Амаркорд. И плывет корабль

Учитель медленно вынимает изо рта сигарету, следя за тем, чтобы не стряхнуть пепел. И говорит вполголоса:

— Нет. В пятьдесят девятом.

Бобо с досадой ударяет кулаком по кафедре, отчего столбик пепла обламывается и падает. Учитель в отчаянии закрывает лицо руками. И, не в силах сдерживаться, начинает истерически кричать:

— Я с тобой с ума сойду! Ты меня доконаешь!

Урок родного языка.

Вонючка следит взглядом за мухой. Жердь чешет руку. Бочка расстегнул штаны и любуется тем, что там увидел.

Солнечный луч неожиданно освещает кафедру. Он падает из крайнего окна, чудом пробившись через заслоны высоких стен. Сквозь пляшущие в воздухе пылинки мы видим лицо учителя, он щурится от яркого света. Мы слышим его хриплый, простуженный голос и видим, как вылетающие изо рта брызги слюны сталкиваются с танцующими пылинками.

— «И она распустила свои шелковые косы на трепещущую грудь…» Ну, и так далее, и так далее.

Ребята за первой партой прикрывают лица носовыми платками, чтобы защититься от слюны декламирующего учителя.

Директор.

Лицо директора гимназии Зевса. Злющим взглядом сверлит он одного за другим сидящих в классе учеников. На физиономии у него застыла постоянная угроза. Так и кажется, что он все время твердит: «Все вы у меня в кулаке! Всех вас вижу насквозь!»

Наконец, достигнув максимума тишины и внимания, он начинает урок грозным, рокочущим басом, скандируя для внушительности каждое слово:

— Аль-бу-ин под-пи-сал мир!..

Урок закона божьего.

Дон Балоза ведет урок с закрытыми глазами. То и дело он обмахивается платком, который не выпускает из рук.

— Иисус представляет нам бога в виде отца. Бог — это отец всех людей. Но прежде всего он отец Иисуса. Иисус не присоединяется к всеобщему зову: «Отче наш!», а взывает: «Отец мой!»

Ученики слушают рассеянно, с отсутствующим видом. Мысли их витают где-то далеко.

Кто зевает, кто опустил голову на крышку парты. Слова дона Балозы повисают в воздухе:

— Иисус прежде всего сын божий. Он обладает таким же могуществом, как и его отец…

Бочка пытается дотянуться до сидящей впереди девочки. Вонючка и Жердь на цыпочках выходят из класса. Дон Балоза закругляется:

— А кроме того, существует еще дух святой, которого следует рассматривать в том же плане, что и отца и сына. Он, как и они, есть бог. Существует лишь один бог, но он в то же время и Иисус, и святой дух. Вот почему мы говорим, что бог триедин, то есть един в трех ипостасях…

Наконец священник открывает глаза и с удивлением видит, что класс опустел. На местах остались лишь две девочки.

Урок греческого языка.

Пискля с большим пафосом декламирует по-древнегречески стихотворение Архилоха. Он почти в экстазе.

— Эпта некрон гар пезонтон ус эмарпсамен позйн кейлиой фонэес эймен…[2]

Затем смотрит на Бобо и повторяет специально для него особенно труднопроизносимое слово:

— Эмарпсамен.

Бобо, весь напрягшись и вспотев от усердия и страха, пытается повторить:

— Эмарп…

Но язык не слушается, и с губ его срывается звук, не только неблагозвучный, но почти что непристойный.

Класс разражается смехом. Бобо оглядывается на товарищей и говорит с притворным раздражением:

— Не смейтесь, идиоты, у меня и так ничего не получается.

Затем вновь поворачивается к Пискле, который смотрит на него с добродушным и снисходительным видом. Учитель даже слегка растроган его упорным стремлением справиться с нелегкой задачей. Бобо просит:

— Пожалуйста, повторите еще раз…

— Эмарпсамен. Обрати внимание на положение губ и языка… Эмарпсамен…

Бобо собирается с силами и совершает новую попытку:

— Эмарп…

Но вновь язык его подводит, и с губ срывается негромкий звук, вызывающий в классе дикий хохот. Мальчишки хохочут неестественно, преувеличенно громко. Один даже катается по полу от смеха. А Бобо снова оборачивается и говорит:

— Ну перестаньте, прошу вас… вы же видите, как это трудно…

Пискля вновь повторяет трудное слово:

— Эмарпсамен, эмарпсамен… Попробуй и ты быстро произнести два-три раза подряд, без перерыва… Может быть, в первый раз ты и ошибешься, но потом поправишься… У тебя обязательно получится…

Бобо несколько секунд молчит, чтобы вновь получше сосредоточиться. Потом решительно приступает:

— Эмарпс…

Вместо двух последних звуков опять раздается нечто неприличное, но теперь уже куда отчетливее. Бобо пытается произнести хотя бы только «псамен», но всякий раз изо рта вырывается одно и то же.

Он издает эти звуки все быстрее и быстрее, упорно и нахально, прямо в лицо учителю, который наконец начинает подозревать, что над ним насмехаются. Лицо у него мрачнеет, и, чтобы избавиться от Бобо, он кричит:

— Иди на место! Садись!

Урок рисования.

Ученики по очереди зажимают пальцем нос. Учительница рисования смотрит на них, и на ее плоском, как камбала, лице отражается изумление. Бобо поднимает руку.

— Разрешите выйти! Вонючка воздух испортил!

Вонючка развалился на парте как свинья. Покраснев, он поднимает голову и, водя во все стороны своими косыми глазами, обиженно возражает:

— Ну что ты врешь!

Уборные.

Бобо шествует по длинному широкому коридору, куда выходят двери классов. Заходит в уборную. Глубоко и облегченно вздыхает, словно наконец нашел спокойный уголок. Из кабинок, отгороженных невысокими, не доходящими до потолка дверями, слышится тихое журчание воды.

Он подходит к окну, из которого виден бескрайний простор голубого неба. Смотрит вниз, во двор. В одном из окон замечает женщину, разбивающую над сковородкой яйцо. Доносятся голоса; люди свободно идут по улице — каждый, куда ему надо. Над низкими крышами в воздухе плывет запах моря. Бобо мечтательно говорит про себя: «Интересно, есть ли кто сейчас на берегу?»

4

Набережная и пляж совсем пусты. Там царит ничем не нарушаемая тишина. Все невесомо, неподвижно, словно застыло. Но вдруг нереальность этого пейзажа, напоминающего полотна художников метафизической школы[3], нарушает резкий грохот мотоцикла, мчащегося на бешеной скорости. По безлюдному молу как угорелый летит, пригнувшись за рулем и как бы слившись воедино со своей машиной, Черная Фигура. Душераздирающе визжат тормоза: мотоцикл останавливается в полуметре от края. Испуганно взлетают чайки. И хотя вокруг нет никого, кто мог бы ему поаплодировать, Черная Фигура все равно доволен.

Он разворачивает мотоцикл и несется в обратную сторону, выписывая немыслимые кренделя и временами едва не касаясь ограждающих мол слева цементных блоков. Чуть не врезавшись в стену, отделяющую мол от порта, он на полном ходу резко сворачивает на улочку, ведущую в город, и постепенно треск его мотоцикла затихает вдали.

В это время из-за дюн появляется Лисичка — та самая загадочная девушка, которую мы уже видели на празднике, когда жгли костры. Она бредет, глубоко погружая босые ступни в песок, и своим хрипловатым голосом зовет:

— Фуманчу! Фуманчу!

Она вертит во все стороны головой, пристально вглядываясь своими прозрачными, фосфоресцирующими глазами в простирающуюся перед ней холмистую песчаную пустыню.

Сделав еще несколько шагов, девушка вновь повторяет свой зов, видимо, она ищет кошку. Но ленивые жесты, неспешная походка говорят о том, что поиски кошки — всего лишь предлог бесцельно побродить по дюнам. На вершине нагретого солнцем песчаного холмика она наклоняется, чтобы снять вцепившуюся в ногу колючку.

С лесов строящегося неподалеку дома несколько каменщиков окликают девушку, машут ей. Лисичка на них и не глядит. Поднимается и не спеша уходит, продолжая звать свою кошку:

— Фуманчу! Фуманчу!

Со строительной площадки синьор Амедео наблюдает за рабочими, готовящими раствор цемента и загружающими его в бадью: ее на канатах спускают сверху два других строителя. Синьор Амедео закуривает сигару и идет дальше, пробираясь между штабелями кирпичей, деревянными балками, длинными железными рельсами.

В одном из узких проходов перед ним вдруг вырастает Лисичка: она глядит на него в упор, не скрывая своего волнения. Синьор Амедео кусает кончик сигары. Улыбается и с легким вздохом спрашивает:

— Ну, тебе чего?

Прислонившись спиной к штабелю кирпича, она отвечает:

— Я потеряла кошку.

Амедео глубоко затягивается сигарой, словно хочет скрыть лицо за облаком дыма.

— Тут ее нет. Ну же, будь умницей, уходи.

Лисичка искоса бросает на него взгляд. Поднимает колено, чтобы упереться ногой в кирпичи, а может, для того, чтобы немного повыше приоткрылась нога.

— Жарко… Вы не чувствуете, как потеплело?

Отец Бобо не отвечает. Лишь лениво машет рукой: уходи, мол. Лисичка медленно отделяется от кирпичей, плавно проскальзывает мимо Амедео, едва не коснувшись его, и скрывается за грудой балок, потом вновь показывается из-за Дюн и наконец уходит прочь. Отец Бобо провожает ее взглядом — он по-прежнему держит в зубах сигару, но затаил дыхание и не затягивается.

Потом он возвращается на площадку и поднимается по мосткам на самый верх, на плоскую крышу дома.

Каменщики, усевшись кто где, обедают; одни едят хлеб с луком, другие хлеб с тушеными овощами. Выдубленный солнцем, высушенный, как чернослив, рабочий говорит остальным:

— Мой отец клал кирпичи, мой дед клал кирпичи, я кладу кирпичи. Тысяча, десять тысяч, горы кирпичей. Черт возьми, сколько кирпичей! А своего дома у меня так и нет!

Остальные каменщики выражают свое одобрение этому крику души нечленораздельным, но достаточно красноречивым мычанием. Что может сказать на это отец Бобо — подрядчик, он же старший мастер?

— Совершенно верно. И я был таким же, как все вы, тоже ничего не умел, а потом постепенно, мало-помалу, дошел до старшего мастера… Ах дорогой мой, необходимо терпение… ничего не достичь вот так, с ходу, раз-два!.. Надо стараться, вкалывать… — И, повернувшись, начинает спускаться по крутым мосткам.

5

Нынче, как и каждый вечер, все жители городка вышли прогуляться по Главной улице, которая соединяет две городские площади — Луговую и Муниципальную.

Толпа идет двумя встречными потоками в обе стороны; все шествуют медленно, словно это крестный ход.

Кого тут только нет: мальчишки, девчонки, юноши, девушки, дамы и господа — проплывают, словно парад-алле на цирковой арене; десятки раз они раскланиваются друг с другом, останавливаются перед витринами магазинов и затем вновь продолжают путь по двое, вчетвером, изредка в одиночку…

Директор гимназии Зевс, который тоже, прихрамывая, бредет по Главной улице, сверлит Бобо и его приятелей исполненным угрозы взглядом полицейского.

И недаром: ребята, ни на шаг не отставая, следуют за Угощайтесь, величественно выступающей в сопровождении своих двух сестер. Мальчишки зачарованно и конфузливо наблюдают за мягким, плавным колыханием ее пышных бедер: их изящные движения напоминают ритмичную работу огромных паровозных колес и поршней, И, чтобы побороть обуревающее его волнение, Бобо сопровождает каждое из этих потрясающих движений глубоким выдохом, подражая пыхтенью паровоза. Угощайтесь сохраняет полнейшую невозмутимость. Встречные при ее появлении улыбаются и подмигивают; в этих взглядах можно прочесть приятные воспоминания и недвусмысленные намеки… Она тоже временами улыбается в ответ — лукаво и снисходительно. Сестры, гордые и довольные, греются в лучах ее славы.

Вдруг Бобо и его дружки застывают как вкопанные перед большим окном какой-то конторы. Через стекло виден заваленный бумагами письменный стол, а за ним сидит чиновник лет пятидесяти в двух парах очков: одна на носу, другая поднята на лоб. Мальчики рассматривают чиновника долго и неумолимо. Оторвавшись от документов, которые внимательно изучал, он тоже глядит на них. Без сомнения, мы — свидетели ежевечерней шутки. Это что-то вроде «гляделок»: кто выдержит дольше. Внезапно чиновник вскакивает и, изрыгая проклятия, кидается к двери, чтобы схватить одного из этих паршивцев. Но Бобо и его товарищи удирают, свернув в узкий переулок.

Запыхавшись, они вваливаются в лавку, где продают птиц, клетки, собачьи поводки, просо и все необходимое для домашней живности. Хозяйка лавки с опаской смотрит на ворвавшихся подростков. Бобо спрашивает:

— У вас имеются в продаже какаду?

— Нет-нет, какаду нет, — поспешно отвечает хозяйка.

Ее пронзительный голос срывается и дрожит, совсем как крик попугая. Мальчишки, расхохотавшись ей в лицо, выскакивают из лавки и вновь вливаются в струящуюся по Главной улице людскую реку.

Шишка в высшей степени элегантен: на нем фашистская форма, в руке стек. Со всеми встречными женщинами, даже если они идут под ручку с мужьями, он здоровается коротким: «Привет!» С Угощайтесь обменивается долгим, заговорщическим взглядом.

Угощайтесь с сестрами идет дальше. Она останавливается у кинотеатра «Молния» и изучает афиши. Рядом с ней вырастает владелец «Молнии», господин лет пятидесяти, с черными усиками, который глубоко убежден, что он — вылитый Рональд Колмен.

— Когда будет фильм с Гэри Купером? — спрашивает у него Угощайтесь.

— В воскресенье.

С удовлетворенным видом она продолжает прогулку.

Среди праздной толпы бредет в плаще из грубой ткани крестьянин — он оглушен и растерян, как выпущенный на арену бык.

Адвокат, по-прежнему держа руль своего велосипеда, указывает на мемориальную доску под одним из окон и произносит шепотом:

— Гарибальди! — Потом, сделав несколько шагов в людском водовороте, останавливается и созерцает палаццо графини Какарабос. Прикрыв рот ладонью, чтобы никто, кроме нас, его не услышал, он доверительно шепчет: Пятнадцатый век!

Затем указывает на каменный балкончик, прилепившийся сбоку к другому зданию, на углу узкого переулка. И с гордым видом улыбается, как бы подчеркивая огромную ценность этого редкостного архитектурного памятника. Двигается дальше, как всегда высоко подняв голову и не обращая никакого внимания на окружающих, но тотчас вновь останавливается. Прислонив к животу велосипед, он обеими руками описывает в воздухе дугу. И вполголоса поясняет нам:

— Двойное окно!

И впрямь под самой крышей мы видим старинное, диковинное окно с полукруглым верхом, разделенное посередине тонкой колонной.