Книга Монеллы

Мадж оперлась рукою о дубовый винт. Непрерывное трение приятно щекотало ее кожу. Немного нагнувшись, она смотрела на ровное поле. Круглый холмик мельницы был похож на бритую голову. Вертящиеся крылья почти задевали низкую траву, их черные тени вечно гнались по ней взапуски и никогда не могли догнать друг друга. Столько ослов, видно, уж терлось спиною о стены, что из-за тонкой штукатурки просвечивали серые пятна камней. У подножья холмика тропинка, изрытая высохшими колеями, поворачивала к широкому пруду, по которому плавали красные листья.

— Мадж, мы уходим! — крикнул тот же голос.

— Отлично, скатертью дорога, — шепнула Мадж.

Маленькая дверь мельницы скрипнула. Мадж увидела дрожащие уши осла, который осторожно скреб своим копытом траву. На его седле лежал тяжелый мешок. Старый мельник и его мальчик погоняли осла. Они все спустились по выбитой дорожке. Мадж осталась одна, высунувши голову в слуховое окно.

Ее родители, найдя ее раз вечером лежащей ничком на кровати со ртом, полным угля и песка, обратились за советом к врачам. По мнению врачей, следовало послать Мадж в деревню и дать утомиться ее ногам, спине и рукам. Но с тех пор, как она была на мельнице, она с самого рассвета убегала под крышу, где она целыми часами занималась созерцанием вертящейся тени крыльев.

Вдруг она задрожала всем телом. Кто-то стукнул щеколдой у двери.

— Кто там? — спросила Мадж через квадратное отверстие.

Она услышала слабый старческий голос:

— Если б можно было попить немного: совсем горло пересохло.

Мадж посмотрела сквозь ступеньки лестницы. Это был старый деревенский нищий. У него в котомке был ломоть хлеба.

— У него есть хлеб, — подумала Мадж, — жаль, что он не голоден.

Она любила нищих, как жаб, слизней и кладбища, с примесью некоторого страха.

Она крикнула:

— Подождите минутку!

Потом она спустилась по лестнице, глядя вперед. Очутившись внизу, она сказала:

— Какой вы старый! И вам так хочется пить?

— Ох! да, моя добрая барышня, — сказал старик.

— Нищим хочется есть, — убежденно возразила Мадж. — А я люблю известь. Вот, смотрите.

Она отломила от стены кусок белой штукатурки и стала жевать. Потом она сказала:

— Все ушли. У меня нет стакана. Тут есть водокачка.

Она показала ему кривую рукоятку насоса. Старый нищий нагнулся. Пока, прильнув ртом к трубе, он с наслаждением вбирал в себя струю воды, Мадж тихонько вытащила из его котомки хлеб и впихнула в кучу муки.

Когда он повернулся к ней, глазки Мадж бегали во все стороны.

— Там, подальше, — сказала она, — есть большой пруд. Бедняки могут из него пить.

— Мы не скоты, — сказал старик.

— Нет, — возразила Мадж, — но вы несчастны. Если вы голодны, я украду немного муки и дам вам ее. Сегодня вечером с водой из пруда вы из нее сможете себе сделать тесто.

— Сырое тесто! — сказал нищий. — Мне дали хлеба. Покорно благодарю, барышня.

— А что бы вы сделали, если б у вас не было хлеба? Я, если б я была так стара, я утопилась бы. Утопленники, должно быть, очень счастливы. Они, должно быть, очень красивы. Мне очень вас жаль, бедняжка.

— Бог с тобой, добрая барышня, — сказал старик. — Я очень устал.

— И вы будете голодны сегодня вечером, — крикнула ему вдогонку Мадж, когда он спускался по склону холмика. — Не так ли, любезнейший, вы будете голодны? Надо будет скушать ваш хлеб. Надо будет его вымочить в пруде, если у вас плохие зубы. Пруд очень глубок.

Мадж долго прислушивалась к отзвуку его шагов, пока они не стихли совсем. Она тихонько вынула из муки хлеб и стала осматривать его. Это был простой деревенский черный хлеб; теперь он был покрыт белыми пятнами.

— Фи! — сказала она. — Если б я была бедной, я бы крала белые булки в больших, богатых булочных.

Когда мельник вернулся домой, Мадж лежала на спине головой в куче зерна. Она обеими руками прижимала к груди ломоть хлеба; выпучив глаза, надув щеки, выставив меж стиснутых зубов кончик фиолетового языка, она старалась изобразить, каким, по ее представлению, должен быть утопленник.

После ужина Мадж сказала:

— Хозяин, правда ль, что когда-то, давно, давно, на этой мельнице жил огромный великан, который делал себе хлеб из костей мертвецов?

Мельник ответил:

— Это сказки. Но под холмом есть каменные погреба, которые какое-то общество хотело у меня купить для раскопок. Вот еще! Я еще, пожалуй, стану для них ломать мельницу. Пускай они себе роются в старых могилах по своим городам. Там довольно этой гнили.

— Они должно быть, трещали, кости-то мертвецов, что? — сказала Мадж. — Громче, чем ваше зерно, хозяин! И великан делал из них хороший хлеб, очень хороший: и он его кушал — да, он его кушал.

Мальчик Жан пожал плечами. Кряхтенье мельницы стихло. Ветер больше не надувал крыльев. Два круглых каменных зверя перестали бороться. Один молча давил другого.

— Хозяин! — продолжала Мадж. — Жан мне когда-то сказал, что утопленников можно найти, взяв хлеб с живым серебром. Делают дырочку в корке и льют туда живое серебро. Хлеб бросают на воду и он останавливается как раз над тем местом, где лежит утопленник.

— Не знаю! — сказал мельник. — Впрочем, молодым барышням нечего этим заниматься. Что это еще за россказни, Жан!

— Мадмуазель Мадж сама меня спросила, — ответил мальчик.

— Я положу охотничьей дроби, — сказала Мадж. — Здесь нет живого серебра. Может быть, в пруду найдется утопленник.

Она подождала у дверей, пока стемнело, под передник она спрятала хлеб нищего, в кулачке зажала мелкую дробь.

Нищий должен был быть голоден. Он утопился в пруде. Она вытащит его тело и, как великан, сможет смолоть муку и вымесить тесто из костей мертвеца.

Разочарованная

У соединения этих двух каналов был высокий, черный шлюз; на зеленую стоячую воду падала хмурая тень его стен; ветер стучал ставнями хижины шлюзного надзирателя, сколоченной из смоленых досок, не скрашенной ни одним цветочком; через полуоткрытые двери виднелось худенькое, бледное личико девочки, с растрепанными волосами, в юбочке, тесно обтягивавшей ее ножки. На берегу канала колыхалась крапива; в воздухе роями летали крылатыя осенние семена и поднимались порою низкие клубы белой пыли. Хижина казалась пустой; полоса желтеющей травы терялась вдали; весь пейзаж наводил тоску.

Короткий день догорал. Послышалось пыхтение буксирного пароходика. Он показался за шлюзом; из обитой жестью дверцы лениво глядело лицо кочегара, испачканное углем; за ним по воде тянулась длинная цепь. Потом, покойно качаясь, шла широкая и плоская баржа темно-коричневого цвета; посередине ее стоял чистенький домик с круглыми, обожженными стеклами; красные и желтые вьюнки ползали вокруг окошек, а по обе стороны порога стояли деревянные корыта, наполненные землей, с ландышами, резедою и геранью.

Человек, полоскавший у борта баржи свою рубаху, сказал державшему багор:

— Мао, а не перекусить ли нам чего до шлюза?

— Идет, — ответил Мао.

Он отложил в сторону багор, перешагнул через груду свернутых кольцом канатов и уселся между цветочными ящиками. Товарищ хлопнул его по плечу, вошел в белый домик и принес сверток, обернутый в жирную бумагу, длинный хлеб и глиняную кружку. Ветер унес замасленную обертку на пучки ландышей. Мао схватил ее и бросил в сторону шлюза. Она полетела и упала к ногам девочки.

— Эй, там, наверху, хорошего аппетита, — крикнул другой. — А мы здесь, того, обедаем.

Он прибавил:

— Индеец, честь имею представиться, землячка. Можешь сказать ребятам, что мы проехали мимо.

— Не валяй дурака, Индеец, — сказал Мао. — Оставь в покое эту молодку. Мы его так называем на шаландах, мадмуазель, потому — у него кожа смуглая.

А тонкий, хилый голосок ответил:

— Куда вы плывете, баржа?

— Везем уголь на юг, — крикнул Индеец.

— Туда, где солнце? — сказал голосок.

— Столько его, что ажно выдубило кожу старичку, — ответил Мао.

А голосок снова, помолчав с минутку:

— Хотите меня взять с собою, баржа?

Мао перестал жевать свой хлеб. Индеец поставил свою кружку, хохоча.

— Вишь ее — «баржа»! — сказал Мао. — Мадмуазель Барженка! А твой шлюз? Посмотрим завтра утром. Папа не будет доволен.

— Рано, значит, стареются в этих местах? — спросил Индеец.

Голосок ничего больше не сказал, и худенькое, бледное личико исчезло в хижине.

Ночь сомкнула стены каналу. Зеленая вода поднялась в шлюзных воротах. В густом мраке виднелся лишь бледный огонек свечки за красно-белыми занавесками в домике на барже. Слышался мерный плеск воды о киль, и баржа подымалась, качаясь. Незадолго до рассвета скрипнули крюки, лязгнули цепи, шлюз открылся, и судно поплыло дальше за тяжело дышавшим пароходиком. Когда на круглых окошках заиграли отблески первых красных рассветных туч, баржа уже оставила позади себя эти угрюмые берега, где холодный ветер веет над крапивой.

Индейца и Мао разбудил нежный свирельный, щебечущий лепет и мелкое, частое постукивание в стекла.

— Эй, старик, воробьям холодно было эту ночь, — сказал Мао.

— Нет, — отозвался Индеец, — это воробка: малыш со шлюза. Честное слово — это она. Милашка!

Они не могли удержаться от улыбки. Девочка, облитая красным светом зари, говорила своим тоненьким, певучим голоском:

— Вы мне позволили прийти завтра утром. Теперь завтра утром. Я еду с вами в солнце.

— В солнце? — спросил Мао.

— Да, — продолжала крошка. — Я знаю. Там есть мушки зеленые и мушки голубые, которые светят ночью; там есть птички величиной с ноготок, они живут на цветочках; там виноград вьется вокруг деревьев; там есть хлеб на ветках и молоко в орехах и лягушки, которые лают, как большие собаки и еще… такие… что ходят в воде, че… чере… черешни — нет — зверьки, которые прячут голову под скорлупу. Их кладут на спину. Из них делают суп. Чере… черешни. Нет… я не знаю… помогите мне.

— Черт меня побери, если я знаю, — сказал Мао. — Может быть, черепахи?

— Да, да, — сказала девочка. — Чере… пахи.

— Ну, не все это, пожалуй, — сказал Мао. — А твой папа?

— Это папа меня научил.

— Нет, я не выдержу, — сказал Индеец. — Научил — чему?

— Всему, что я говорю: о мухах, что светят, о птичках и о че… черешнях. Знаете, папа был моряком раньше, чем открыл шлюз. Но папа стар. У нас всегда идет дождь. У нас растут только сорные травы. Вы не знаете? Я хотела сделать сад, чудный сад в нашем доме. Снаружи слишком большой ветер. Я бы сняла доски паркета в середине; насыпала бы туда хорошей земли, посадила бы травку, потом розы, потом красные цветочки, которые закрываются ночью, потом пустила бы прелестных птичек, соловушек, овсянок и коноплянок, чтоб они там болтали. Папа не позволил. Он сказал, что от этого испортится дом и будет сырость. Ну, так я не хотела сырости. Вот, я и пришла к вам, чтоб поехать с вами туда.

Баржа тихо плыла. На берегах канала вереницей убегали деревья. Шлюз был далеко. Вернуться не было возможности. Буксирный пароходик свистел впереди.

— Но ты ничего не увидишь, — сказал Мао. — Мы не идем в море. Никогда мы не найдем ни твоих мух, ни твоих птиц, ни твоих лягушек. Будет немножко больше солнца — вот и все. Правда, Индеец?

— Конечно, — сказал тот.

— Конечно? — повторила девочка. — Лгуны! Я уж знаю хорошо. Ступайте.

Индеец пожал плечами.

— Однако ж, не следует тебе помирать с голоду, — сказал он. — Иди кушать свой суп, Барженка.

И за ней осталось это имя. По каналам, зеленым и серым, холодным и теплым, она делила их общество в ожидании чудесных стран. Баржа прошла мимо бурых полей с нежными побегами; и тощие кусты начинали уже шелестеть своими листочками; и нивы зажелтели; и полевые маки вытягивали свои красные чашечки к тучам. Но Барженку не веселило лето. Усевшись между цветочными ящиками, в то время как Индеец или Мао работали багром, она думала о том, что ее обманули. Правда, солнце бросало свои веселые круги на пол сквозь маленькие обожженные стекла, правда, над водою кружились зимородки и ласточки, смешно отряхивавшие свой мокрый клюв, но она не видела ни птичек, живущих на цветах, ни винограда, вьющегося вокруг деревьев, ни больших орехов, налитых молоком, ни лягушек, похожих на собак.

Баржа пришла на юг. На берегу канала дома были покрыты листвой и цветами. Двери были увенчаны гирляндами томатов, а окна завешены нанизанным на нитки алым перцем.

— Вот и все, — сказал однажды Мао. — Скоро мы выгрузим уголь и поедем назад. Что, папа рад будет? А?

Барженка потупила головку.

А утром, когда судно еще было на шварту, они снова услышали мелкие удары в круглые стекла.

— Лгуны! — кричал тоненький голосок.

Индеец и Мао вышли из домика. Худенькое бледное личико повернулось к ним с берега; и Барженка, убегая вдаль, крикнула снова:

— Лгуны! Все вы лгуны!

Дикарка