Дорогой груз

До сих пор им везло — протоки очистились, лед ушел в главную реку.

— Эх! — поморщился Кеша и руль под его рукой скрипнул.

Широкое устье Нимды было прикрыто льдом. Его синяя броня вспухла буграми, покрылась трещинами. Мелкие глыбы уже отрывались от кромки, колыхались в волнах и вплывали в реку, как бы разведывая дорогу.

Илимка прошла, и Нимда осталась сзади, заряженная весенней силой, каждый момент готовая выстрелить ледяной лавиной. У Кеши прибавилось беспокойства, он чаще начал смотреть назад, за корму — не догоняют ли судно льды.

— Говорил — рано едем! — сказал он вскользь Мамурину.

Мамурин потер небритую щеку и досадливо плюнул.

— Пропадешь с твоим удальством!

— Какое мое удальство! — опечалился Кеша, — мое дело пушнину доставить.

Каждый новый изгиб реки будил их внимание и вызывал оживленные возгласы. Дети поднимали возню и бегали. Матери их останавливали, беспокойно смотрели на реку.

К вечеру Востряков, стоявший у руля, тревожно позвал:

— Кеша!

Кеша, гревшийся чаем, толкнул ногой дверку, глянул вперед и выплеснул чай из стакана. За крутым поворотом река была сплошь забита льдом.

Сворачивать было некуда — толстый вал торосистых льдин загораживал берега. Да и не так-то скоро можно было свернуть разогнавшееся судно.

Радист и Мамурин с шестами в руках бросились на нос. Мелкие льдины смягчили удар. С шипением и хрустом илимка разбросала их, ход ее сделался медленным, не спеша, она врезалась в гущу затора, вздрогнула и остановилась.

— Приехали! — заорал Павлушка.

Мать дала ему подзатыльник, одна из женщин заплакала.

— Якорь! — скомандовал Кеша. Он бегал по илимке, примечал каждый пустяк, а сощуренные глаза его блестели.

— Ничего. Рассосется затор и опять поедем!

Люди слушали успокаивающие слова, с надеждою и любовью смотрели на капитана.

— Как гуси за льдом поплывем! — подбадривал Кеша.

Мамурин понял значение минуты и тоже в тон поддержал:

— Это пустяки! Уж очень вы нетерпеливы, товарищи пассажиры. Доплывем... Полтораста километров осталось...

Быстрое движение илимки сменилось тоскливыми минутами покоя.

Кеша нашел занятие. Заставил убрать кормовую дверь, чтобы не мешала вытаскивать тюки с пушниной.

— Если что, — предупредил он Мамурина, — так сразу в несколько рук...

— Скажешь тогда, — согласился Мамурин и опасливо посмотрел на примолкших женщин.

Востряков сидел у печки, невесело бренчал на балалайке, а ребятишки хлопали перезябшими руками и подплясывали.

Вечером Кеша взглянул на часы, щелкнул серебряной крышкой и потянулся.

— Долго стоит затор. Не идет — упрямый. Ладно! Мы его переупрямим...

Надел шапку и пошел посмотреть на реку.

— Пойдем, Мамурин?

Темнело. Седой туман подымался от воды. Пламенный отблеск заката красил снега. Мамурин оглянулся за корму и ахнул.

— Берись за шесты! — во всю мочь крикнул Кеша.

Белое поле льда выплыло сзади и, заполнив реку, шло на илимку.

— Нимду прорвало! — растерялся Востряков. — Беда!

— Шест! — тряхнул его за плечо Кеша.

Все трое вооружились шестами — в штыки принимали атаку. Только бы не ударила льдина!

Сначала наплывавшие белые островки льдин задерживали и отпихивали. Но затем лед все плотнее и плотнее охватывал судно. Слышался скрип, шуршание и всплески. Илимку тряхнуло, канат натянулся и судно начало накреняться. С дребезгом посыпалась посуда, закричали женщины. Кеша пересек якорную веревку.

Все трещало кругом. От берега и до берега вся река заполнилась льдом и холодом.

Подошедшее поле спаялось с затором, нажим ослабел и шумы смолкли.

— Попались! — проговорил Кеша.

Илимку затерло посередине широкого пространства взъерошенного льда. Лодка исчезла.

— Пропали мы, Кешка! — сказал Мамурин, — за что хвататься?

— За самое дорогое! — ответил Кеша и спрыгнул за борт. Потопал пяткой, пощупал шестом.

— Плотно! Давай мне парня!

Обхватил рукой дрожавшего Павлушку и, пробуя каждый шаг, пошел к берегу.

В голове — обрывки мыслей — пропало все! Как ножом перерезало жизнь!

Кеша оглянулся. За ним гуськом осторожно вышагивали Мамурин и Востряков. Каждый нес на руках ребенка. Следом брели женщины.

Кеша чувствовал на шее теплую руку Павлушки и все забывалось от этой драгоценной теплоты.

Все ближе становился берег. Все ловчей и упруже делалась Кешина поступь. Вот последний прыжок и они на земле. Кеша спустил на гальку Павлушку и засмеялся...

Через минуту все были тут, на снежном берегу. А река словно дожидалась — заухал гул, впереди затрещало, льдины полезли одна на другую, распадаясь с звенящим хрустом, и ледяное поле тронулось.

Женщины вскрикнули в голос, Кеша закусил губу.

Илимка, качая мачтой, двинулась в путь. Но скоро остановилась. У мыса затор вздыбился горой, лед заворчал, запнулся и замер.

— Ну, — сказал тогда Кеша и оглянулся на спутников, — есть-то ведь нечего? Одеваться-то не во что? Надо доделывать до конца!

Итти за собой не просил. Взяв шест, он прыгнул опять на шершавый лед и, балансируя, побежал к илимке.

Мамурин насупился, покачал головой, но тоже пошел. Востряков заметался, оглянулся на женщин, сконфузился и сразбега прыгнул на лед, обгоняя Мамурина.

— Будь, что будет!

Нельзя было терять минуты. На илимке кинулись к провианту, только к провианту. Востряков схватил мешок сухарей и тут же заметил свой сундучок. Захотел отпереть его и вынуть песцовую шкурку, но взглянул на Кешу, на тюки с пушниной, покраснел, подцепил чайник и спрыгнул за борт.

Кеша ушел последним. Нагруженный одеждой, ружьем, топорами. И во-время. Лед уже начал гудеть и ломаться.

* * *

С берега Кеша в последний раз увидал покинутую илимку. Она шла между торосов — две ледяные горы по бокам. Потом осталась в виду одна палуба, а дальше и мачта спряталась за мысом.

Все! Пушнина исчезла...

Женщина испугалась блестящих кешиных глаз и сказала:

— Ничего! Зачтутся тебе ребячьи души...

— Некогда горевать! — ответил Кеша и взялся за топор.

Работал он без устали. Рубил с размаху пихту, устраивал из ветвей постели. Поставили балаган, развели костры, натаскали дров, лагерь был сделан.

Ребятам одно веселье. Строгость домашнего обихода распалась. И началась чудеснейшая игра в лесную жизнь.

Наконец, малышей уложили спать, укутали шубами.

Все сошлись у костра. Сквозь туманную дымку мерцали звезды, по свободной реке проплывали отставшие льдинки.

Мамурин попробовал утешить:

— Ты тут при чем? Заставили тебя плыть так рано...

Женщины поддержали хором:

— Мы все подтвердим!

Кеша не отвечал и упрямо смотрел в огонь. Востряков, робея, сказал:

— Провианту у нас маловато. На два дня...

Кеша тряхнул головой.

— Поплыву! Салид срублю и — вниз...

Мамурин одобрил.

— Пробуй. И... может быть, по дороге?

— Может быть! — вздохнул Кеша, — вдруг к берегу прибило?

* * *

Три сухие бревна, связанные прутьями, качались на волнах.

Когда солнечный блеск утомлял глаза, Кеша смотрел в глубину, в зеленую зыбь несущейся воды.

— Лишь бы доплыть! — твердил он, шестом направляя плот.

— Лишь бы доплыть!

Сам же глазами обшаривал берега.

А вдруг? Ведь бывает же счастье?

У черной скалы, среди груды камней, померещилась мачта. Кеша вскочил, сердце его забилось, дыхание перехватило и... эх! Сушина торчит на берегу.

Путь сокращался с каждым поворотом реки. Летело и время и километры. Недалеко селение и люди.

Тогда Кеша почувствовал страх.

Испугался не упреков, не наказания. Все это было слишком незначительно, чтобы искупить его вину. Вину капитана, утопившего ценность на сто тысяч золотых рублей!

Кеша никогда не видал золотого рубля. Он представлял его так — обычными деньгами пользуются люди, а золотыми расплачивается государство. Значит, это особые деньги, деньги всего народа, монета, принадлежащая не отдельному человеку, а всей нашей родине.

Вот их-то, эти священные суммы, он и погубил. Безмерна его вина и нет для нее равного наказания. Так велик проступок, что представить себе его Кеша не мог. Но люди укажут ему на его вину, развернут ее перед ним, как картину. Черную, убивающую картину. Как он — Кеша-капитан — взглянет им в глаза, что скажет?

Плот прошел мимо отмели близко-близко. Выскочить — и сразу будешь на берегу. А там тайга, никто не увидит. Плот шел дальше, а Кеша думал:

— Иду, иду, и никто на меня не смотрит. Горе останется за спиной. Не погонится за мной в лес. Буду итти, пока станет силы. А там — сяду в корнях, под пихту, и замерзну. К утру обязательно замерзну...

Впереди, омываемый пеной, показался камень. Вокруг бултыхались тяжелые волны. Кеша еле свернул и окрикнул себя:

— Чорт! Растяпа! Глядеть надо!

Угрожал сам себе.

— Ты... смотри! Ишь!

Вспомнил, зачем он плыл, вспомнил, как нес по льду Павлушку, и вздохнул глубоко и радостно.