Амурский плацдарм Ерофея Хабарова

Обратный путь занял примерно столько же времени, сколько и дорога на ярмарку. Однако на этот раз Аглая часто не могла заснуть, вспоминая увиденное у стен Кумарского острога. Перед её глазами в бесконечной круговерти мелькали почему-то врезавшиеся в память лица туземных князьков и лихих казаков, галантного мушкетёра со странным именем Ганс, а также улыбающийся отец с серебром в кожаном кошельке…

Вот уже отец с дочерью выехали к речке Бире, быстро нёсшей свои хрустально чистые воды к руслу широкого Биджана. Ещё немного, и они увидят крышу родного дома…

– Ой, что это, батя? – первой заметила Аглая столб дыма над крышей своей избы. – Неужто пожар у нас случился?

Ничего не сказав, Ферапонт лишь пришпорил своего жеребца, вырвавшись вперёд. Чувствуя, как ветви деревьев хлещут её по лицу, отважная наездница понеслась вслед за ним. Вот уже они оставили за спиной лесную чащу, на свою беду оказавшись дома слишком рано и одновременно слишком поздно.

Было слишком поздно, чтобы спасти убитую дючерами Евдокию, и слишком рано, чтобы успеть спастись самим. Увидев любимую жену, лежавшую на траве с окровавленной головой, Ферапонт рванул саблю из ножен, и ринулся на десяток налётчиков.

Стоя вокруг избы, те не ожидали столь лихого наезда, и потому он успел зарубить трёх разбойников. Однако остальные взялись за луки, и вскоре отец Аглаи стал напоминать утыканного иглами ежа. Выронив оружие, он бездыханным сполз по крупу своего коня на землю.

– Получайте, аспиды! – крикнула девушка, выхватывая из-за спины лук и стрелы. – Это вам за маму, а это – за отца!

Её меткими выстрелами были повержены уже двое врагов, когда кто-то вдруг сильно ударил амазонку сзади по голове. Падая навзничь, Аглая ещё успела мутнеющими глазами увидеть высокого воина на чёрном жеребце, что есть силы огревшего её тупой стороной сабли.

– Не убивай девчонку, Лавкай! – кто-то громко крикнул по-дючерски, отдавая приказание. – Она слишком хороша собой, чтобы стать с твоей помощью кормом для ворон!

Глава VIII. Крадущийся тигр

Лантань, сын Убая, начинал свою военную карьеру при дворе императора Фулиня в качестве простого телохранителя. Тогда ему едва исполнилось четырнадцать, и этого скромного юношу ещё не знал никто из вельмож.

Теперь ему было тридцать, и за храбрость, а также хитрый ум и природную осторожность Лантаня прозвали «Крадущимся тигром». Его тело было в рубцах и шрамах, которые молодой воин получил в многочисленных боях и военных кампаниях.

Когда старый император умер и на престол взошёл его сын Сюанье, звезда удачи ярко воссияла на жизненном пути «Крадущегося тигра».

– Я назначаю тебя шивэй шоулином! – сказал ему новый правитель Поднебесной, взявший девиз «Канси». – Тебя очень ценил мой отец, и ты теперь будешь начальником императорских телохранителей! Отныне твой меч и твоя жизнь принадлежат мне!

В ответ Лантань, упав на колени, почтительно склонил голову и поцеловал полу одежды своего повелителя. Сюанье был очень молод, гораздо моложе командира своей стражи, но от его слов веяло холодом величия.

«Этот мальчик в императорской одежде пойдёт далеко! – подумал Лантань, не выдавая своих истинных мыслей. – Я же пойду вместе с ним! Тогда отблеск славы Канси непременно коснётся и меня, простого смертного!»

Первым военным предприятием, в котором он принял участие при этом императоре, стал поход в Хугуан против мятежника Мао Лу-шаня. В то время сын Убая уже получил звание «хуцзюнь цаньлина», командира полка гвардейского знамённого отряда.

– Он действительно не боится смерти! – так отзывался о нём в Пекине командир карательной армии Тухай. – Когда я был окружён неприятелем, Лантань со своими людьми спас мне жизнь! На моих глазах этот отважный воин зарубил семерых врагов! Под ним дважды убили коня, а его доспехи были пробиты многочисленными пулями и стрелами!

По прибытии в столицу Лантань получил множество наград и личную благодарность императора. На подаренном ему свитке высочайшею рукою были написаны крупно два иероглифа, означающие «верный государю и почтительный к родителям». Однако самой большой наградой храброму воину стала красавица Цзи Тянь, которую он привёз из этого славного похода.

– Она же дочь мятежника! – сказал ему тогда доверительно мандарин Сонготу, фаворит императора. – Немедленно отдали её от себя, а лучше всего прикажи убить! Ты рискуешь лишиться самого дорогого в мире – милости нашего повелителя!

– Если ты желаешь её смерти, убей и меня! – протянул Лантань коварному князю свой меч. – Она стала моим сердцем, но человеку не дано вырвать его и остаться в живых!

Поражённый этим поступком царедворец молча вернул оружие военачальнику. Однако он доложил о состоявшемся разговоре Сюанье, втайне надеясь на скорую расправу с несговорчивым воином.

– Он просто молодец! – неожиданно похвалил император твёрдость Лантаня. – И почему дочь должна отвечать за проступок своего отца? Достаточно уже того, что этот негодяй лишился головы! Лучше скажи, эта Цзи Тянь действительно так хороша, как рассказывают?

– Да, мой господин! – вынужден был на время признать своё поражение Сонготу. – Она прекрасна, как полная луна, её лицо ослепительно, как солнце!

Однако он затаил зло на Лантаня, скрывая его до поры до времени. Князь умел ждать и был в душе уверен, что это время рано или поздно наступит.

– Но почему ты не привёз мне голову Мао Лу-шаня? – задал Сюанье храброму генералу всего один вопрос. – Я верю, что он пал от твоей руки, но она украсила бы в Пекине самый высокий столб для казнённых преступников!

– Лу-шань был тяжело ранен и скрылся в своём дворце! – ответил тот, немного замявшись. – Мы сожгли его, и он стал для мятежника погребальным костром!

Лантань вскоре женился на своей пленнице, окончательно попав в плен её женских чар. Его чувства понял бы любой мужчина, потому что юной Цзи Тянь не было равных по красоте во всей китайской столице.

Кроме прекрасной внешности, небеса одарили эту женщину умением фехтовать, ездить верхом, острым умом и способностями ко многим наукам. Так Лантань неожиданно нашёл себе не только любимую жену и искусную любовницу, но и лучшего друга на всю жизнь.

– Только возвращайся живым! – молила она богов, когда её муж уходил на очередную войну. – Мне больше ничего не нужно, только бы он непременно вернулся живым!

Спустя два года после их свадьбы молодая женщина забеременела и в положенный срок должна была принести ребёнка. Она и Лантань с нетерпением ждали этого счастливого момента, чтобы вместе встретить первый крик их первенца.

Однако за неделю до планируемых родов военачальника в очередной раз внезапно вызвал император.

– Правитель города Баньчэня жалуется нам на набеги разбойников! – сказал он Лантаню, склонившего колени перед троном Канси. – Их имена Фэй Туй и Чжан Сы, как мне доложили. Месяц назад они захватили сборщика императорских налогов Ли Мэна и разграбили все собранные им деньги. Привези этих мятежников живыми в клетке, чтобы я мог выставить их напоказ, словно диких зверей. А если не получится, мне будет достаточно их голов!

Подняв голову, храбрый воин увидел лицо Сонготу, искажённое в злобной усмешке. Лантань сразу же понял, кто посоветовал молодому монарху направить его в этот поход именно сейчас. Ни один мускул не дрогнул на его лице в этот момент, но хитрый князь стал теперь для него смертельным врагом.

– Я сделаю это, о светлейший! – сказал Лантань, прикоснувшись губами к халату императора. – Кто, как не я, готов выполнить любое задание вашей светлости!

– Мне говорили, что твоя жена должна скоро родить! – неожиданно заметил Сюанье. – Как же мне одарить её и будущего ребёнка, если ты не вернёшься живым из этого трудного и дальнего похода?

Не показав даже тени недовольства или смятения после этих слов, воин быстро встал и поклонился.

– Я не буду ничего просить! – сказал он. – Я уверен, что ваше величество не оставит своей милостью семью того, кто навечно вверил ему свою жизнь и судьбу!

Глава IX. Соловки

Над соловецкой обителью величественно раздавался колокольный звон, наполняя сердца православных людей верой и искренней радостью. Среди тех, кто с упованием внимал ему, был и Исайка Воронин, недавний стрелецкий десятник.

«Господи, помилуй мя, грешного, – подумал он, перекрестившись двуперстно, по старому обычаю. – Спаси и сохрани!»

Родом Исайка был из захудалых дворянчиков, никогда не знавших собственной земли. Как и многие крестьяне, он родился в обычной чёрной избе, и не всегда на обеденном столе его родительского гнезда было что-либо, кроме каши да чёрствого хлеба.

В шестнадцать лет Воронин был записан в стрельцы и начал нести службу царскую. Как раз тогда началась очередная война со шведами да ляхами, в которой он и получил первое боевое крещение. При взятии крепости Динабруг в Ливонии сын боярский подхватил из рук убитого товарища полковое знамя и первый водрузил его на крепостную стену.

– Кто это есть таков? – спросил сам Алексей Михайлович, указывая на крохотную фигурку на бастионе с гордо реющим стягом. – Кто б ни был, наградить целковым и повысить по службе!

Так Исайка в свои неполные семнадцать получил первую награду от самого царя-батюшки, а также досрочный чин десятника. Через пять лет он был уже бывалым солдатом, которого уважали и ценили даже заморские офицеры.

Храбрый парень служил в стрелецких частях армии князя Ивана Хованского, выступившей в Литовский поход. Поначалу дела у них складывались весьма успешно, и сам коронный гетман Ян Сапега в одном из сражений едва не попал в плен к русским.

Тогда и началась чёрная полоса в жизни молодого воина. Повздорил он со своим сотником Данилой Горшковым, большим вором и мздоимцем. Два месяца тот не выплачивал стрельцам жалованье, полученное у полкового казначея. Сотник поступал так и раньше, бесстыдно прикарманивая деньги подчинённых, убитых в боях.

– Ты почто нам жалованье царское не выдаёшь? – при всех спросил у Горшкова десятник, привыкший резать в глаза правду-матку. – Вишь, обносились как, и есть нет чего. Али растратил уже денежку и ждёшь, пока мы костьми на войне поляжем?

– Много на себя берёшь, щенок! – прошипел ему в ответ Данила, схватившись за саблю. – А про то, что людей служивых на бунт подбиваешь, я доложу по команде! Висеть тебе на дыбе, помяни моё слово!

Их спор разрешило сражение под белорусским селом Полонкой в сотне вёрст от польской столицы. В разгар кровавой сечи, когда чаша победных весов уже склонялась на сторону русского воинства, с флангов их атаковали превосходящие силы ляхов.

На стрельцов во весь опор понеслась тяжёлая кавалерия, за нею следовали коронные гусары-гвардейцы со зловеще шелестящими крыльями за спинами.

– Беги, кто может! – дёрнулся из строя Горшков, ища на поясе мошну с ворованными деньгами. – Иначе, братцы, истопчут и изрубят нас аспиды окаянные!

Недолго думая, Исайка выхватил из-за пояса свой пистоль и застрелил на месте труса.

– Ставь пищали! – скомандовал он своим однополчанам. – Не дрейфь! Огонь по моей команде!

Дождавшись, пока поляки приблизились на дистанцию выстрела, Воронин махнул рукой. Прицельный залп выбил из сёдел почти всю первую шеренгу атаковавших их гусар, ранив или покалечив коней многих из уцелевших.

Схватив пики, стрельцы стали колоть придавленных лошадиными крупами врагов. Устрашённые решительным отпором, ляхи отхлынули назад, предоставив дело своей артиллерии.

– Придётся отходить, братцы! – крикнул Исайка, когда польские ядра стали превращать в кровавое месиво целые ряды стрельцов. – Иначе всех нас здесь бесславно положат!

Они отступили организованно, под развевающимися знамёнами, вынося с собой раненых и воинскую кассу. Как только стрельцы соединились с частями Хованского, десятник вскрыл денежный ящик и раздал жалованье своим товарищам.

Проведя в тяжёлых думах всю ночь, наутро Воронин дезертировал из своего полка. Он прекрасно понимал, что за убийство начальника во время боевых действий, а также самовольное вскрытие кассы его не погладят по головке.

«В Соловецкую обитель подамся! – решил десятник, сбрасывая военное платье. – Там, сказывают, святые отцы беглых властям не выдают! Да и поднадоела мне жизнь военная, хочу немного в покое пожить! Понравится, так вообще монахом стану!»

Наскоро натянув припасённую заранее литовскую одежонку, он ещё до рассвета покинул боевые порядки русской армии. У Исайки было очень мало шансов добраться до Соловков живым и невредимым, однако он всё-таки решил рискнуть. Недавний стрелец ещё не знал, что отправляется из огня да в полымя…

В монастыре Воронина приняли хорошо, не расспрашивая толком о причинах бегства.

– Видать, надоела тебе мирская жизнь, – сказал ему здешний настоятель архимандрит Никанор. – Поживи у нас сколь хочешь! Тока тута каждый из нас трудится, аки пчела, бездельников и тунеядцов не жалуем!

– Работы я не боюсь! Чай не сложнее будет, чем служба стрелецкая, да и животом своим рисковать не нужно!

Однако тут Исайка попал, что называется, пальцем в небо. С тех пор как монахи соловецкие отказались принимать новые служебные книги, решив сохранить древние богослужебные чины, ополчилась на них рать государева.

Монастырь Соловецкий был настоящей крепостью при сотне орудий, в нём было собрано немало съестных припасов. Его толстенные стены, глубокий ров и десяток крепких башен с узкими бойницами невольно вселяли уважение в сердце даже самого закоренелого грешника…

К тому же большинство из вновь прибывших в обитель мирских людишек, да и многие из монастырской братии были к военному делу привычными. Потому при случае нашлось бы в Соловках кому из оружий стрелять да пищали с саблями в руках держать.

Случай наступил, когда к стенам обители подступил по царскому приказу стряпчий Игнатий Волохов с двумя сотнями стрельцов.

– Открывайте ворота, монахи! – зычно крикнул он, гарцуя на горячем коне. – Не то силой возьмём, и тогда никому не поздоровится!

В ответ ему с высоты раздался дружный хохот караульных, денно и нощно нёсших службу на крепостных укреплениях.

– Чтой-то людишек у тебя маловато! – издевательски заметил один из них, сплюнув прямо под ноги стряпчему. – Гляди-кось, придётся по два на каждую нашу пушку!

Ни с чем убрался из Кемской волости и Волохов, и сменивший его воевода Иевлев… Вполне возможно, что они вовсе и не хотели получить поганую «славу» завоевания монашеской обители.

Однако их сменил новый воевода, который никогда не отличался богобоязненным нравом. Это был лютый сердцем дворянский сын Иван Мещеринов, которому сам царь приказал «воровство и мятеж» на Соловках истребить любым образом.

– Сдавайтесь, пока не поздно! – прислал он свой ультиматум настоятелю Никанору. – Если возьму монастырь штурмом, пощады не ждите! Старообрядчество церковным собором анафеме предано, потому я дело богоугодное творю!

– Творишь ты беззаконие! – ответил ему архимандрит. – У нас вера истинная, а ещё люди отважные, высокие стены, голландские пушки, к ним ядра и порох!

Недолго думая, Мещеринов бросил своих солдат на штурм, который закончился большой кровью. Вместе с другими мирянами и монахами на соловецких бастионах бесстрашно сражался и Исайка Воронин, назначенный настоятелем сотником.

«Думал ли я, что со своими придётся насмерть биться! – с горечью смотрел он в ров, в котором плавали мёртвые тела убитых стрельцов. – Это ли та благодать, к которой я стремился! Нет мне покоя даже в монашеской обители!»

Глава X. Даурское серебро

Ещё полсотни лет назад гилякам и гольдам, даурам и тунгусам, дючерам и солонам жилось на своих землях вольготно и радостно. Они охотились на пушного зверя, ловили рыбу в бесчисленных реках, добывали в бескрайних лесах оленей и косуль…

Всего вокруг в их краях было без счёта, и всем хватало на пропитание. Лишнее мясо и рыбу лесные люди высушивали и затем перемалывали в специальную муку. Она могла храниться очень долго и служить источником пищи в слишком холодную зиму.

Иногда какой-нибудь чересчур возвысившийся местный князёк шёл войной на соседа, однако это было не слишком часто. Лишь тогда горели в огнях пожаров лесные дома, погибали люди и сиротели малые дети.

«Теперь всё изменилось! – с горечью думал Аранж, охотник из племени тунгусов. – С запада нас теснят высокие люди с белым цветом кожи и большими глазами, с востока – люди с жёлтым цветом кожи и разрезом глаз, как у нас самих!»

Всем этим чужеземцам нужна была пушнина, самая большая драгоценность Даурии. Ещё они хотели захватить земли, на которых селили свои семьи и сооружали большие крепости.

– У нас никогда не было таких! – сказал Аранжу его младший брат Мани, указывая на свежесрубленную стену нового острога. – Большие заборы строят не для защиты от нас, это точно! Помяни моё слово, рано или поздно захватчики с востока и запада скрестят клинки своих сабель! И тогда очень плохо придётся нам, простым людям!

– Это ещё почему? – поинтересовался Аранж, не всегда понимавший брата с полуслова.

– Нам придётся выбирать, на чью сторону встать! А если мы сами не захотим выбирать, то нас заставят это сделать!

Их стойбище находилось на берегу большой реки, которую люди его племени звали Ергэне, или Ангара. Однажды Мани увидел, как по её быстрым водам в их сторону плывут большие лодки. Ветер развевал на них огромные куски материи, прикреплённые к длинным палкам.

«Вот это да! – подумал храбрый охотник. – Надо полагать, они могут идти без вёсел!»

Когда лодки пристали к берегу, с них сошли два десятка воинов в железных рубахах и шапках. Их странная одежда так ярко блестела на солнце, что слепила тунгусам глаза.

Это были высокие мужчины с белой кожей и большими глазами, которые с интересом осматривались по сторонам. С ними был тунгус по имени Топук из соседнего племени, который и привёл сюда нежданных гостей.

– К вам прибыли охотники Белого царя! – перевёл он людям, собравшимся на берегу, слова пришельцев. – Они пришли объявить, что ныне эти земли находятся под российской властью и покровительством! Теперь вы будете жить под высокой государевой рукой!

Ничего не поняв из этих слов, Мани и Аранжа лишь недоумённо взглянули друг на друга.

– А что это значит? – спросил самый старый мужчина из их рода. – Что это значит для нас, тунгусов?

Когда его слова толмач донёс до самого главного белого человека, тот громко рассмеялся. Похлопав по плечу седобородого старика, задавшего вопрос, он что-то стал объяснять, размахивая руками.

– Воевода говорит, что теперь вы будете платить ясак! – перевели тунгусам его слова. – Один раз в год к вам будут приезжать специальные люди, которым нужно будет отдавать шкурки соболей, бобров, лисиц и куниц!

– И сколько же нужно шкурок? – на всякий случай поинтересовался Аранж.

– По три шкурки с каждого человека! И это совсем немного, ведь за зиму хороший охотник порой добывает два десятка соболей! А за это вам будут давать хорошие подарки от Белого царя!

По команде старшего пришельцы разложили прямо на берегу чистую холстину. На неё они насыпали много бисера, положили посуду из блестящего металла, рыболовные крючки, железные наконечники для стрел, блестящие иглы и отрезы разных тканей.

– Это вам государевы подарки! – перевёл толмач. – А вы теперь должны собрать нам ясак!

Немного посовещавшись, старейшины племени решили не злить хорошо вооружённых незнакомцев. Тем более что в этом году охотники племени добыли очень много звериных шкурок. Поэтому спустя полчаса воины Белого царя уже деловито переносили в свой струг аккуратно связанные тюки пушнины.