Пятерка

— Боже ты мой, — буркнул Гого, принимая у Бенджи бутылку воды, вынутую из какой-то сумки. Открыл, глотнул, но никому не предложил этого облегчения в жару. — Да вся передача полностью рекламная. Ты как себя назвал? Кочевник? Когда будет у тебя на кабельном передача «Шоу Кочевника», будешь делать что хочешь. А пока мы в передаче «Шоу Феликса Гого», и тут я делаю что хочу. Кто будет косячить, или строить из себя дебила, или не оценит юмор, — он пожал плечами, — то дверь вон там. Можем прекратить прямо сейчас. — Он повернулся к Джорджу: — Прекращаем, Джордж? И я пошел автомобилями торговать, а то у меня дело стоит.

Операторы ждали, как повернется дело, и пока прожектора не переставляли. Джордж посмотрел на Гого, на Кочевника, опять на Гого, опустил голову.

— Никто не хочет прекращать.

Операторы продолжали ждать. Гого выпил с полбутылки. Потом закрыл ее, торжествуя победу в битве.

— О’кей, — объявил он, и операторы взялись за работу.

Кочевник перехватил взгляд Берк. Она слегка прищурилась, явно спрашивая: «Ты считаешь, что мы должны это проглотить?» Ему этого хотелось ничуть не больше, чем ей, но передача им нужна была. Пусть даже ее пустят слишком поздно, чтобы собрать публику на «Коммон-Граундс», но и она, и ее субботний повтор приведут людей в «Кертен-клаб» на субботний концерт в Далласе.

— Хотите говорить о своем ролике? — спросил Гого. — Или о своем турне?

— Турне, — ответил Кочевник, быстро переглянувшись с группой.

— Мне все равно. Ролик ваш наберет популярности примерно на уровне сандвича с кактусом под каловым соусом. Но это мое мнение. Ладно, теперь все встали перед флагом.

Группа выстроилась (как манекены, выставленные для продажи уцененной версии патриотизма, подумал Кочевник), включились прожектора, засветились камеры, прошел обратный отсчет, и Феликс Гого вышел на нужную дорожку, говоря о концерте в «Кертен-клаб» в далласском округе Дип Эллум. Начало в восемь тридцать, другие гвозди программы — «Naugahydes», «Critters», Джина Фейн и «Mudstaynes». Гого спросил Майка про его татуировки, и Майк рассказал историю из своей жизни. Гого спросил Ариэль, давно ли она стала музыкантом, и она сказала, что не помнит времени, когда не слышала бы какой-то музыки и не хотела бы ее записать. У Терри Гого спросил, какую песню он больше всего любит из созданных «The Five», и Терри ответил, что вопрос трудный, но все же две любимых есть, хотя и сильно друг от друга отличаются: скользкая «Эта песня — змея» и жесткая, угловатая «Отчаяние некрасиво», которую иногда группа исполняет на бис. Гого был мухой, порхающей с места на место: чувствуешь, как зачесалось, но от ладони увернется.

Потом Гого обратился прямо к Кочевнику:

— Вы вместе уже три года? Верно? Как получилось, что у вас нет контракта на запись?

Вопрос прозвучал искренне и с неподдельным интересом, но Кочевник понял, что это она и есть — писькомерка, и Гого только что сдернул с него джинсы, показывая всем жалкого сморщенного червячка.

За отведенное время Кочевник не мог бы объяснить, что фирма «Дон Ки рекордз» в Нэшвилле всплыла кверху брюхом, не успев выпустить их первый диск. Не мог рассказать, что скользкий их представитель из «Электрик фюжн рекордз» в Лос-Анджелесе был пойман с женой спонсора в горячей ванне и потому вышибли не только его, но и выбранные им группы. Кочевник не мог объяснить в этот радостный момент, что музыкальный бизнес выжженная земля, а продажи дисков падают из года в год, и за право выживать группы борются концертами, от которых в лучшем случае наберется сотня долларов на раздел, но ведь Гого все это наверняка сам знает, и то, что будет правдой для акул этого бизнеса, прозвучит для платящей публики как «зелен виноград». В любом случае, подумал Кочевник, отчаяние некрасиво.

Он нацепил небрежную улыбку. Пожалуй, ему никогда ничего не было так трудно, как это, настолько оно казалось омерзительно, гнилостно-фальшиво, и сказал он в ответ:

— Мы над этим работаем.

Многие и многие так говорили, уходя с потоком по трубам.

— Ну, удачи вам! — бросил Гого и снова обратился к Терри: — Куда вы после Далласа?

— Будем в пятницу вечером в «Спинхаусе» в Эль-Пасо, двадцать пятого числа. Потом мы…

— Так что ваши фаны могут вас найти в сети? — перебил Гого.

— Ну… да. И у нас еще на MySpace есть страница.

— Ну и отлично. Теперь большое вам спасибо от Гого, что были с нами сегодня, и я знаю, что впереди вас ждут великие успехи. — Он осклабился прямо в объектив Бенджи. — Кстати, о великом: нет ничего более великого, чем наше специальное предложение на уик-энд. Нет ничего проще, чем прийти к «Феликс Гого Тойота» пешком и уехать на своей машине. Вот прямо сейчас!

Он наставил палец в объектив и сложил губы трубочкой, будто пытаясь поцеловать своего покупателя — точнее, его кошелек.

— Снято, — сказал Гектор.

Лампы камер отключились. Гого снова промокнул лицо платком.

— Закончили, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Сегодня отредактируем. Вечером включите, посмотрите, как вам понравится.

— Мы сегодня вечером работаем, — напомнил ему Кочевник.

— Ловите утром повтор, чего хотите делайте. Мне пофиг.

Техники разбирали аппаратуру. Ариэль, Берк и Майк вышли сразу, как погасли камеры. Гого пошел на выход, вслед за ним Джордж, Терри и Кочевник. Снаружи, на парковке, было лишь на пару градусов прохладнее, чем в душном помещении, но зато здесь хоть ветерком веяло. Гого, разговаривая по телефону, уже стоял возле своего «лендкрузера». Интервью закончено, услуга Роджеру Честеру оказана, и чего тут еще?

— Спасибо, — сказал Джордж, обходя вокруг, чтобы сесть в «Жестянку», но Гого заткнул свободное ухо пальцем и весь ушел в разговор.

— Давно я так не веселилась, — сказала Берк, обращаясь к Ариэль и залезая на сиденье. — С последнего раза — как ботинки себе облевала.

— Ты у меня пробуждаешь аппетит, — сказал Майк. — Кто-нибудь хочет гамбургер? Мы тут на дороге «Макдоналдс» видели.

Кочевник собирался уже сесть, как Гого закрыл телефон и сказал:

— Эй, ты! Кочевник! Подойди на минуточку.

Первым импульсом было показать ему, что он, Кочевник, и правда может быть средним пальцем, и даже два раза, но он сделал несколько шагов в ту сторону, где стоял Гого рядом со своей машиной. Черная ковбойская шляпа набекрень. И Гого смотрел настороженно, как зверь на зверя.

— В материалах от Роджера говорится, что ту песню ты написал, — сказал Гого. — Ты и девушка.

— Песню для ролика?

— Ага. Антиамериканская и антивоенная чушь.

Ну вот оно, подумал Кочевник и приготовился к спору.

— Я не считаю ее антиамериканской.

Гого посмотрел себе под ноги, толкнул камешек носком кроссовки.

— Не считаешь? Ты думаешь, она что-то говорит благородное? Что-то стоящее? Типа политическое заявление?

— Это всего лишь песня.

— Давай я тебе вот что скажу. — Гого уставился Кочевнику в глаза, и что-то в выражении его лица было и злое, и как-то странно отцовское. — На моих глазах возникали и исчезали группы. Гениев, трубящих о своей гениальности, дюжинами видал. И все они были в чем-то талантливы, не спорю, но талант — дело десятое. Понимаешь, талант — он, блин, дело двадцать пятое по сравнению с честолюбием, а оно по важности начисто уступает личности. Так что дам я тебе бесплатный совет, а? Не лезь ты в это дерьмо, в политику. Не мути чужое питье. Ты — развлекатель? Вот и развлекай. Я делал пару лет назад интервью с «Камнем» — помнишь, когда он был борцом? Девиз у него был — «Помни свою роль». Вот это я тебе и говорю: помни свою роль — и докуда-нибудь и доберешься.

— Докуда, например?

— Не до выгребной ямы, куда попадает девяносто девять процентов вас всех. Послушай, у тебя отличный голос и классный вид. Ты мне нравишься. Я только вот что говорю: сейчас черные рулят в музыке, потому что песни у них — про секс и про веселье. Ребята поют про блестки с мишурой и про найти свежую девку, а девицы — про блестки с мишурой и про отрезать яйца тем ребятам, что их затрахали. Понимаешь? — Гого ждал, чтобы его мысль дошла. — Белые музыканты поют про экзистенциальный страх, про жестокий мир и про то, что ничего нет хорошего. Под такой ритм кто танцевать будет, а? Вот и ты полез, блин, в политические. А я тебе, добра желая, говорю: не ходи в ту сторону.

— Может, у меня нет выбора.

— Почему? Потому что ты вот такой артист? Служитель искусства? Потому что ты должен научить мир петь? А, понял. — Он придвинулся лицом к Кочевнику, и тот ощутил исходящий от Гого жар. — Выбор есть у каждого. И если у тебя есть хоть капля мозгов, ты будешь помнить свою роль. Comprende?[7]

Несколько секунд Кочевник молчал, ощущая жар уже изнутри.

— Пойду я лучше, — сказал он.

— Еще один бесплатный совет, — сказал ему Гого. — Лесбу выгони.

Кочевник повернулся спиной и пошел к «Жестянке», где его ждала его семья.

Глава четвертая

«Макдоналдс», о котором говорил Майк, находился в двух милях обратного пути по Ист-Лейк-Шор в сторону Уэйко. Он стоял рядом с заправочной станцией, но было у него и окно для обслуживания автомобилистов. Джордж сделал заказ: два чизбургера, кола и двойные чипсы для Майка, бургер и кола для Кочевника и для себя то же самое. Остальные ничего не захотели. После интервью разговоров почти не было. Фальшиво гудел кондиционер, солнце немилосердно палило капот и ветровое стекло, небо сделалось белесым от жары, и все было в этом мире не так, как надо.

Пока ждали заказа у окошка, Берк глотнула из бутылки тепловатой воды.

— Вот наверняка он нас перепохабит. Ручаюсь, когда посмотрим этот сегмент, себя не узнаем.

— А я не хочу его смотреть, — сказала Ариэль, сдирая с ногтей серебристый лак.

— Нормально будет, — заверил Джордж. — Не перепохабит он нас. Это же одолжение Роджеру, помните?

Как будто он настолько близок с Роджером Честером, чтобы по имени его называть.

— Достали меня грубые механические человеки, — сказал Терри, морщась на далекое поле, где скот тщетно искал тени. — Миром правят они.

— Да, но другого мира у нас нет. — Майк ждал появления пакета с бургерами. — Приходится жить, в каком есть, брат.

Кочевник снова надел темные очки. Он ничего не сказал. У него было такое ощущение, что он выгорел, энергию высосала жара, а еще и полдень толком не наступил. Перед тем как ехать на «Коммон-Граундз», надо было заселиться в «Мотель-6» в Южном Уэйко. Два номера, по три койки, каждый по сорок долларов. Если сегодня не продать достаточно футболок и дисков, то они уже будут отставать от графика.

Принесли еду. Джордж ее раздал и двинулся дальше, сворачивая направо на Ист-Лейк-Шор. Кочевник рассеянно поставил колу на сиденье между ногами и начал разворачивать бургер.

— Так о чем он с тобой говорил? — спросил Джордж.

— Ни о чем.

— Ну все-таки — о чем-то?

— Я так понял, что он предупреждал меня. В смысле — нас.

— Да? О чем? — спросил Терри.

Кочевник откусил кусок сандвича.

— Насчет помнить свою…

Он собирался сказать «роль», но как раз проглотил кусок и ощутил под мясом вкус плавленого сыра, и учуял его запах, и посмотрел на сандвич, и там действительно был сыр, желтый и тягучий. Кочевник понял, что кассир на раздаче перепутал заказ, потому что бургер был завернут не в желтую бумагу, а в белую. И сыр уже ушел вниз, его уже не выплюнуть, и хотя Кочевник знал, что один кусок сыра не завалит его наглухо, все равно горло будет чесаться и одной проблемой больше, и он заорал:

— Блин!

Удивленный Джордж ударил по тормозам. Кочевник схватил банку с колой, случайно сбил пластиковую крышку — и облил все сиденье.

— Какого черта? — спросил Джордж, сворачивая к обочине. — В чем дело?

— Твою мать! — заорал Кочевник, давя в кулаке этот гадский гамбургер. — Выпусти меня! Останови машину, выпусти!

— Остынь, брат! — сказал Майк с набитым ртом. — Чего ты?

— Выпусти! — повторил Кочевник почти на визге. Ощутил у себя на плече руку Ариэль, стряхнул ее и понял, будто глядя на себя во сне, что растрескивается, готов разлететься на куски, ослепнув от этого идиотского чизбургера, это еще не все, дело еще хуже, он сейчас взорвется и ударит кого-нибудь, и надо отсюда выбираться… ПРЯМО… БЛИН… СЕЙЧАС!

— О’кей, о’кей, о’кей!

Джордж свернул на грунтовую дорогу, ведущую в чащу сосен и кустарника. Не успел он остановиться, как Кочевник вылетел из двери, капая колой со штанов спереди и сзади, и закинул смятый бургер куда подальше с таким усилием, которое еще плечо припомнит ему завтра утром.

Комедия, подумал он. Комедия ошибок, больших и малых. Стоит мужик на грунтовой дороге в мокрых джинсах, прижав кулаки к бокам, топая ногами в пыль, с яростью в сердце, а драться ему совершенно не с кем. Это, должно быть, смешно и стоит настоящего смеха — во всех отношениях.

Только он не смеялся, и в следующую секунду на глазах горячо выступили слепящие слезы, и грудь затряслась от всхлипываний.

Прочь отсюда. Но непонятно — куда.

Куда угодно. Прочь.

— Джон! — окликнул его Джордж из фургона. — Приберем мы все, ерунда! Фигня все это.

Но Кочевник, который всю жизнь считал, что имя Джон Чарльз как-то его принижает, зашагал вдоль по дороге, будто и впрямь куда-то шел. На миг он снял очки, протер глаза. Какой способ испортить собственный имидж, подумал он. Здоровенный, грубый, крутой парень превращается в хнычущую писюху. Он знал, слышал, что «Жестянка» едет за ним, как приблудная дворняга, вымаливающая внимание. За трейлером тянулся в воздухе пыльный шлейф, небо над темными соснами было молочно-белым.

— Джон, брось! — сказал Джордж. — Ну его!

Кочевник не поднимал головы и продолжал идти. Место ему нужно, пространство. Место, куда забиться и подумать. Сердце болело. Он пытался ногой отбросить свою тень с дороги, чтобы не мешала. Без Джорджа и Терри группы больше не будет. Когда развалится центр — это только вопрос времени. «Помни свою роль», — подумал он.

Мои часы тикают, Джон. Да и твои тоже, если честно.

Джордж за спиной загудел клаксоном, но Кочевник не оглянулся.

Он шел своей дорогой, на которую нет карты. Прав был его отец — таков путь музыканта. Прав был его отец, еще в ту ночь десятого августа девяносто первого года, когда его застрелили рядом с клубом «Шенаниганз» в Луисвилле, штат Кентукки. Так что почийте в мире, Дин Чарльз и группа «Roadmen».

Помни свою роль.

«Кто бы мне сказал, в чем она, — подумал он. — Кто-нибудь, Бога ради. Пусть мне скажут, где мне место и куда я иду… Потому что я заблудился».

— Джон!

Голос вспугнул мысли. Он не слышал, как она вылезла из фургона, но Ариэль шла рядом с ним. Он отвернулся от нее и так и шел дальше.

— Нормально все, — сказала она ему и попыталась взять за руку.

— Ты не нужна мне, — ответил он и отвел руку.

Она заморгала, обиженная, задетая. По опыту она знала, что иногда надо перестрадать в одиночку, но все равно шла рядом с ним.

Зазвонил колокол.

Чистый звук, звон светлого металла. Не низкий печальный голос погребального колокола, но призыв.

Дорога вывела Кочевника и Ариэль из сосновой рощи, и перед ними открылось широкое поле, засаженное какими-то растениями ниже человеческого роста. Не конопляное поле, как подумал он сначала, — скорее ряды кустарников. А между кустарниками возникали люди, будто отвечая на призыв колокола. Все они были в шляпах, некоторые с сетками от насекомых, все в перчатках, у всех корзины. Ягодное поле, решил Кочевник. В корзинах — темные ягоды. Ежевика, похоже. Кое-где виднелись коричневые проплешины, но почти все поле процветало даже в этой безбожной печи.