Человек из очереди

И правильно, что погасил надежду, — дома никого не было. И когда перед ним замаячила глухая проблема ужина, он начал громко ругаться. Девки-заразы разбежались, а денежек нет. И он, Леша, не волшебник, чтоб простые бумажки превращались в дензнаки, и к тому же нет у него и станка для печатанья дензнаков. Ну, не заразы ли? Рубль-пять ведь остался, но это на самый пожарный случай.

До кросса оставалось полчаса, и Леша начал собираться. Достал старый хабэшный костюм — он был мят и грязен, но главное — мал. Да, но страдал Леша не из-за костюма и даже не от боязни провала на кроссе, страдал он от ненависти к своему телу. Ну, вот какой он тощий и хилый. Руки еще ничего, утренние накачки дают плоды — сносные бицы, но какие тощие и кривые ноги и какая цыплячья грудь с вдавлинкой посередке. И узкие покатые плечи. В школьной куртке это еще не так заметно, а в хабэшке — ну, стыдуха.

Да, тело свое он ненавидел. Главное — предательское оно, это тело. Духа, или желания, или воли — все равно как сказать — у Леши хватит не только чтоб быть первым, но и чтоб побить все рекорды, а тело непременно предаст — сорвется дыхание, не выдержит сердце, заплетутся ноги. Ну, не подлое ли тело? И за что его любить? Нет, только ненавидеть. И, конечно же, стыдиться его.

И разве он сам виноват? Ведь и зарядку делает, и днем иной раз отжимается, а оно все не наливается силой. Дайте ему жратвы хорошей, вот что ему дайте! Овощей и фруктов, а также мяса, сметаны и творогу от пуза, и оно не подведет, оно наберется силы.

Страдая и боясь позора, Леша вышел на улицу.

На проспекте его догнал Слава Кайдалов, самый сильный парень класса. На нем был спортивный костюм с непонятной надписью на груди, и молнии на кофте, и лампасы на штанах, и Слава был в настоящих — красное с синим — кроссовках. Слава был крепок, широкоплеч и на голову выше Леши, и Леша в своей хабэшке рядом со Славой казался цыпленком за рубль-пять, ощипанным и синеватым.

Слава Кайдалов (справка)

Да, крепкий и умный парень. Отец его геолог, с весны до осени в экспедициях, мать — детский врач. Силен в математике, что-то в прошлом году прихватил на городской олимпиаде. Много читает по астрономии и научной фантастике. Выписывает журнал по астрономии, у него несколько толстых тетрадей, и они забиты какими-то расчетами.

Да, друзья. Причем не Леша прибился к Славе (на это бы он не осмелился), а этой весной Слава взял Лешу под свое покровительство. Даже и не понять, что он нашел в Леше, а только иногда заходит за ним, и тогда они гуляют по городу.

— Сдохнем, а? — спросил Слава.

— Ой, сдохнем.

— Сильно не рвем. Первую половину раскачиваемся, а как увидим, что силы есть, тогда и прибавим.

Леша понимал, что это Слава дает ему совет, как бежать. Уж он-то будет первым. У него вон в детстве был второй разряд по фигурному катанию. И плавает хорошо — каждое лето ездит с матерью на Черное море. И на велике с весны до осени гоняет. Причем велик настоящий, спортивный.

— Хотел не пойти, — признался Леша, — да Макарыч грозил бабан влепить.

— Ничего, пробежим. Ты слышал, как Наташка отпрашивалась у Бориса?

— Нет.

— Я, говорит, не могу бежать, меня Андрон ударил чертежной доской по заднему месту. Борис говорит, тебе же надо бежать, а не сидеть. Но отпустил.

У входа в парк росли рябины, свесив спелые гроздья, солнце висело над старыми дубами и отражалось в пруду, видны были бегущие над оврагом фигурки, и от старта доносился возбужденный гвалт.

Толпа проглотила Лешу и Славу.

«А не нанимались!.. Здоровьишко учебой отравлено… Спокойно, сказал Котовский. На фиг пупок надрывать», — слышались голоса.

Макарыч, учитель физкультуры, вновь повторял задание. Над оврагом. Не сачковать и без разгильдяйства. Откуда выбежали, туда и прибежали. А кто сачканет, понимаешь, тот выше тройки в четверти не получит. Парням два километра. Десять минут — пятерка и так далее, понимаешь.

К Леше подошел Андрон.

— Тут, Ляпа, такая задача. Если б у тебя был сын, ну, круглый идиот, что бы ты сделал? — задумчиво спросил Андрон.

Леша, понимая, что от него ждут смешного ответа, сказал небрежно:

— Я бы его случайно уронил с балкона своего тридцать восьмого этажа.

— Ты, Ляпа, мужик свирепый. А твой отец — добрый человек, не сбросил тебя и не утопил.

Ну, понятно, взрыв надсадного смеха. Ясно, что Леша — не первая жертва Андрона, но ведь всем положено ржать, надрывая от надсада кишки, и все ржали. Леша, понятно, влился в общий смех и тоже ржал с надсадом и как бы с напряжением кишок.

Андрон бегло взглянул на Славу и вскользь заметил:

— У тебя, Кайдалов, нитка на самом интересном месте.

Слава — единственный в классе, у кого нет прозвища.

А вот так просто и скромно — Кайдалов.

Слава глянул туда, где у человека на брюках молния или пуговицы.

— У тебя там самое интересное место? — громко спросил Андрон.

Ну, опять взрыв смеха.

— Бэшки, пошли! — скомандовал Макарыч.

И они, парни седьмого «Б», выстроились у старых дубов, на линии между колышками, запрещающими въезд в парк.

Леша изготовился. Подражая Славе, он в наклоне чуть подался вперед — правая рука сзади, левая впереди.

А все стояли толпой, демонстрируя полное равнодушие к старту. Но по напряжению ли глаз, по излишнему ли равнодушию видно было, что кросса боятся все. Леша вдруг понял, что добежит до конца. Что б ни случилось, а он добежит.

— Вперед! — крикнул Макарыч.

Слава сразу рванул, бежал он легко и красиво, как настоящий спортсмен, выбрасывая бедро вперед, голова его была вскинута, спина пряма.

Все же чуть трусили. «Пацаны, не нанимались!.. Сегодня два, а завтра пять… Им бы только загнать детишек. Давайте кучей», — раздались голоса.

Леша некоторое время колебался — тянуться ли ему за Славой или остаться в толпе, где за себя не отвечаешь и будешь в середке.

Против своей воли он оторвался от лениво трусящей толпы и пошел вперед. Нет, Славу обгонять он не собирался, тот уже нырнул в овраг и бежал по старинному мостику, у водопада.

Это раззадорило толпу. Славе все заранее отдавали первое место, а вот Ляпа — дело новенькое. Да и жалко его, как бы в одиночестве не порвал себе кишочки. Потерпеть лидерство Леши они никак не могли, и толпа стала растягиваться, спайка кончилась, клей не стал держать, и Лешу разом приделали двое — Андрон и Витя Марусин (разумеется же, Маруся).

— Говорили — не рви гармошку! — крикнул Андрон.

Бежать было легко. И Леша понял почему: все, придя домой, налопались и потому шли тяжело, а Леше легко. Но тут возможен и другой счет, они на первой половине растрясут лишнее и тогда прибавят, ему же растрясывать нечего, и он скиснет.

Нет, не время его интересовало, не оценка, а только место. Надо быть в середке, и тут счет простой. В классе двадцать девять человек — тринадцать девочек, шестнадцать парней, двое больны — четырнадцать. Значит, он может пропустить еще троих, но это все.

На спуске к Нижнему пруду его приделал Кишка (в смысле тощий, так-то он Сережа Климов), и тогда Леша чуть нажал — он считал себя одной силы с Кишкой, и, подражая Славе, Леша поднимал бедро выше, а ногу не втыкал в землю пяткой, но опускал на носок.

Тяжело поднимался в гору, чувствовал, что дыхание сбивается, во рту сухо, и подумал, а на фиг надрываться, почувствовал за спиной тяжелое дыхание, бегло оглянулся — Февраль! — и этот туда же, подумал зло.

Февраль даже вышел вперед, и Леша, возможно, и смирился с таким положением, можно было сбавить скорость, но ноги неслись уже отдельно от сознания, Леша только послушно их переставлял.

Отчаянно хотелось пить — и боялся, что ноги не выдержат бега и он растянется прямо на дорожке, но вдруг стала видна толпа у финиша. Она, чуть качаясь, все приближалась и приближалась, и уже различались отдельные цветные пятна толпы, и слышны стали призывные крики, и даже разобрал громкое «Ляпа!», и он нажал из последних сил, да так, что достал Кишку и победно набежал на финиш.

Сразу остановился и скрючился, уткнувшись локтями в раскоряченные колени, и замер.

— Не стоять, не стоять. Походи! — заставлял Слава.

— Ну, ты, Ляпа, даешь! — это подошли девочки класса.

Среди них была и Наташка, красавица класса, в розовых бананчиках, длинные волосы схвачены в пучок, в ушах красивые висюльки.

— Думала, Ляпа, ты поляжешь смертью храбрых, — сказала она.

— Кого я вижу! — набрался смелости Леша — а после такого бега имеет право. — А мне сказали, что Андрон отбил тебе заднее место.

— Ой, Ляпочка, ой, наш чемпион, — вскинула голову Наташка.

— Уложился? — спросил Леша у Славы, имея в виду, конечно, себя.

— Да, под десять. Девять пятьдесят с копейками.

— А ты?

— Девять десять.

— Первый?

— Вон еще вэшки бегут.

Чего там, Леша был невероятно доволен собой. Еще бы, рассчитывал на седьмое место, а занял четвертое. Мог не дотянуть до финиша, но дотянул. И его поздравили девочки. Как он почти герой. И чувствовал себя Леша ну прямо-таки отлично.

Придя домой, он плюхнулся на койку, — а притомился, и ноги чуть дрожали. Хотел часок поспать, но когда вытянулся, и расслабился, и закрыл глаза, вдруг почувствовал зажегшуюся внутри искорку тепла. Тепло это росло и залило грудь и живот. Леша не мог разобрать, это тепло от голода или от любви к матери — оба чувства были для него привычны.

Нет, решил, все-таки это любовь к матери. Это уж больно нагло — в четыре часа заныть об ужине. Верно, все же любовь к матери. Хотя, может, и голод — бегал кросс, потратил много энергии, организм требует эту энергию возместить. Однако уговорил себя, что это все же любовь к матери, другого-то выхода не было, жратвы-то покуда нету. Отлично понимал, что удобнее, если это любовь к матери, и знал свой привычный ход — надо, чтоб появилась жалость к себе, а уж эта жалость легко и привычно перетекает в любовь к матери.

Вот это чувство Леша очень любил — вызвать жалость, а потом отчаянно, до захлеба любить мать. Но тут хитрость — он любил сам себя жалеть, когда его жалели другие — это он ненавидел, сразу на дыбы становился, мог и нахамить человеку. А сам себя — да это легче легкого.

Гадины, сказал привычно, разбежались кто куда, а жратвы не оставили. Это было слабо, потому что привычно. Галька, зараза, убежала к своему бобику-хоккеисту и трешку захоботила. Это уже было ничего. Ну где же справедливость, если в доме на двоих четыре рубля, то почему хапнула трешку, почему не поровну. Где справедливость?

Дальше было легче. Хапнула, потому что на брата ей наплевать. И тут нечему удивляться — и всем на него наплевать. Он никому на свете не нужен. Да и почему он должен быть кому-то нужен? Хилое тело. Некрасивое лицо — эти клейкие волосы, этот носюля вздернутый, словно его когда-то прихватили клещами, сперва сдавив, а потом потянув кверху, эти прыщи на левой щеке.

И вот тут все в нем заныло уже от настоящей обиды — да за что ж его никто не любит? Что в нем противного? Да, клейкие волосы, и прыщи на левой щеке, и хилое тело, но ведь не хулиган и при маме вполне послушный мальчик, не курит, не знает вкуса вина и даже пива, не дышит «Моментом», и ни разу за всю школу не болел (потому-то, вообще говоря, и учится сносно), не шляется в подвал четырнадцатого дома, не состоит на учете в детской комнате милиции.

И тогда его запеленало неясное такое томление, и это была жажда любви ко всем окружающим, и к лесу, и к домам, и ко всему вокруг, но это было и отчаянное желание, чтоб его тоже любили. Ну, пусть не так, как он, но хоть бы чуточку любили.

И где-то вдали, у затылочной шишки, ныло утешение, что нет, не всем на него наплевать, и он кому-нибудь нужен, и его хоть кто-то любит. И этим кем-то была его мать. И он молча, но страстно уговаривал ее прийти поскорее. Нет, не покормить, нет, только бы она была в этой квартире. И он молча клялся никогда ее не огорчать. Он еще нажмет и станет учиться лучше, и он всего на свете добьется, и он станет сильным и сумеет защитить ее, когда она постареет. Девки у тебя никудышные, от них на старости не будет помощи, но сын-то неплохой, и все говорят правду, да, сын неплохой, и он станет инженером или еще кем-нибудь, и ты будешь им гордиться, мама.

И ты посмотри, каково ему, ты посмотри, что носят его одноклассники, ты посмотри, какие у них маги и велики, чем же твой сын хуже? Но ему ничего не надо, только бы ты была сейчас здесь, мама.

Леше стало так жалко себя, что он готов был расплакаться, и тогда все же решил, что эта жалость от голода, и он поднялся с кровати, чтоб двинуться на кухню, но тут вспомнил, что ходить бесполезно.

Он бегло глянул в окно и замер, даже обалдел от картинки за окном. Сразу же за домами виден был лес, вернее, рыжие и желтые его вершины, и над лесом висело белое, до блеска начищенное солнце, и во всем был ничем не нарушаемый покой.

И это яркое солнце внезапно залило все не только вокруг, но и в душе Леши, и непонятным даже захлестом его охватила жажда счастья.

И он как бы продолжал давать прежние обещания, но теперь направлены они были не только к матери, но ко всем людям разом. О нет, он ничем не хуже других детей, и он непременно будет счастлив. Но и этого ему сейчас было мало. Порыв в душе был таков, что Леша даже клялся совершить в жизни, что-то важное, особое, и он ни в коем случае не профукает жизнь задарма, и он непременно еще покажет себя, и он казался себе всесильным и знал наверняка, что обязательно совершит что-то такое, от чего все люди станут счастливы. И только тогда станет счастлив и он. На меньшее Леша сейчас не соглашался. Этот его порыв был прерван долгим звонком. Уверенный, что мама услышала его и пришла, Леша бросился к двери, вынося радостную улыбку свершившегося ожидания.

Но у двери стояли три девки из Галькиного класса.

— Чего надо? — зло спросил Леша.

Уже понял, что Галька опять не ходила в школу и, значит, в самом деле болтается у своего бобика-хоккеиста — с хорошим-то одноклассницы не придут.

Да расфуфыренные какие. Да в каких джинсах, а одна, Верка Знуева, так в розовых бананах, и куртены у них какие, фу ты-ну ты.

— А Галочка дома? — издевательски пропела Верка Знуева.

— А проходите, гости дорогие, — тоже издевательски пропел Леша, — вас нам только и не хватало.

— Ты бы, Ляпа, не выстебывался, — строго сказала Верка. Они, видать, поняли, что Гали нет дома. — Мы не сами по себе, мы — комитет.

— А, пионэры приветствуют старших товарищей, — все издевался Леша.

Тут так: сам он на Гальку мог нападать сколько угодно, но перед посторонними всегда защитит.

— Так вот, она три дня школу мотает, юный пионэр Ляпа. И Кротова (их классный руководитель) сказала, что, если завтра она не придет, ее приведет инспектор детской комнаты.

— На мусоровозе, да? И вы сверху?

— Заманал ты своими шуточками, Ляпа. Ты, Ляпа, возбухатель. А Галочка твоя нахватала бабанов и смоталась. Еще и справку подделала. Будет так учиться, восьмой класс не кончит. Ее и в путягу не возьмут.

— Да уж у вас помощи не попросит, товарищ Спица.

Спицей Верку Знуеву звали за долгий рост и тощину.

Она вспыхнула, что порадовало Лешу, — он был моложе Гали на год и восемь месяцев, но считал себя ее защитником.

— А мамуля твоя, конечно, дома и трезвая? — спросила Верка.

— Нет, мамуля моя работает. И притом не ворует.

Тонкий, не правда ли, намек на Веркиного отца, директора обувного магазина?

На такой привычный подкол Верка сочла унизительным отвечать.

— Пойдемте, девочки. В квартиру заходить не будем. Чтоб не испачкаться.

— И сразу иди домой, Спица. И к зеркалу. И только тогда подави прыщи на лбу.

Верка замахнулась, но Леша успел захлопнуть дверь.