жизни тюрьмы он находил три возможных решения. Он постоянно двигался. Ему не случалось присесть даже на минутку. Он приезжал рано и уезжал домой поздно. Неутомимость эта объяснялась отчасти складом организма, отчасти нравственными качествами (доктор Уоллак был человек добрый), но не следовало упускать и тот факт, что его дневной рацион включал от пятнадцати (по одной легенде) до двадцати (по другой) чашек кофе. Он держал в кабинете кофеварку, на низком шкафчике у входа, и большой запас сахара.

После завтрака на второй день дед выпросил у повара пустую банку из-под овсяных хлопьев «Квакер-оутс», а вечером пошел в рубку и собрал в картонной банке радиоприемник. Ручка настройки выходила через «О» в «Овсяные», а ручка громкости – через «о» в «хлопья». Дед вытащил репродуктор из предназначенного в утиль приемника и вырезал сетку для него из крышки коробки. На следующий день он получил разрешение отнести радио Уоллаку в кабинет.

Директор стоял у себя за столом. Он почти никогда не садился в удобное вращающееся кресло, а когда писал, пристраивал блокнот на тумбу для бумаг. На столе не было ничего, кроме телефона, календаря и грубой бумажной ракеты примерно фут высотой, очевидно, если и неосознанно, скопированной с Фау-2.

– Спасибо большое, – сказал Уоллак, взяв у деда приемник. – Замечательно сделано. Тео очень обрадуется.

Дед показал, как работает радио, и предложил директору подойти к окну, чтобы улучшить прием. Сам он отступил к двери и шкафчику, на котором стояла кофеварка. Директор повернулся к окну и стал крутить ручки. Он поймал Моцарта. Поймал Эдди Фишера. Пока он стоял лицом к окну, дед стянул с полки под кофеваркой одну из десятка нераспечатанных пачек сахара, оттянул воротник рубашки и спустил пачку себе за спину.

Доктор Уоллак обернулся. Деду надо было куда-то деть глаза, и он уткнулся взглядом в ракету. Любящая, но неумелая рука изготовила стабилизаторы, нос и изгиб фюзеляжа из полосок тонкого картона, налепленных на тубу из-под бумажных полотенец. Все было густо вымазано клеем и заляпано белой, красной и синей краской, но пропорции были соблюдены верно. Присутствовал также звездно-полосатый флаг и надпись «США», повторенная по длине ракеты раз двадцать как курица лапой.

– Работа Тео, – сказал доктор Уоллак.

– Я догадался.

– Помешался на космосе, как все мальчишки после запуска спутника. Строит ракеты. Ракеты на Луну! Все придумывает, как сделать, чтобы они и правда взлетали.

– Интересная задачка, – сказал дед. – Я подумаю.

«Всего-то и надо, – мелькнуло у него в голове, – что немного сахара».

Он, пятясь, вышел из комнаты, прошмыгнул мимо директорского секретаря и поспешил в камеру спрятать сахар.

На третью ночь после отбоя дед устроился на койке с клейкой лентой, проволокой, батарейкой и внутренностями сломанного будильника, который нашел в рубке среди другого старья. При свете прожектора из окна он растер кубики рафинада в пудру, смешал с KNO₃ и как можно плотнее набил «карамель» в коробку из-под сахара. После часа кропотливой работы у него получилась комбинация проволоки, батарейки, «карамели» и времени, разом правдоподобная и строго NUR ZU DEMONSTRATIONSZWECKEN. Насчет правдоподобия были определенные сомнения: поверят ли, что Хуб Горман сумел изготовить даже такое простейшее взрывное устройство, но это, впрочем, и не имело значения. Устройства (найденного у Гормана в камере с дедовой подсказкой) вполне хватит, чтобы того отправили в Грин-Хейвен, Оберн, или где еще таким место. Ему точно не место в тюрьме, где есть пасека, маслобойня, полная Британская энциклопедия и фотоувеличитель.

XXVII

Доктора Шторха привезли обратно в тюрьму на «скорой помощи» десятого октября, во вторник. Дед узнал об этом после ужина, пошел в рубку и заглянул в дверь. Доктор Шторх сидел у S-38: поблескивающие стекла очков, лицо в свете полулун приемника исхудалое и бледное, как у Христа Эль Греко. Он был в наушниках и крутил ручку настройки медленно-медленно, словно ища один голос в могучем мегагерцевом хорале. У деда защипало глаза, мышцы груди сжали сердце, словно кулак. При первом известии, что дантист выживет после суицидальной попытки, дед испытал огромное облегчение; новость о Хубе Гормане добавила неприятную морщинку. Впрочем, теперь, глядя на страдальческое истощенное лицо Шторха, он чувствовал только стыд. Надо было сразу вступиться за бедолагу. Дед ушел из рубки к себе в камеру и стал ждать, когда выключат свет.

Разбудило его холодное прикосновение, длинные сухие пальцы на запястье.

– Тсс.

Дед сел и глянул на окно. В ярком свете прожекторов всегда трудно было угадать время. Допустим, был примерно час до рассвета. Доктор Шторх поморщился, мол, простите, что разбудил. Поднял обе руки и двинул ладонями, словно говоря: «Знаю, знаю, но доверьтесь мне». Указал на дверь и на потолок. Он звал деда вылезти с ним на крышу.

Обитатели Уолкилла часто обсуждали возможность выбраться на эту часть тюремного здания. Почти все соглашались, что дело в принципе осуществимое, но никто из нынешнего поколения заключенных не сознавался в таком подвиге. Упрямое меньшинство держалось мнения, что путь на крышу – миф, распространяемый злонамеренными охранниками, чтобы спровоцировать нарушение. Они утверждали, что охранники получают премию за каждого пойманного при попытке к бегству.

Дед надел рубашку и брюки, потянулся к ботинкам, но Шторх мотнул головой. Они вышли в коридор. Шли тихо, расставляя ноги, чтобы не выдать себя шуршанием штанин. Свернули в другой коридор и прошли вдоль дверей камер до тупика, который заканчивался сплошной кирпичной стеной.

Доктор Шторх нагнулся у основания стены. Вытащил что-то из-за пояса брюк. Дед в темноте не видел, что у него там, но позже понял, что это были две самые большие канцелярские скрепки, разогнутые на последнем витке. Доктор Шторх подсунул эти крюки под нижний край стены на расстоянии примерно три фута один от другого. Набрал в грудь воздуха. Выдохнул и поднял нижнюю часть стены на себя. Это оказалась деревянная панель на петлях, обклеенная тонкими срезами кирпичей так, что они выглядели продолжением кладки. Отверстие того же размера, что и панель, вело в вентиляционный короб. Дед позже выстроил теорию: отверстие некогда закрывалось решеткой, которую некий изобретательный заключенный поменял на замаскированную под кладку панель, да так ловко, что никто не заметил.

Доктор Шторх сел, просунул ноги в отверстие, затем сам перетек следом. Послышался скрип металла, пауза, снова скрип. Пауза, скрип, пауза: привычный ритм подъема по стальной лестнице. Дед медлил. За последнюю неделю он и без того слишком много и глупо рисковал. Лезть за Шторхом означало испытывать судьбу. Если все закончится плохо, вывод будет один: сам напросился. Бог свидетель, он уже достаточно наворотил, чтобы оправдать такой взгляд.

Воздух в коробе был на вкус как свежие пломбы. Дед ухватился за первую перекладину и подтянулся в темноте. Перекладины были сделаны из пружин подвески; наверняка тот же талантливый инженер, что изготовил дверцу, стащил их в тюремной автомастерской. Кто бы это ни был, он втиснул каждую пружину между двумя деревянными брусками, обитыми резиной от покрышек, и установил враспор у стены, оставив промежуток, в который еле-еле мог пролезть человек. Меньше чем через три минуты они уже выбрались на крышу. Ночь была ясная и звездная. Пахло дымом: какой-то счастливый свободный человек жег листья у себя во дворе.

– Где? – тихо спросил дед. Он уже догадался, что доктор Шторх собрался ему показать.

– На северо-востоке, – прошептал Шторх. – И скоро. Я весь вечер слушал сообщения.

Предвидя, что кто-нибудь – СССР или США – рано или поздно выведет на орбиту искусственный спутник, гарвардский астроном и известный фэн научной фантастики Фред Уиппл на волне Международного геофизического года организовал сеть радиолюбителей, связанную коротковолновыми приемо-передатчиками. При известии о запуске спутника участники сети активно включились в работу: каждую ночь они наблюдали за небом и сообщали время, координаты, направление.

Дед со Шторхом стояли в холодной темноте. Где-то далеко мерцали огни поселка. Дед, запрокинув голову, смотрел в бескрайнее небо, пока не заболела шея.

– Мне сказали, был взрыв, – сказал Шторх.

– Рвануло знатно.

– Он гнал самогон?

– Такова теория.

От карамельной бомбы в камере Гормана не осталось ничего, от камеры и самого Гормана – очень мало. Полиция начала расследование, но охранники, первыми прибежавшие на звук взрыва, так наследили, что даже предположений выдвинуть не удалось. Дед тоже не понимал причины, но склонен был возложить вину за взрыв на какое-то непредусмотренное взаимодействие часового механизма и радио в сигарной коробке.

– Дорогой мой друг, – произнес немец сиплым от чувств голосом, – это сделали вы?

– Лишь очень косвенно. – Дед поведал про сахар и KNO₃, изложил гипотезу о радиовзрыве. Гипотеза была довольно слабая, на что доктор Шторх сразу и указал:

– Я бы скорее подумал на разряд статического электричества. Возможно, от шерстяного одеяла Гормана. В это время года воздух такой сухой. Наверняка вы замечали искры, когда в темноте проводили рукой по одеялу.

– Интересно, – заметил дед.

– Возможно, вы найдете интересным и кое-что еще. Я хочу сказать вам, что попал сюда не за работу стоматологом без лицензии. Мне кажется, вам надо это узнать. Я никому больше не говорил. И уж точно не говорил Хубу Горману.

Дед ждал.

– Я здесь потому, что однажды у меня в кресле оказался мальчик, очень милый, вежливый двенадцатилетний мальчик по имени Уолтер Ондердонк. По причине, до сих пор для меня необъяснимой, я ошибся с наркозом. Очень сильно ошибся. Ужасно ошибся.

Доктор Шторх тихо заплакал. И хотя он был немец, и нудник, и заноза в заднице, дед все равно обнял его за плечи.

– Ой, – сказал доктор Шторх.

Он указал на северо-восток. У деда занялось сердце. Звездочка оторвалась от созвездия и двинулась по небу. Она падала, но то не была падучая звезда: та вспыхнула бы и погасла, оставив на сетчатке призрачный след. Она просто падала, и падала, и падала, пока не исчезла за горизонтом. Как все во вселенной, она была пленницей тяготения. Ее орбита будет снижаться и снижаться по спирали до тех пор, пока она не войдет в атмосферу и не вспыхнет, не оставив ничего, кроме дыма и воспоминаний. А со временем и воспоминания рассеются, как пар. Но в глазах деда, тайно смотрящего с тюремной крыши, светлый кусок металла чертил на небосводе вечную дугу свободы.

– Ух ты, – сказал дед. – Только гляньте!

– Спутник! – с детской радостью проговорил доктор Шторх.

Дед хотел было его поправить. Они видели не сам спутник, слишком маленький и неразличимый человеческим взглядом, а часть ракеты, выведшей его на орбиту: она сверкала в лучах солнца, которое вот-вот должно было подняться над горизонтом. Дед решил, что всего этого можно сейчас не говорить.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо, Шторх, что вытащили меня сюда.

Синее перышко, словно дыхание на зеркале, тронуло край горизонта. Пора было возвращаться в камеры. Ни дед, ни Шторх не двигались. Они стояли на крыше в темноте. «Я хочу видеть это снова», – думал дед.

– Ладно, – сказал доктор Шторх. – Может… Что нам делать?

Дед, к своему изумлению, понял, что знает ответ, и сам ответ тоже его изумил, хотя ясно было, что мысль зрела со дня кражи сахара из кабинета доктора Уоллака.

– Как вам идея построить для нас ракету? – спросил он.

XXVIII

Своего другого деда я не знал. Примерно за месяц до моего рождения он встретился за ланчем со своим братом – Сэмом Шейбоном, моим дядей Сэмми, – в кафе, где на каждый столик вместо масла ставили горшочек смальца. После сэндвичей с бастурмой они вместе отправились в офис к дяде Сэмми, располагавшийся на четвертом этаже Линкольн-билдинг, в двух кварталах от кафе. Дядя Сэмми хотел показать моему другому деду образец, только что полученный от поставщика: движущуюся модель ядерной подлодки «Наутилус», которую планировали выпустить к Рождеству. Дядю Сэмми она привела в полный восторг. У нее были балластные цистерны, которые наполнялись с помощью пластиковых трубок и карманного насоса. В офис принесли большую ванну и налили воды. Сотрудники играли в подлодку все утро. Моему другому деду не терпелось на нее взглянуть.

Лифты на нижние этажи Линкольн-билдинг были в тот день на техобслуживании. Братья направились к лестнице. На площадке третьего этажа Сэмми услышал, как его брат пролетом ниже прищелкнул языком и вздохнул, как будто от сожаления. Вызвали «скорую», но мой другой дед умер по пути в больницу.

Через три недели у моей мамы начались схватки. Она была молодая и родила быстро. Еще через восемь дней я обменял крайнюю плоть на древнееврейское имя покойника. В моей не-памяти о другом деде он – резиновый шарик, круглый и розовый. Щеки и лысина лоснятся, как смазанные жиром.

Мой другой дед всю жизнь проработал наборщиком. В тридцатых он устроился в фирму, которая печатала киноплакаты. В том же вест-сайдском здании, что и типография, располагалась компания, выпускавшая пластмассовую мелочовку и товары для розыгрышей. Как-то он услышал, что компания ищет коммивояжера, и сказал об этом младшему брату, который тут же пришел и получил работу.

Сэм Шейбон отправился продавать жевательную резинку в форме луковиц, черное мыло, брызжущие чернилами бутоньерки. Человек он был общительный, злые шутки любил и, как толстый повар, от своего дела получал удовольствие. Но к началу пятидесятых в его карьере случился застой. Зарплату поднимали редко. В должности не повышали. Его идеи либо не замечали, либо крали. Он шел по жизни, дергая ручки запертых дверей. И вдруг одна ручка повернулась.

Дождливым пятничным вечером в декабре 1954 года он разговорился с соседом по стойке в баре «Джек Демпси». Сосед, как и дядя Сэмми, держал в руках стакан коктейля «Том Коллинз». В луже дождевой воды у его ног стоял деревянный ящик с образцами то ли научных инструментов, то ли химпосуды. Новый знакомый оказался химиком из Корнинга. В свободное время он изобрел способ моделировать человеческие кости из новой пластмассы, которая революционизировала все направления отрасли, в том числе индустрию розыгрышей, позволив достичь таких высот реализма, как «игрушечная рвота» и «муха в кубике льда». Химик поставил ящик с образцами на стол и открыл, как книгу. В отделениях слева лежали человеческая челюсть, бедренная кость, два ребра, пять позвонков и коленная чашечка: все пластмассовое, все в натуральную величину. Справа был пластмассовый человеческий скелет в масштабе 1:4 с проволочной подставкой.

Скелет, подвешенный к подставке за трехдюймовый череп, привел Сэмми в восторг. Дядя пожал скелету руку. Пнул его ногой коктейльную вишенку. Подвигал пластмассовой челюстью, говоря за скелет голосом сеньора Венсеса{105}.

– За сколько вы их продаете? – спросил он. – Мне нравится.

Химик опешил и немного обиделся. Его продукция предназначена для серьезных целей, для студентов-медиков и для уроков биологии. Это реалистичный и точный научный инструмент.

– Мне кажется, вы не поняли, – сказал он. – Это просто демонстрационная модель. Я сделал скелет маленьким, чтобы его удобнее было возить и показывать.

– Думаю, это вы не поняли, – ответил дядя Сэмми. Уж он-то мог узнать игрушку, когда ее видел. – Сделайте его на два дюйма ниже, и я закажу у вас пять тысяч штук.

Через два года он снимал офис в Линкольн-билдинг и зарабатывал два миллиона в год. Его специализацией стал научный и образовательный уклон. Подразумевалось, хоть и неявно, что его игрушки готовят молодое поколение американцев к жизни в условиях холодной войны. В их числе была «Аэродинамическая труба для бумажных самолетов» и «Карманный перископ», но лидером продаж оставалась «Точная модель человеческого скелета». Ее рекламировали в журналах («Как, у вас еще нет скелета в шкафу?») и отправляли сотнями тысяч продавцам по всему миру.

Впрочем, к 1957-му прибыль упала. Японские конкуренты наводнили рынок столь же точными, но более дешевыми моделями скелета. Дядя Сэмми искал способ снизить издержки. У него начались столкновения с профсоюзом. Как-то его приятель за картами упомянул, что играл в гольф с руководителем программы, которая предоставляет труд заключенных в обмен на профессиональное обучение. Таким образом, «Фабрика скелетов» и обосновалась на производственном этаже тюрьмы, в которой отбывал срок мой дед.

Сэмми регулярно наведывался в Уолкилл, приглядывал за работой. Сперва он останавливался в гостинице неподалеку, но в доме директора на территории тюрьмы имелась гостевая спальня. Сэмми два или три раза приехал с любимым ржаным виски директора и получил приглашение останавливаться у того в каждый приезд. Можно было перепоручить надзор заместителю, но, как многие гости, дядя Сэмми находил умиротворение в странной тюрьме, с ее маслобойней и лесхозом, с хором, исполняющим матросские песни и спиричуэлс, с заключенными, деловито метущими дорожки между заплетенными плющом зданиями. Он привык считать, что работа тянет из него жилы, а семья – нервы; ему нравилось воображать, что и он оставил весь свой груз за стеной заодно со свободой. В доме директора Сэмми спал крепко, просыпался бодрый и возвращался в город, готовый к встрече с любыми новыми испытаниями.

Как-то утром он, все еще в пижаме, стоял у окна гостевой спальни, когда на овале беговой дорожки показалась группа людей. Двое были охранники в форме, двое – заключенные в сером. Еще Сэмми узнал директора в клетчатом охотничьем пиджаке и галошах. Рядом с директором шел мальчик лет двенадцати – внук Теодор. Один заключенный, низкорослый крепыш, широкоплечий и кривоногий, нес перед собой большой ящик. Другой, тощий и худой, шел задом наперед перед крепышом и жестикулировал. Он то и дело спотыкался, один раз даже налетел на охранника, но все равно упрямо шел задом наперед и размахивал руками. Даже с расстояния в сто ярдов Сэмми угадал в нем нудника.

Вся компания подошла к пастбищу. Охранники и директор перелезли через ограду. Нудник сложился пополам и просквозил между рядами проволоки. Крепыш подал ящик охранникам – им пришлось принимать его вдвоем – и, опершись руками на столбик, перемахнул через ограду. Охранники вернули ему ящик. Нудник постоял немного, потом двинулся за крепышом на пастбище. Недавно рассвело, коров еще не выпускали.

Сэмми достал из дорожной сумки собственный «Мощный карманный бинокль» и вернулся к окну. Директор удерживал мальчика, охранники стояли на месте, поближе к ограде. Крепыш вынес ящик на середину луга и оказался прямо напротив окна гостевой спальни. Шел он быстро, нудник еле за ним поспевал.

Заключенные начали вынимать из ящика детали и собирать что-то непонятное. Насколько Сэмми мог разглядеть, они строили на середине пастбища высокую узкую клетку. Она доходила крепышу до пояса и была сделана то ли из проволоки, то ли из тонких трубок. Заключенные прибили ее к земле проволочными крюками. Крепыш достал из ящика кусок трубы с лопастями на одном конце – не то какую-то турбину, не то анемометр. Установил ее на клетку. Заключенные встали на колени по обе стороны от конструкции и принялись что-то поправлять. За спиной крепыша Сэмми не видел, что они делали в следующие две-три минуты. Директор сунул в рот сигарету, один из охранников поднес ему зажигалку.

Наконец нудник встал и заковылял прочь – торопливо, Сэмми даже сказал бы, в страхе. Крепыш выпрямился, медленно отступил на десять шагов, потом еще на десять. Остановился. Директор и охранники столпились у него за спиной. Судя по всему, именно крепыш руководил операцией.

В основании высокой клетки горел яркий голубой огонек – как вспышка фотоаппарата, только не мгновенная. Он двигался к земле, но не гас. Наконец мой двоюродный дед различил звук, даже через стекло, – как от струи из пожарного шланга, когда в августовский день дети окатывают друг дружку водой. И этот звук наполнил его радостным предвкушением шкоды.

Оперенная труба, которую Сэмми принял за ветромер, подрагивая, высунула нос из клетки. За одну долгую секунду она взмыла на двадцать футов в воздух и еще секунды две продолжала сияющий полет под углом два градуса к вертикали. Сэмми потерял ее на фоне облаков, но через мгновение вновь отыскал в чистой синеве пятьюстами футами выше. Сердце у него рвалось из груди.

– Ракета, – сказал он гостевой спальне в доме директора тюрьмы.

Она лопнула, как зернышко попкорна, и выпустила белый цветок, который оказался парашютом[37].

До Сэмми донесся пронзительный детский возглас: «Вау!» Мальчик буквально прыгал от волнения, глядя, как ракета – ракета! – плавно спускается с небес. Нудник ждал ее, отступая то в одну сторону, то в другую, – центральный полевой игрок, готовящийся принять высокую «свечу». Когда ракета была уже совсем рядом, он прыгнул, не поймал, грохнулся и потерял очки. Ракета упала на траву, парашют накрыл ее сверху. Нудник отыскал очки. Он поднял ракету с парашютом и отнес крепышу. Двое заключенных соединили руки в рукопожатии и не отпускали, пока не подоспели охранники и директор. Теперь уже все жали им руки и хлопали их по спине.

Радость, охватившая Сэма при запуске первой дедовой ракеты, требовала выражения.

– Я мог бы продать тонну таких, – сказал он, затуманив дыханием стекло, и вытер его начисто рукавом пижамы.

XXIX

Я валялся на диване в маминой гостиной и читал «Девять рассказов». Диван был семидесятых годов, обтянутый искусственной шерстью лунно-серого цвета, жесткий при всей своей пузатости. За своими босыми ногами я видел стеклянные двери на террасу. За домом склон уходил вниз с пугающей вертикальностью. Деревья вырубили, чтобы хозяева, будто сказочный скряга, могли постоянно держать перед глазами двухмостовый вид, заключавший в себе какой-то безумный процент от стоимости дома. Дальше внизу, на западном краю Окленда, огни фар писали на шоссе загадочную бегущую строку. Сан-Франциско угадывался по янтарному сиянию смога.

Не помню точно, какой рассказ я читал, когда вернулась мама, но моим любимым всегда был «Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью». С первого прочтения в старших классах и сам рассказ, и герой напоминали мне деда. То немногое, что он к тому времени рассказал мне про службу в армии – европейский театр военных действий, короткое пребывание в Лондоне перед отправкой во Францию, работа в разведке, о которой дед говорил: «по большей части писанина» и «ничего особенно интересного», – вроде бы совпадало с историей сэлинджеровского автобиографического сержанта Икс[38]{106}. Никто не говорил, что у деда «нервное расстройство», не предполагал, что он вернулся с войны, не «сохранив способности функционировать нормально», как выразилась Эсме в рассказе. Я никогда не думал, что у него «психологическая травма», что он «пришиблен войной». И все же рассказ Сэлинджера вроде бы объяснял в деде что-то, что, на мой взгляд, нуждалось в объяснении.

Мама вошла со стаканом виски, налитого на пригоршню ледяных кубиков. На ней был коричневый бархатный халат поверх розовой ночной рубашки. Сегодня она допоздна разбиралась с дедовыми налогами, даже вызвала сиделку, чтобы освободить себе пару часов. Ей удалось найти ошибку и сэкономить деду почти тысячу долларов, что объясняло порцию «Джонни Уокера». Мама держала старый фотоальбом в черном картонном переплете с тиснением под кожу. Края корешка протерлись и размахрились.

– Хочу тебе показать, – сказала она.

Мама села рядом со мной. От ее мокрых волос пахло шампунем «Прелл». Это был ее неотъемлемый запах – мятно-прохладный и какой-то величавый. Вообще-то, у «Прелла» запах совершенно не мятный, но у него ментоловый цвет, и в старой телерекламе жемчужина медленно и величаво погружалась в глубины зеленого флакона «Прелл». Я так и не выяснил, как способность тормозить жемчужину связана с моющими свойствами, но в зрелище, как и в моей маме, было что-то царственное. Когда она садилась, из фотоальбома посыпались серые хлопья истлевшей бумаги.

– Это альбом твоей бабушки.

На обложке облупившимся золотом с широкими засечками было вытеснено «SOUVENIRS». Язычок из искусственной кожи просовывался под скобу, как у дневника, только без замочка. Я видел этот альбом первый раз.

– Не знаю, что он тебе нарассказывал, – заметила мама.

В ее тоне слышалось порицание то ли деду, то ли моему неуемному любопытству. Хотя, может, мне просто почудилось.

– Ничего он не рассказывает.

– Я слышала, он говорил тебе про мою маму.

– А, да.