Вход и выход. Антология мистики

Мистер Фотерингей открыл глаза. Он находился в баре «Длинный дракон», а голос принадлежал Тодди Бимишу. Шел спор о чудесах. На мгновение у него мелькнуло смутное ощущение, что он забыл что-то важное, удивительное, но это длилось только миг – мелькнуло и тут же исчезло. Ведь если не считать того, что он лишился чудодейственной силы, все стало таким, каким было прежде, в том числе и он сам, и его мысли, и его память. Все вернулось на круги своя к началу этой истории. А потому он понятия не имел о том, что мы сейчас рассказали, и по сей день ничего об этом не знает. Ну и, конечно, он не верит в чудеса.

– Говорю вам, чудес не бывает! – распалялся мистер Фотерингей. – Можете утверждать что хотите, но с очевидными фактами не поспоришь.

– Это только на ваш взгляд! – ответил Тодди Бимиш. – Докажите, если сумеете.

– Послушайте, мистер Бимиш, – сказал мистер Фотерингей. – Чтобы уяснить, что мы говорим об одном и том же, давайте для начала попробуем дать определение самому понятию «чудо». Так вот, чудо – это нечто, противоречащее законам природы, вызываемое силой воли…

Марк Твен

История призрака

Перевод с английского Е. Пучковой

Я арендовал большую квартиру на задворках Бродвея, в огромном старом доме, верхние этажи которого пустовали много лет, пока там не поселился я. За долгие годы это одинокое жилище превратилось в царство паутины и тишины. В первый же вечер, поднимаясь по лестнице в свои апартаменты, я почувствовал, что вторгаюсь на чужую территорию, словно меня окружали могилы и мое присутствие нарушало покой мертвых. Впервые в жизни мной овладел суеверный страх. И когда в темном углу лестницы липкая паутина ажурной вуалью опутала мне лицо, я задрожал, как если бы столкнулся с призраком.

Лишь оказавшись в квартире и заперев дверь, я наконец вздохнул с облегчением – пугающий потусторонний мрак остался снаружи. В камине весело потрескивал огонь, и, прежде чем я удобно устроился в кресле, на меня уже снизошло успокоение. Часа два я просто сидел, расслабившись и вспоминая былые времена: из тумана прошлого всплывали сцены давно минувших дней, полузабытые лица, знакомые голоса, с течением времени ставшие почти неразличимыми, некогда популярные песни, которые теперь никто не поет. Постепенно краски моих грез потускнели, громкое завывание ветра за окном превратилось в приглушенный плач, барабанная дробь дождя по стеклу сменилась легким шелестом редких капель, а когда где-то вдалеке замерли шаги последнего прохожего и один за другим стихли все звуки улицы, наступила полная тишина. Даже огонь в камине как бы пригнулся и теперь низко стелился над решеткой.

От ощущения беспросветного одиночества меня прошиб пот. Я встал, разделся и на цыпочках прокрался в спальню, стараясь все делать скрытно, будто был окружен спящими врагами, которых боялся разбудить, что могло бы привести к фатальным последствиям. Забравшись под одеяло, я какое-то время лежал, прислушиваясь к шорохам дождя и ветра, к жалобному поскрипыванию ставень где-то вдалеке, пока все эти звуки не убаюкали меня, погрузив в глубокий сон.

Как долго я спал, не знаю. Внезапно я проснулся от жесточайшего озноба, не предвещавшего ничего хорошего. Все вокруг было спокойно. Все, кроме моего сердца – я буквально слышал, как оно бьется. Вдруг одеяло медленно заскользило вниз, словно кто-то невидимый стягивал его с меня. Я не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни слова. Одеяло спускалось все ниже, уже обнажив мою грудь. Я схватил его, изо всех сил рванул вверх и накрылся с головой. Затаившись в темноте, я ждал, прислушивался и ждал.

Но не успел я успокоиться, как все повторилось: за несколько секунд, длившихся целую вечность, одеяло вновь сползло вниз, оставив мою грудь неприкрытой. Наконец я сумел вырваться из мертвой хватки ужаса и дернул одеяло на себя, вцепившись в него и не отпуская. Спустя мгновение оно опять попыталось соскользнуть, но я вовремя уловил рывок и удержал его на месте. Однако натяжение усиливалось, рывок следовал за рывком, мне все труднее было справляться с невидимым противником, и в конце концов одеяло в третий раз опустилось к моим ногам. Я застонал.

И тут где-то в изножье кровати раздался ответный стон! Бисеринки пота стекали у меня со лба. Жизнь едва теплилась во мне, я был скорее мертв, чем жив. В довершение ко всему послышался звук шагов, таких тяжелых, словно это была поступь не человека, а слона. Правда, к моему облегчению, шаги удалялись от меня. Незримый визитер приблизился к двери, прошел сквозь нее, не открывая замка и задвижки, и стал бродить по мрачным коридорам, скрипя половицами. А потом вновь воцарилась тишина.

Немного успокоившись, я сказал себе: это просто сон, обычный ночной кошмар. Чем дольше я размышлял о случившемся, тем больше склонялся к мысли, что загадочное происшествие действительно было всего лишь ночным кошмаром. Но только окончательно убедив себя в этом, я смог наконец расслабиться и улыбнуться, ибо ко мне вернулось ощущение радости жизни. Встав с постели, я зажег газовую лампу, проверил замок и задвижку, удостоверился, что никто после меня к ним не прикасался, и разлившееся по телу умиротворение легким смешком сорвалось с моих губ. Я закурил трубку и только хотел сесть поближе к огню, как буквально рухнул в кресло. Кровь ударила мне в лицо, дыхание стало прерывистым из-за приступа удушья, а вмиг одеревеневшие пальцы не смогли удержать трубку, и она упала на пол! В золе у камина рядом с отпечатком моей босой ноги был явственно виден другой – такой огромный, что мой собственный походил на след ребенка! Значит, загадочный визитер – реальность, а не ночной кошмар, и слоновий топот мне не померещился.

Я погасил свет и лег в постель, парализованный страхом. Некоторое время я лежал, глядя в темноту и прислушиваясь к звукам в доме. Сначала откуда-то сверху донесся раздражающий шум, как будто по скрипучему полу волокли массивное тело, потом раздался грохот падения чего-то очень тяжелого, так что даже стекла в оконных рамах задребезжали. В дальних покоях здания периодически хлопали двери, а в короткие мгновения тишины можно было различить приглушенные шаги: кто-то разгуливал по коридорам и то поднимался, то спускался по лестницам. Иногда этот «кто-то» подходил к моей двери, но, поколебавшись, удалялся. Затем я уловил долетавший издалека звон кандалов. Я напряг слух и понял, что незваный гость приближается, поднимаясь по лестнице и гремя цепями в унисон шагам, как гоблин, вдруг ставший великаном. Я слышал обрывки каких-то фраз, невнятное бормотание, полузадушенные крики, шорох развевающейся одежды и трепет невидимых крыльев. Невозможно было не признать, что мое жилище захвачено и я больше не один. В непосредственной близости от меня, прямо рядом с кроватью, кто-то горестно вздыхал и что-то нашептывал. Три пятна мягкого фосфоресцирующего света, зародившись на потолке над моей головой, неожиданно набухли влагой, и две капли упали мне на лицо, а третья – на подушку, разлетевшись теплыми мелкими брызгами. Даже в темноте я догадался, что это – кровь. Передо мной возникли бледные, словно люминесцентные, лица; белые, бескровные руки, воздетые к небу, проплыли в воздухе и тут же исчезли. Внезапно все стихло – и шепот, и голоса, и неясные звуки; в наступившей гулкой тишине было что-то торжественное. Я ждал, обратившись в слух. Казалось, если сейчас не загорится свет, я умру в этом мраке. Скованный страхом, я медленно приподнялся, и тут чья-то влажная ладонь дотронулась до моего лица. Силы покинули меня, я упал как подкошенный. Послышался шелест одежды, кто-то направился к двери и, пройдя сквозь нее, вышел из комнаты.

Снова оставшись один, я, еле живой, осторожно сполз с кровати и дрожащими, как у столетнего старца, руками с трудом зажег газовую лампу. Свет принес некоторое облегчение. Сидя у камина, я отрешенно созерцал отпечаток огромной босой ноги. Постепенно свет начал тускнеть, и загадочный след утратил четкость. В то же мгновение я снова услышал тяжелую поступь слоноподобного великана. Звук шагов, доносившийся из затхлого коридора, раздавался все ближе и ближе, а свет газовой лампы становился все слабее и слабее. У двери в мою комнату шаги на время затихли. Болезненно-синий свет окончательно истощился, и все вокруг погрузилось в призрачную полутьму. Дверь по-прежнему была закрыта, но я вдруг ощутил дуновение ветра, коснувшегося моей щеки, и прямо передо мной возникло что-то огромное и туманное. Я зачарованно уставился на этот облачный сгусток материи. Излучая бледное свечение, аморфное существо постепенно начало приобретать форму. Сначала появились руки и ноги, затем стали видны очертания тела, и наконец из облака показалось огромное грустное лицо. Сбросив туманные покровы, передо мной предстал обнаженный мускулистый красавец – величественный Кардиффский великан[19].

Все мои страхи тут же улетучились, ведь даже детям известно, что этот добродушный исполин не способен причинить зла. Настроение у меня сразу улучшилось, и, словно подпитываясь моей вновь обретенной энергией, ярче засветила газовая лампа. Никогда одинокий изгой так не радовался компании, как я, приветствуя дружелюбного великана.

– Неужели это ты? – воскликнул я. – Знаешь, в течение последних двух-трех часов я чуть не умер от страха. Как же я рад тебя видеть! Жаль, что у меня нет подходящего стула… нет-нет, только не садись сюда!

Но было уже поздно. Он сел, прежде чем я успел остановить его, и тут же оказался на полу. Никогда не видел, чтобы стул в одно мгновение разлетелся на куски.

– Погоди, сломаешь…

И снова я опоздал. Еще один стул превратился в груду щепок.

– Черт побери, ты вообще соображаешь что-нибудь?! Всю мебель хочешь переломать? Сюда, сюда, дурак окаменелый!

Бесполезно. Я не успел задержать его, когда он садился на кровать, от которой также остались лишь жалкие руины.

– Ну, и чего ты добиваешься? Сначала приходишь без приглашения, да еще и в сопровождении целого легиона бродяг, гоблинов и прочей нечисти, чтобы запугать меня до смерти, а потом, когда я деликатно не акцентирую внимания на твоем костюме Адама – хотя в приличном обществе в таком виде дозволено появляться лишь в респектабельных театрах, да и то – лицам другого пола, – ты, вместо возмещения морального ущерба, крушишь всю мебель, на которую можно сесть! И зачем тебе это надо? Ведь вредишь-то не только мне, но и самому себе. Вон – и крестец отбил, и весь пол завален осколками твоего окаменелого зада, словно мраморной крошкой в какой-нибудь мастерской скульптора. Стыдись, ты уже не малое дитя, пора бы и понимать, как себя вести.

– Ладно, я не буду больше ломать мебель. Но почему я это делал? Пойми, прошло уже сто лет с тех пор, как мне довелось посидеть в последний раз, – печально сказал великан, и глаза его наполнились слезами.

– Бедняга, – смягчился я. – Прости, что был так резок с тобой. Ты ведь, как и я, сирота. Но тебе придется сесть на пол, поскольку ни один стул здесь не выдержит твоего веса, к тому же так нам будет удобнее общаться: я заберусь на этот высокий конторский табурет, и мне не придется задирать голову к потолку, разговаривая с тобой, – мы сможем беседовать лицом к лицу.

Великан в удобной позе устроился на полу, накинув на плечи красное одеяло, которое я ему дал, нахлобучил на голову наподобие модного шлема мой таз для умывания и закурил предложенную мной трубку – выглядел он в таком виде весьма живописно. Я посильнее разжег огонь в камине, и мой притихший гость вытянул ноги во всю длину, поближе к благодатному теплу. Его невероятного размера ступни были испещрены многочисленными выбоинами.

– Что у тебя с ногами? – спросил я. – Почему они так потрескались?

– Из-за дьявольского холода, – ответил великан. – Пока я лежал в земле под фермой Ньюэлла, меня непрерывно бил озноб – от головы до пяток. Но я все равно люблю эту ферму, она для меня точно дом родной. Нигде не чувствую такого покоя, как там.

Мы дружески болтали еще минут тридцать, пока я не заметил, что у моего собеседника утомленный вид, о чем и сказал ему.

– Утомленный? – переспросил он. – Да, это так. И поскольку ты был добр ко мне, я, пожалуй, все тебе расскажу. Дело в том, что я – дух Окаменелого человека, тело которого выставлено в музее напротив твоего дома. Я – призрак Кардиффского великана. И мне не будет ни отдыха, ни покоя, пока мое бедное тело снова не предадут земле. Но как убедить людей сделать это? Запугать их, когда они будут глазеть на мои останки! Ночь за ночью я бродил по музею. Призвал на помощь других призраков. Да только все усилия были тщетны, ибо ночью в музеи никто не ходит. Тогда я решил наводить страх на жителей дома, который находится напротив музея, поэтому и пришел сюда. Думал, мне удастся добиться своего, если я смогу заставить кого-нибудь выслушать меня, тем более что мои собратья из потустороннего мира согласились оказать мне эффективную поддержку. Каждую ночь мы сотрясали стены этого здания, громыхая цепями в затхлых коридорах, стонали, зловеще перешептывались, топали вверх и вниз по лестнице, и, должен признаться, я совсем обессилел. Но сегодня, увидев свет в твоем окне, я вновь ощутил прилив энергии и взялся за дело с прежним энтузиазмом. И, тем не менее, я невероятно устал, можно сказать, дошел до полного изнеможения. Умоляю, не лишай меня последней надежды!

Я спрыгнул с табурета и возбужденно воскликнул:

– Это – самое невероятное из того, что мне когда-либо приходилось слышать! Увы, окаменелый бедняга, твои мучения были напрасны, ибо все это время ты старался ради гипсовой копии. Подлинный Кардиффский великан находится в Олбани![20] Черт подери, что ж ты собственные останки от подделки отличить не можешь?!

Ни разу в жизни я не видел в чьем-либо взгляде столько стыда и унижения, каменное лицо гиганта даже скривилось, не выдержав такого позора. Обескураженный призрак медленно поднялся с пола и спросил:

– Это правда? Только ответь честно.

– Такая же правда, как то, что я стою перед тобой.

Великан вынул трубку изо рта и положил ее на каминную полку, мгновение помялся в нерешительности (при этом он удрученно склонил голову и подсознательно, видимо, по привычке, попытался засунуть руки в карманы отсутствующих брюк), а потом вновь обратился ко мне:

– Знаешь, никогда прежде я не оказывался в такой абсурдной ситуации. Окаменелый человек, конечно, мастер обмана, способный надуть кого угодно, но тут он превзошел самого себя – одурачить собственного призрака! Сын мой, если в твоем сердце осталась хоть крупица жалости к бедному одинокому фантому, не рассказывай никому об этом. Подумай, каково было бы тебе чувствовать себя таким ослом?

Я слышал его величавую поступь, гулкое эхо которой с каждым шагом, пока он спускался по лестнице, доносилось все тише и тише, а когда он вышел на пустынную улицу, смолкло совсем. Мне было жаль, что дружелюбный призрак ушел, но еще больше я сожалел о том, что он унес мое красное одеяло и мой таз для умывания.

Эдвард Пейдж Митчелл

Прозрачный человек

Перевод с английского Е. Пучковой

I

Поздним вечером 6 ноября 1879 года, примерно в четверть двенадцатого, я торопливо свернул чуть выше старого водохранилища на Пятую авеню с одной из пересекающих ее улиц и врезался в кого-то, кто двигался мне навстречу.

Во мраке ночи я не мог рассмотреть человека, с которым имел честь столкнуться. Однако привычка к быстрому осмыслению ситуации и логическое мышление, основанное на индуктивном методе, помогли мне сделать кое-какие выводы относительно этого джентльмена, еще до того как я оправился от неожиданного столкновения.

Вот некоторые из них.

Он тяжелее, чем я, и крепче держится на ногах, но ниже меня ровно на три с половиной дюйма. Я также отметил его цилиндр, плащ или пальто из плотной шерстяной ткани и резиновые боты или галоши. Лет ему примерно тридцать пять, родился он в Америке, а учился в одном из университетов Германии – в Гейдельберге или во Фрайбурге. По характеру – вспыльчивый, но внимательный и учтивый в общении с другими людьми. Однако он не в ладу с обществом: видимо, есть в его жизни или в том, ради чего он в такой час куда-то направлялся, что-то, что ему хотелось бы скрыть.

Как я все это узнал, не имея возможности разглядеть его в темноте и услышав из его уст лишь одно короткое слово? Хорошо, объясню. Он тяжелее и устойчивее меня, потому что не он, а я отлетел в сторону. Он ниже меня на три с половиной дюйма, потому что кончик моего носа все еще покалывало после соприкосновения с острым краем твердого каркаса полей его цилиндра. Невольно подняв руку, я слегка задел плащ незнакомца, ощутив на ощупь фактуру ткани. А бесшумная поступь этого джентльмена говорила о том, что он был в резиновой обуви. Обладая тонким слухом, определить возраст человека по интонациям голоса ничуть не сложнее, чем внимательно вглядываясь в черты лица. Когда мы столкнулись, раздраженный моей неуклюжестью, он в сердцах пробормотал «Бык!», что в такой ситуации мог сказать только немец. Но то, как он произносил гортанные звуки, подсказало мне, что незнакомец – не американский немец, а выходец из Америки, долго живший в Германии, и что образование он получил к югу от Майна. Кроме того, даже в гневе он проявил себя как джентльмен и человек культурный. То, что он никуда не спешил, но по каким-то причинам хотел сохранить инкогнито, я понял, когда незнакомец, выслушав мои вежливые извинения, наклонился, чтобы поднять зонтик, который я уронил при столкновении, и той же бесшумной походкой продолжил свой путь.

Я решил по возможности проверить правильность этих моих умозаключений, а потому вернулся назад и по той же улице, по какой пришел, направился вслед за незнакомцем в обратную сторону к горящему в отдалении фонарю. Нас разделяло секунд пять, не больше. Никаких переулков, куда бы он мог свернуть, по дороге не было. Ни одна дверь ни в одном доме не открылась и не закрылась. И тем не менее, дойдя до освещенного газовым фонарем места, я никого впереди себя не увидел – ни незнакомца, ни даже его тени.

Так быстро, как только мог, я поспешил к следующему фонарю и, остановившись, прислушался. Вокруг определенно не было ни души. Желтоватый свет фонаря выхватывал из темноты лишь небольшой участок улицы. Лучше всего были освещены ступени и дверной проем респектабельного здания из коричневого песчаника, я мог даже различить позолоченные фигуры над входом. Этот дом был мне прекрасно знаком. Стоя в растерянности под фонарем, я вдруг уловил легкий шорох на ступенях и щелканье ключа в замке. Парадная дверь медленно отворилась, затем закрылась с громким хлопком, гулкое эхо которого прокатилось по пустынной улице. И тут же я услышал, как открылась и закрылась внутренняя дверь. Из дома никто не вышел. Но и в дом, если мое зрение меня не подводило, никто не вошел, в чем я не имел причин сомневаться, поскольку освещенная парадная дверь находилась на расстоянии десяти футов от меня и была хорошо видна.

Понимая, что при таких скудных исходных данных применить индуктивный метод не удастся, я долго стоял, пытаясь найти хоть какой-то смысл в этом странном происшествии. Необъяснимость случившегося была по-настоящему пугающей. Поэтому я испытал облегчение, когда услышал громкие шаги на противоположной стороне улицы, но, обернувшись, увидел лишь полицейского – поигрывая дубинкой, он с грозным видом наблюдал за мной.

II

Как я уже говорил, дом цвета темного шоколада, тот самый дом, парадная дверь которого в полночь открылась и закрылась сама по себе, без чьего-либо вмешательства, был мне хорошо знаком. Я покинул его не более десяти минут назад, проведя вечер с моим другом Блиссом и дочерью Блисса Пандорой. На каждом этаже этого дома располагалась только одна квартира. После возвращения из-за границы, то есть уже более года, второй этаж занимал Блисс. Я уважал Блисса за добросердечность, но его абсолютная неспособность к логическому и научному мышлению вызывала у меня глубокое сожаление. А Пандору я просто обожал.

Постарайтесь понять: мое восхищение Пандорой Блисс было без какой-либо надежды на взаимность, с чем я давно уже свыкся. В нашем кругу существовал негласный уговор с уважением относиться к особому положению этой молодой леди, ибо ее романтический опыт был связан с трагическими событиями. Мы обожали Пандору ненавязчиво, без пылких ухаживаний – ровно настолько, чтобы дать ей почувствовать себя желанной, но при этом не ранить ее страдающее одинокое сердце. Со своей стороны, и Пандора отвечала нам тем же, ведя себя очень деликатно. Будучи женщиной, она конечно же кокетничала с нами, но никогда не позволяла себе откровенно томных вздохов, неизменно контролируя ситуацию, чтобы сразу прекратить безобидный флирт всякий раз, как ею овладевали печальные и столь дорогие ее сердцу воспоминания.

Поначалу мы старались убедить Пандору, что она не должна растрачивать свою молодость и красоту впустую, что пора уже перевернуть прочитанные страницы прошлого, чтобы начать жить в настоящем. Но после того как однажды она твердо сказала, что для нее это невозможно, мы перестали приставать к ней с подобными разговорами.

Подробности трагедии, случившейся с мисс Пандорой в Европе, нам не были известны. По всей видимости, за границей она влюбилась, но не придавала этому особого значения и вела себя легкомысленно. А потом ее возлюбленный исчез, оставив ее в неведении относительно его участи, и она горько раскаивалась в своем капризном поведении. От Блисса я узнал некоторые разрозненные факты, но слишком мало, чтобы восстановить историю Пандоры во всей полноте. Оснований полагать, что ее возлюбленный покончил жизнь самоубийством, не было. Звали его Флэк. Он занимался научными исследованиями. Блисс считал его глупцом. Как и Пандору, которая лишала себя нормальной жизни, постоянно печалясь о нем. Впрочем, по мнению Блисса, все ученые в той или иной степени глупы.

III

В День благодарения, в четвертый четверг ноября, я обедал у Блиссов и ближе к вечеру решил удивить компанию рассказом о таинственном происшествии той ночи, когда столкнулся с незнакомцем. Однако моя история не произвела должного впечатления. Двое или трое из наиболее одиозных гостей обменялись скептическими взглядами. Пандора в этот день была необычайно грустной и слушала меня с кажущимся безразличием. Ее отец, патологически не способный воспринимать что-либо, кроме банальностей, откровенно рассмеялся, а потом и вовсе выразил недоверие мне как очевидцу.

Я уже и сам начал сомневаться, что действительно видел чудо, но все же был слегка уязвлен, а потому извинился и ушел пораньше. Пандора проводила меня к выходу.

– Ваша странная история весьма интересна, – сказала она. – Я тоже могла бы сообщить вам кое-что о происшествиях в нашем доме и поблизости от него – так, разные удивительные случаи, которые, думаю, заинтриговали бы вас. Мрак этой тайны постепенно рассеивается. Печальное прошлое проливает свет на сегодняшний день. Но… не будем торопиться. Ради меня попробуйте во всем разобраться.

Горестно вздохнув, Пандора пожелала мне спокойной ночи. И тут, как показалось, мой чуткий слух уловил еще один вздох, более глубокий и слишком отчетливый, чтобы принять его за эхо. Я направился вниз по лестнице, но не прошел и дюжины ступенек, когда вдруг почувствовал, что сзади мне на плечо легла тяжелая рука. Первой моей мыслью было, что это Блисс догнал меня, чтобы извиниться за свою грубость. Я обернулся, желая продемонстрировать в ответ дружеское расположение. И никого не увидел.

Однако снова ощутил чье-то прикосновение – на сей раз кто-то дотронулся до моей руки. Я невольно вздрогнул, понимая, что логика и индуктивный метод в данном случае бесполезны.

А этот «кто-то» потянул меня за рукав пальто, как бы приглашая подняться наверх. Подчинившись, я сделал пару шагов, и хватка невидимой руки ослабла. Но, стоило мне приостановиться, как молчаливое приглашение повторилось с настойчивостью, не оставлявшей сомнений в том, что от меня требовалось.

Мы стали подниматься по лестнице вместе: кто-то, направлявший меня, шел впереди, а я следом. Абсолютно немыслимая ситуация! Все вокруг заливал яркий свет. Мои глаза неопровержимо свидетельствовали, что на лестнице никого, кроме меня, нет. Я зажмурился. Если это иллюзия, то она совершенна. Ступенькой выше скрипела лестница под чьими-то легкими шагами, которые я отчетливо слышал, кто-то шел в унисон со мной, я даже улавливал ритмичное дыхание моего проводника и спутника. Протянув руку, я коснулся пальцами его плаща из плотной шерстяной ткани с шелковой подкладкой.

И тут же открыл глаза. Они подтвердили, что рядом со мной никого нет.

Итак, я столкнулся с серьезной проблемой: каким из моих органов чувств можно доверять? То ли зрение меня обманывает, а слух и осязание дают верную информацию, то ли, наоборот, уши и пальцы лгут, а глаза говорят правду? Как определить, что истинно, а что ложно, когда чувства противоречат друг другу? Кто может в этом разобраться? Мозг? Разум склонялся к тому, чтобы признать правоту слуха и осязания, хотя зрение, на которое я привык полагаться, это и отрицало.

Мы поднялись на последний этаж. Дверь квартиры открылась как бы сама собой. Портьера у входа без чьей-либо видимой помощи сдвинулась в сторону и оставалась в таком положении, пока я не вошел. Судя по обстановке внутри, хозяин этих апартаментов обладал хорошим вкусом и имел склонность к наукам. В камине горели дрова. Стены были заставлены книжными полками и увешаны картинами. Большие удобные кресла выглядели очень гостеприимно. Ничего загадочного, ничего потустороннего, все было приспособлено для обитания существа из плоти и крови.

К тому моменту я уже избавился от последних смутных подозрений, убеждавших меня, что за всем этим кроется нечто сверхъестественное. То, что пока казалось необъяснимым, наверняка можно было объяснить. Для разгадки мне недоставало только ключа. Мой незримый спутник явно демонстрировал дружеское расположение. Поэтому я сумел совершенно спокойно наблюдать за самопроизвольным движением некоторых предметов мебели и интерьера.

Сначала большое мягкое турецкое кресло, стоявшее в углу, переместилось поближе к камину. Потом из другого угла выплыло кресло с высокой квадратной спинкой, в стиле королевы Анны, и расположилось напротив первого. Небольшой столик на трех ножках приподнялся на несколько дюймов над полом и занял место между креслами. Толстый том среднего формата спланировал с книжной полки на стол, плавно пролетев по воздуху на высоте трех или четырех футов. Изящно расписанная фарфоровая трубка соскользнула с крючка на стене и присоединилась к книге. За ней последовала коробка с табаком, соскочившая с каминной полки. А затем распахнулась дверь кабинета и, совершив недолгий синхронный полет, на столе одновременно очутились графин с вином и бокалы. Похоже, все в комнате дышало гостеприимством.

Я сел в мягкое кресло, налил в бокал вина, закурил трубку и принялся изучать тяжелый том. Это был «Handbuch der Gewebelehre» – венское издание справочника по гистологии Бюсси. Когда я положил книгу обратно на стол, она самостоятельно открылась на четыреста сорок третьей странице.

– Вы нервничаете? – спросил голос, раздавшийся из пустоты с расстояния в три-четыре фута от меня.

IV

Голос был мне знаком. Именно этот голос я слышал, когда поздним вечером шестого ноября джентльмен, с которым я столкнулся на улице, назвал меня «быком».

– Нет, – ответил я, – не нервничаю. Я человек науки и привык считать, что все, даже самые странные, явления объяснимы с помощью законов природы, нужно только определить подходящий для данного случая. Так что я не боюсь.

– Тем лучше. Вы – человек науки, как и я… – послышался тяжелый вздох. – К тому же у вас крепкие нервы и вы друг Пандоры.

– Простите, – прервал я его. – Раз уж вы упомянули имя леди, хотелось бы знать, с кем или с чем я разговариваю.

– Именно это я и собирался вам сказать, прежде чем попрошу вас об услуге, – ответил голос. – Меня зовут… или звали, Стивен Флэк. Я – гражданин… был гражданином, Соединенных Штатов. Каков мой статус в настоящее время – такая же загадка для меня, как, полагаю, и для вас. Но я… был порядочным человеком и джентльменом, а потому – вот вам моя рука.

Никакой руки я не увидел. Однако протянул свою в направлении, откуда шел голос, и ощутил, как теплые живые пальцы обхватили мою ладонь в рукопожатии.

– А теперь, пожалуйста, – продолжил беседу голос, как только договор дружбы был скреплен, – прочтите отрывок из текста на странице, которую я раскрыл в лежащей на столе книге.

Вот приблизительный перевод того, что я прочел по-немецки:

«Поскольку цвет органических тканей, образующих плоть, зависит от присутствия определенных пигментов третьего класса, в состав которых входит железо, цветовая гамма может варьироваться в соответствии с конкретными химико-физиологическими изменениями. Избыток гематина в крови придает всем тканям красноватый оттенок. Количество меланина, окрашивающего сосудистую и радужную оболочки глаза и волосы, может быть увеличено или сокращено согласно законам, которые недавно сформулировал Шардт из Базеля. При повышенном содержании меланина в эпидерме кожа имеет темный цвет, как у негров, а при полной или частичной его потере возникает наследственное нарушение – альбинизм. Гематин и меланин, а также зеленовато-желтый биливердин и красновато-желтый уробилин окрашивают органические ткани, которые при отсутствии этих пигментов были бы практически прозрачными. Я сожалею, что не могу описать результаты в высшей степени интересных гистологических экспериментов Фрёликера. Этому неутомимому исследователю с помощью химических средств удалось добиться невероятного успеха в поэтапном обесцвечивании человеческого тела».

– В течение пяти лет я был студентом и ассистентом Фрёликера во Фрайбурге, – снова заговорил мой невидимый собеседник, когда я закончил читать. – Бюсси оценил важность наших экспериментов не в полной мере. Мы получили такие поразительные результаты, что в интересах общества их нельзя было обнародовать, даже в научных кругах. Фрёликер умер в августе прошлого года.

Я верил в гений этого великого мыслителя и замечательного человека. Если бы он вознаградил мою преданность своим доверием, я бы не был теперь таким жалким и несчастным. Но его природная скрытность и свойственная ученым ревность, с которой они оберегают непроверенные результаты, обрекли меня на полное неведение в отношении наиболее важных формул, необходимых для наших экспериментов. Как его ученик, я, конечно, был посвящен в детали лабораторных исследований, но тайну теоретического базиса нашей работы знал только сам учитель. Из-за этого меня постигло столь ужасное несчастье, равного которому не довелось испытать ни одному человеку с тех пор, как был проклят Каин.

Поначалу мы пытались изменить состав и количество пигментных веществ в организме. Увеличивая пропорцию меланина, поступающего с пищей в кровь, мы превращали светлокожего человека в смуглого, а смуглого в чернокожего, как африканские негры. Обновляя и варьируя наши комбинации, мы могли придать коже практически любой оттенок. Обычно эксперименты проводились на мне. Каким я только не был за это время – и бронзовым, и сине-фиолетовым, и малиновым, и желтым! В течение одной лишь недели нашего триумфа я примерил на себя все цвета радуги. Есть, кстати, живое свидетельство необычного характера нашей работы в тот период.

Голос умолк, и спустя мгновение зазвенел колокольчик, стоявший на каминной полке. Чуть погодя, шаркающей походкой в комнату вошел старик в плотно облегающей шапочке.

– Каспар, покажи джентльмену волосы, – по-немецки попросил голос.

Не выказав никакого удивления, явно привыкший получать указания из пустоты, старый слуга поклонился и снял шапочку. Редкая растительность на его голове была изумрудно-зеленого цвета. Пораженный, я не мог не выразить своего восхищения.

– Джентльмен находит твои волосы очень красивыми, – снова по-немецки сказал голос. – Это все, Каспар.

Удовлетворив свое самолюбие, старик, надев шапочку, с довольным видом удалился.

– Раньше старина Каспар прислуживал Фрёликеру, теперь он мой слуга. На нем мы провели один из наших первых опытов. И этому достойному представителю рода человеческого так понравился результат, что он не позволил вернуть его волосам натуральный рыжий цвет. Каспар по-настоящему предан мне, он – единственная моя связь с видимым миром, мой посредник.

Теперь, – продолжил Флэк, – я расскажу, как оказался в нынешнем плачевном состоянии. Внимание великого гистолога, которому я имел честь ассистировать, привлекла другая, еще более интересная область научных изысканий. Раньше он, как я уже говорил, стремился усилить или изменить пигментацию тканей. А затем начал серию исследований для изучения возможности полного удаления пигментов из организма путем абсорбирования, экссудации, с помощью хлоридов и прочих химических реактивов, воздействующих на органическую материю. И он невероятно преуспел в этом!

Эксперименты снова проводились на мне. Всем занимался сам Фрёликер, посвящавший меня лишь в те детали, которые были необходимы для правильного проведения опытов. Я неделями сидел в его личной лаборатории, никому не показываясь на глаза и ни с кем не общаясь, кроме профессора и облеченного доверием Каспара. Герр Фрёликер был очень осторожен, не спешил, тщательно изучал эффект каждого нового эксперимента, переходя к следующему, только если был уверен в результатах предыдущего. Он продвигался к цели постепенно, шаг за шагом, и всегда имел путь для отступления. Именно поэтому я чувствовал себя в полной безопасности и выполнял все его требования.

Под действием специальных препаратов, которые для очищения и обесцвечивания моего тела использовал профессор, я стал сначала бледным, затем сильно побелел и в конечном итоге превратился в альбиноса, однако на моем здоровье это никак не сказалось. Кожа у меня приобрела сходство с мрамором, а волосы и борода выглядели как стекловолокно. Фрёликер остался доволен этими результатами, и опыты были на время прекращены. А мне профессор вернул мой нормальный вид.

В следующей серии экспериментов он подвергал ткани моего тела более мощному воздействию химических веществ. Я стал уже не просто обесцвеченным, а почти прозрачным, как фарфоровая статуэтка. Тогда он снова сделал паузу, дав мне возможность побыть в моем естественном облике и разрешив временно покинуть лабораторию. Через два месяца моя прозрачность усилилась. Представьте морскую медузу, с трудом различимую в воде. Я сделался почти таким же, только средой моего обитания была не вода, а воздух. Принося мне еду, Каспар уже с трудом мог найти меня в комнате – вот насколько прозрачным я стал. Во время моего добровольного заточения лишь Каспару разрешалось навещать меня, но я был окружен его заботой и ни в чем не нуждался.

– А как же ваша одежда? – прервал я рассказ Флэка. – На фоне прозрачного тела она ведь должна была сразу бросаться в глаза.

– Ах, нет, – ответил Флэк. – Одежда, которая разгуливает по лаборатории сама по себе, – зрелище столь гротескное, что даже сдержанный профессор не мог его выносить без смеха. Чтобы сохранить серьезную рабочую атмосферу, он был вынужден применить свое изобретение и к мертвой органической материи, сделав невидимыми шерстяную ткань моего плаща, хлопок моей рубашки и кожу моей обуви. Так что я получил экипировку, которая служит мне и по сей день.

Именно в этот период, когда мы уже добились прозрачности тканей, но еще не достигли полной невидимости, я и познакомился с Пандорой Блисс.

В июле прошлого года, в перерыве между экспериментами, временно пребывая в своем естественном состоянии, я отправился в курортный Шварцвальд, чтобы восстановить силы и здоровье. В маленьком городке Санкт-Блазиен, впервые увидев Пандору, я был очарован ею. Они с отцом приехали с Рейнского водопада и направлялись дальше на север. Я последовал за ними.

В отеле «Штерн-Инн» я влюбился в Пандору, на вершине горы Фельдберг уже буквально боготворил ее, преодолевая Адский перевал, готов был отдать жизнь за одно лишь ласковое слово из ее уст. На гребне Хорнисгринде я умолял ее разрешить мне броситься с вершины в мрачные воды озера Муммельзее, чтобы доказать мою преданность.

Вы знаете Пандору, так что, думаю, нет нужды оправдываться за мою столь стремительно набравшую силу безумную страсть к этой леди. Пандора соблазняла меня, подшучивала надо мной, мы вместе смеялись, ездили, гуляли, бродили по глухим тропинкам в зеленом лесу, совершали такие головокружительные восхождения, что путь к вершинам превращался в одно восхитительное долгое объятие. Она разговаривала со мной о науке и о чувствах, выслушивала мои пылкие речи, полные энтузиазма и надежд, одергивала меня, остужала – иными словами, делала все, что заблагорассудится, пока ее безразличный к подобным материям отец убивал время, сидя в кафе отеля за чашечкой кофе и просматривая финансовые колонки свежих нью-йоркских газет. Но любила ли она меня, я и по сей день не знаю.

Когда Пандора рассказала отцу, чем я занимаюсь и какие у меня перспективы, он тут же пресек нашу короткую идиллию. Думаю, он счел меня то ли профессиональным обманщиком, то ли лекарем-шарлатаном. Напрасно я уверял его, что стану известным и, вероятно, богатым. «Когда станете известным и богатым, – заметил он с усмешкой, – буду рад видеть вас в моем офисе на Брод-стрит», – и увез Пандору в Париж. А я вернулся во Фрайбург.

Спустя несколько недель я стоял в лаборатории Фрёликера, освещенный полуденным августовским солнцем, и четыре человека с расстояния вытянутой руки меня не видели. Каспар за моей спиной мыл лабораторные сосуды. Фрёликер с гордой улыбкой на лице пристально всматривался в пустоту, где, как он знал, должен был находиться я. Два профессора, коллеги Фрёликера, приглашенные под пустячным предлогом, обсуждали какую-то тривиальную проблему, едва не задевая меня локтями. Они были так близко, что могли слышать биение моего сердца. Перед уходом один из них спросил: «Кстати, герр профессор, ваш ассистент, герр Флэк, уже вернулся из отпуска?» Испытание увенчалось безоговорочным успехом.