Утро большого дня

— И мне она не нужна, и штольня, и бригада!

— Тебе нужна твоя мельница. Успокойся, мельницу отняли. Хоть ты и кокнул какого-то чудака!

Лицо бригадира дернулось, одутловатые щеки затряслись, он длинно выругался.

— Завизжал? — сказал Хвощ и щипнул свой подбритый ус. — Я вот мельницы не имел, так по-моему штольня — неплохо! Без прокислых людей, конечно!

К ним подошел Кунцов. Бригадир моментально выпятил грудь и скинул шапку. Лицо его выразило почтительность. Кунцов хотел было рассердиться.

— Свинья какая! — подумал он. — Я поставил его бригадиром, а он...

Но тут заметил лежавшего Хвоща и поперхнулся. Хвощ поднялся не торопясь, шевельнул голым пальцем из протоптанною ботинка и сказал с усмешечкой:

— Лично изволили обещать за ударную работу. Работешка сделана, а ботиночек нет. Как бы ускорить?

И подмигнул! Кунцов вскипел. Он действительно обещал Хвощу новые обутки. И забыл. А тут, пожалуйста, напоминание, да в такой еще форме!

— Всех вас надо отсюда погнать!

— Дело хозяйское! — ответил Хвощ и, без стеснения, сел.

Кунцов сделал вид, что не слышал и прошел в штрек. Здесь его лампа осветила черную нору под потолком. Она была накрест забита досками и плесень успела окутать дерево. Кунцов позабыл заключенных и долго стоял перед этим входом в беду, как он искренно называл четвертую лаву.

* * *

У Марины были длинные и пушистые ресницы. Из-за сетки ресниц она умела шаловливо косить глазами. Хороша была и в тревоге, когда бледная напряженность чеканила ее лицо. А когда широко открывала глаза, то уж радовалась на весь мир — так мною в глазах было восторга и смеха.

И не мало ребят, засмотревшись на девушку, после грустили весенней и казалось бы беспричинной грустью.

— Здравствуй, комиссия! — наутро сказал Фролов, увидев геологичку, подходившую к лаве. Они состояли в одной комсомольской ячейке.

— Петя, я очень волнуюсь. Никто еще не собрался?

Вдали показались лампочки.

— Петечка, дорогой, не оставляй меня одну с Кунцовым.

— А ну его к бесу, — проворчал Фролов.

— Эх! — вырвалось у Кунцова, когда Роговицкий отбил закрывавшую печку доски. Вход в четвертую лаву открылся.

Кунцову было очень не по себе. И ему льстила репутация смелого человека! А сейчас, перед этой девушкой предстояло унизиться, сделаться трусом или же доказать недоказуемое! Потому что внешним осмотром немыслимо было раскрыть угрозу этого места.

Подземелье было темно и сыро. От лампы блестела кромка угля и тянулась вверх наклонной стенкой. Вместо другой стены был мрак. В нем мерещились переплеты крепей и нависший каменный потолок.

Кунцов попробовал сказать о своем чутье, но Фролов отвернулся.

Все четверо осмотрели кровлю и стены. Роговицкий стукал по углю, разглядывал крепь, по каким-то своим приметам определял устойчивость лавы. Марина компасом измеряла трещины, на которые ссылался Кунцов, он уже более не настаивал, молчал, но что-то приметил.

— Ну? — нетерпеливо вызвал Фролов.

— Мое предложение, — прохрипел Роговицкий, — посадить эту лаву да и за работу!

— Я не вижу опасности в трещинах, — согласилась Марина и виновато взглянула на Кунцова, на развенчанного своего героя.

— И все-таки в этой лаве работать нельзя! — неожиданно крикнул Кунцов. — Полюбуйтесь на вентиляционную печь!

Он не смог удержать улыбки и тихо торжествовал.

Роговицкий уже несколько раз перед этим поднимал свою лампу. Огонек ее горел тускло и говорил о недостатке воздуха. Теперь все четверо бросились к печи, выводившей вверх в первый этаж. Этаж был выработан и брошен, но через него снаружи притекал свежий воздух и по вентиляционным печам поступал в рабочие нижние горизонты.

— Действительно, завалилась! — объявил, заглянув, десятник и озабоченно поскреб затылок.

— Пробиваем новую печь! — вспылил Фролов, с откровенной злобой глядя на Кунцова, будто этот толстый человек нарочно обрушил печь!

— Вы инженер, — усмехнулся Кунцов, — я тоже! Прикинем, когда окончится эта работа, уголь здесь очень плотен!

Фролов подсчитал и нахмурился.

...Тридцать часов не меньше, а это скандал! Надо было успеть посадить лаву да подготовить ее к добыче... Поздно, поздно!

Лава была дорога к моменту подхода новых путей. Позже она все равно не спасала от прорыва. Так говорили цифры, Фролов наткнулся на их барьер и загорелся гневом.

— А все-таки, попытаюсь! — выкрикнул он. — Я комсомолец и так не сдамся!

— Попытайтесь! — добродушно ответил Кунцов. Он очень повеселел. Страшная опасность миновала. Минуту назад он совсем позабыл о Марине, а сейчас вспомнил, и, остро ревнуя, подумал:

— А с кем она стояла тогда у крыльца?

Все более входя в свою роль, уверенный в технических выводах, даже подбодрил:

— Говорят, невозможного пет! Попробуйте, Петр Алексеевич!

Из лавы ушел он совсем другим. К сожалению, дожидаться Марину было неловко. Тут и Фролов, и Роговицкий. А, чорт побери, момент был отличный! Так удобно высказать ей свои чувства!

До сих пор он на это не шел. Тянул и медлил, иногда даже опасался своей любви.

— А не выйдет ли любовь смешной?

Марина как будто не видела его взглядов. Со всеми была равна, а в свободное время отплясывала на всех вечерах на радость рудничной молодежи. За последнее же время умно и тактично избегала встречи.

— Почему? — подозрительно хмурился Кунцов и перебирал в уме окружающих.

— Кто соперник?

Даже прохаживался вечерами мимо дома, в котором жила Марина. Не столкнется ли с ней невзначай?

Но сейчас самое главное все-таки заключалось не в любви, а в лаве. Она подвела людей, но выручала Кунцова.

Возле гезенка Роговицкий учел настроение инженера и посоветовал:

— Не сменить ли здесь бригадира? Уж очень плох!

— А, гони его к чорту! — тотчас же согласился Кулпов, вспомнив человека с бородавкой над бровью.

Расставшись с десятником, он подумал, что беда изжита не совсем. Правда, более не угрожала катастрофа, но без четвертой лавы программа срывалась наверняка.

Звезда могла погаснуть и горняцкое самолюбие его протестовало.

Что он? Худший работник Кузбасса?

Первый раз Кунцов пожалел, что остался единственным начальством! Как нарочно и управляющий штольней сменился, а новый еще не успел приехать.

— Реконструкция! — скорбно сказал он и запнулся, услышав из темноты знакомую фамилию.

За поворотом штрека беседовали невидимые люди и Кунцов остановился, все с большим и большим вниманием ловя слова.

— Звягин! — убежденно рассказывал человек. — Ей-богу он! С первого взгляда узнал! Вместе же на Октябрьской работали. Там его и судили, как раз при мне.

— Ну и что?

— Два годика заработал!

Кунцов перевел дыхание и сердце у него застучало.

— Пожар! — продолжал голос, — дело судебное, а виновен старик Замятин. Звягин вступился, моя, говорит, вина. Словом, спас старика. А парень во! Хороший парень!

— Поберегись! — послышался сзади окрик. Катили уголь и Кунцов отскочил, давая дорогу.

— Та-а-ак! — изумленно повторял он себе. — Осужден на два года! Любопытно...

Вспомнил, что Звягин был последней крохой, упавшей на чашку весов. После этого она безнадежно опустилась и реконструкция была решена. Вспомнил и подозрительно сказал:

— Почему он молчит о суде? Почему нет отметки в его трудовом списке?

Дальше шел возбужденный, неожиданно получив оружие против возможного врага.

* * *

Фролов и Марина отстали. Фролов ручался, проклинал Кунцова и печь, и свою судьбу, а девушка молчала. Вдруг она приостановилась и дождавшись, когда Фролов поровнялся с ней, сказала, опустив лампу, так, чтобы лицо ее осталось в тени:

— Петька, у вас есть новый инженер. Я знаю его, он отличный проходчик. Это Звягин...

— Что? — не понял Фролов, — отличный проходчик? — И задумался. — Это — идея! Бегу за Звягиным!

Девушка осталась одна. Тяжело задышала и стиснула зубы.

— Что я делаю? — с отчаянием прошептала она. — В какую опасность я втягиваю Николая! Еще четверо суток, но ждать невозможно... Милый, — сказала она, обращаясь к отсутствующему. — Как же иначе мне поступить? Ведь дело гибнет!

И стояла молча, прислонившись к стене и сливаясь с ночью, царившей в штреке.

Услышав издали громкий разговор Фролова, и увидев две приближавшиеся лампы, она овладела собой и сказала деловым и спокойным тоном:

— Здравствуйте, товарищ Звягин.

У входа в печь и она, и Фролов рассказывали новому инженеру наперебой, как доктору рассказывают перед входом к больному.

— Говори, говори, — с восторгом думал Звягин, чувствуя близко любимое и невидимое лицо. Не было у него другого желания, кроме того, чтобы выполнить неожиданное поручение и оправдать дорогое доверие.

В лаву он влез молчаливый и напряженный. Так, бывало, подходил к берлоге с медведем. Предстоял отчаянный бой со слепой стихией, бой за маринкину радость, за собственное счастье.

Но как всегда в таких случаях он перестал замечать окружающих, совершенно забыл про себя, а вся его воля и мысли устремились в одно:

— Сделать, сделать! Ценою какого угодно перенапряжения, высшим подъемом всех своих сил.

Звягин приступил к осмотру. Он исследовал уголь, постигая его с совершенно необычных сторон. Кливаж и излом порождали идеи особенной какой-то проходки. Он отбрасывал неудачный вариант, методично брался за другую деталь и заглядывал в ее сущность — не поможет ли она ускорить работу? Он работал серьезный, побледневший от внутреннего напряжения.

Остановился перед сеточкой трещин в угле и замер от яркой догадки. Нетто подобное было в северной практике! Он протянул назад руку и отрывисто приказал:

— Компас!

Марина послушно вложила в его пальцы инструмент и, боясь дышать, стояла за спиной. Звягин записал направление трещин и взглянул наверх.

— Кто проводит меня туда... в верхний горизонт?

Голос его изменился и звучал, как чужой.

— Я! Провожу! — отозвался Роговицкий. Он уж давно пришел в лаву и внимательно наблюдал за действиями инженера. Тревога ожидания передалась и ему и сделалась еще острей, когда он почуял намек на какой-то выход.

Наверх лезли все четверо долго и молча. Временами крошка угля отрывалась из-под ног Роговицкого и звонко щелкала Звягину по шлему, но и это не нарушало заворожившую его мысль. Он нес ее бережно и страстно, туда, где скрывалась разгадка.

Роговицкий вел к тому месту, где обрушенная печь выходила на горизонт. Как и внизу, здесь были такие же путаные ходы. Но они был брошены, крепи не подновлялись и галлерею давила гора.

На-двое перебитые балки висели сверху. Шедшие нагибались под острыми щепами переломленного бревна, видели стойки, раздувшиеся под тяжким нажимом, горбом изогнутые потолочные доски и кривые столбы, едва подпиравшие прогибы. Звягин шагал, привычно покидывая лампой сверху в бока.

Все гуще сплеталась ломь крепей, мокрым пухом грибков куталось обветшавшее дерево, тишина в этих штреках была глухая, а тьма казалась особенно плотной. Впереди был завал и Роговицкий остановился.

— Здесь!

У Марины упало сердце, а Звягин взглянул в свою записную книжку. В полном молчании отмерял шаги.

— Ну-ка, товарищи, эту обшивку!

С треском сорвали со стенки гнилые доски. Лампами и лицами припали к смоляно блестевшему углю.

— Есть! — воскликнула Марина и схватила за рукав Фролова.

Так же, как в лаве, и здесь на стенке угля отпечаталась паутина тончайших трещин.