Крымский щит

– Красиво, – согласился штурмбаннфюрер. – А что здесь, – он указал на пересечение линий. – Вы уже выяснили?

– То, что мы в качестве рабочей версии называем осадным колодцем.

– Полагаю, это и в самом деле осадный колодец, – усмехнулся штурмбаннфюрер. – В крепостях всегда предусматривался защищенный источник воды.

– Ах, одно другому могло и не мешать. Кстати, до глубины почти в двенадцать метров мы уже всё расчистили.

– Вы там уже побывали? – спросил Зеккер, который не следил, чем там занят доктор, предыдущие три часа.

– Да. Завтра сами посмотрите. Но если хотите – можно и сейчас, подтянем прожектор…

Сквозь верхнее окошко штабной палатки резким синим пламенем втекал лунный свет. Тяжёлое серебряное кольцо, украшенное рунами, свастикой и мёртвой головой, будто ожило на пальце штурмбаннфюрера.

Повинуясь смутной догадке, Зеккер протянул, поднимаясь из-за стола:

– Зачем же прожектор? Сегодня особенная луна и особенная ночь…

– Вы имеете в виду – ночь осеннего равноденствия? – закивал гауптштурмфюрер, выбираясь из палатки. – Но указаний на то, что готы как-то по-особенному воспринимали этот день, не слишком много. Вот японцы… Хотя, впрочем, весьма в этом направлении характерен зороастрийский Иран, со своей «битвой быка и тигра», – а это прямая связь с арийцами…

…Карл Зеккер остановился у самого края осадного колодца, огороженного натянутыми шпагатами. Прямоугольная грузовая платформа, подтянутая к самой стреле лебёдки (с её помощью вытаскивали квадры и бут, которыми была забросана шахта), отбрасывала странную тень на уходящую вглубь неровную каменную поверхность. Колодец под небольшим углом уходил в глубь горы, к ещё не раскрытой водной жиле, и лунный резкий свет достигал как минимум десятиметровой глубины. И там, на самом низу освещённой части, неровная внутренняя поверхность колодца казалась ещё более неровной.

– Действительно, я как-то упустил, что наклон шахты может быть связан с ориентировкой на Луну… – проговорил доктор Штайгер, опускаясь на корточки. – Преклоняюсь перед вашей интуицией, герр штурмбаннфюрер.

А орденский перстень, знак отличия, вручённый за верную службу, просто сиял участками полированного серебра и темнел чернью; будто тянул к чему-то, скрытому там, в глубине.

К чему-то, чье притяжение почувствовал и сам Зеккер.

– Вам не кажется, гауптштурмфюрер, что это неспроста? – поинтересовался он, подходя к краю верёвочной лестницы.

Внезапно показалось, что тёплая куртка сейчас – излишнее. Зеккер её сбросил, совсем не переживая, что лощёный чёрный китель неизбежно запачкается.

Естественно, ничего не сказал старшему по званию и доктор Штайгер. Только отметил про себя, как по-особенному засверкали на чёрном фоне, под резким лунным светом, погон, нашивки и знаки на эсэсовском мундире.

Чуть более напряжённо застучал дизель, и зажглись оба прожектора. Двадцать два ноль-ноль.

«В Иране сейчас полночь», – промелькнуло у Карла Зеккера, когда он сошёл на пятую ступеньку лестницы.

Вниз, вниз, вниз… Проверив ногой устойчивость камней на дне шахты колодца, Зеккер встал на квадр и огляделся.

Голова находилась как раз на уровне щербатого полукружия лунного света. Блики и тени выстраивались в причудливый узор.

Причудливый? Вот руна силы, руна зиг, руна огня…

И как будто контур руки… Левой… И стрелки… Поворот руки… Поворот судьбы…

Зеккер приложил левую ладонь к контуру. Перстень, как по заказу, лёг в выемку.

«Теперь по стрелкам»… – приказал себе штурмбаннфюрер, одновременно веря и не веря в реальность происходящего.

Нажать, повернуть, нажать…

Камень подался. Чуть-чуть. Образовалась щель, как раз достаточная, чтобы просунуть в неё лезвие кинжала.

– Что там? – крикнул Штайгер сверху.

– Полагаю, это… – начал Зеккер, просовывая лезвие в щель, откуда будто исходило свечение.

И не закончил. Наверху прогрохотала пулемётная очередь, и тут ж доктор Штайгер с каким-то удивлённым всхлипом исчез.

Карл Зеккер выдернул из щели кинжал, своё единственное оружие (пистолет остался наверху, в куртке) и схватился за верёвочную лестницу.

Он уже не слышал, как за спиной раздался слабый скрип – камень лёг на место, – поскольку ещё и ещё раз прогремели короткие очереди, а затем и лай МП-40, и разрыв гранаты.

Штурмбаннфюрер уже добрался до самого верха лестницы, когда сияющий лунный диск закрыла чёрная тень.

Невысокий, совсем невысокий, даже при взгляде снизу вверх, парнишка с ППШ в руках.

Зеккер взмахнул рукой с кинжалом, но бросить не успел. Дульный срез автомата полыхнул огнём, в грудь тяжко ударило – и штурмбаннфюрер СС, верный адепт учения Виллигута, уплыл на вечное свидание с источником силы, так им и не раскрытым.

…А знаешь, что удивительно? Ни я, ни кто-то другой так и не смогли понять, почему всё у тебя так получается правильно, будто никак иначе и быть не может. Когда это всё к тебе пришло, и как… Родился, наверное, ты с этим, хотя и повторяют, что солдатами не рождаются.

И вот что странно: ты как-то ни разу толком не рассказал о том, что было с тобою до лета сорок первого, когда ты оказался в отряде…

Зимняя война

Казалось, что до войны паренек из Левкополя Сталинского района, который занимал большую часть Керченского полуострова, работал простым водителем «полуторки» на местной МТС только по недосмотру райвоенкома. Его бы в Качу сразу определить, в аэро– или парашютный клуб, в первое ещё в дореволюционной России лётное училище под Севастополем. Или, на худой конец, в ближайшее танковое училище, согласно лозунгам скрытой предвоенной мобилизации: «Все на…» – на самолёты, планеры, танки и парашюты, или мордой в противогаз, если совсем уж некуда…

Но Серёга Хачариди сравнительно смирно дождался призыва на срочную службу, катая в дощатом кузове полуторки звонких совхозных девчат по виноградникам и баштанам, неутомимо балагуря с ними с «беломориной» в зубах и кося на девчачьи румяные икры карим миндалём античного героя с краснолаковой греческой вазы из-под темно-русого курчавого чуба.

И ничем в принципе, кроме особых ловкости и бесстрашия в битвах «стенка на стенку» совхоза им. Сакко с колхозом им. Ванцетти, не отличался паренёк, за что был нередко отведим за ухо участковым уполномоченным к парторгу, но всякий раз отпущен под «ай-яй-яй» комсомольской ячейки МТС, потому как – урожай, заготовка или: «А кто доски повезёт на строительство свинофермы?! Сами, что ли?!»

И только на службе открылись у Серёги действительные его таланты и призвание. И то не сразу, не тогда, когда куль соломы трехгранным штыком колол или перловку «дробь 16» в термостатах развозил на «полуторке» по учебным позициям, а когда до дела дошло. В финскую кампанию.

Это был её первый период, начавшийся со слов Сталина на совещании в Кремле: «Мы лишь чуть повысим голос, и финнам останется только подчиниться. Если они станут упорствовать, мы произведём один выстрел, и финны поднимут руки и сдадутся».

Для ведения войны казалось вполне достаточным задействовать один только Ленинградский округ и корабли Краснознаменного Балтийского флота. Операцию возглавил легендарный «красный маршал» Ворошилов, полководческий гений которого так и не выбрался из Гражданской. Пресловутую «Линию Маннергейма», о которой советское командование ничего не знало достоверно, предполагалось взять на «Ура!» лобовыми атаками в течение двух недель…

Отрезвление было жестоким…

7 января 1939 года

44-я дивизия 9-й армии наступала из района Важенвара по дороге на Суомуссалми на помощь окружённой финскими войсками 163-й дивизии. Части дивизии, чрезмерно растянутой на марше, в течение 3–7 января неоднократно атаковались финнами со всех направлений. В итоге 7 января продвижение дивизии было окончательно остановлено, и её основные силы оказались запертыми на лесных дорогах.

Положение отнюдь не было безнадёжным, прежде всего потому, что 44-я имела значительное техническое преимущество перед финнами, но командир дивизии Виноградов, полковой комиссар Пахоменко и начальник штаба Волков, вместо организации обороны и вывода войск из окружения, бежали сами, бросив войска. При этом Виноградов отдал приказ выходить из окружения, бросая технику…

Позже Виноградов, Пахоменко и Волков были приговорены военным трибуналом к расстрелу и казнены публично перед строем дивизии, но это случилось позже…

13 января 1940 года

Руль ЗИС-5 не был оборудован гидроусилителем – мышцы рук через час по «пересечёнке» ныли, будто гири тягал до одури; тормоза были сугубо механические – ни воздуха, ни масла в подмогу, что выдавишь из педали тормоза, то твоё… Поэтому рулить трехтонным потомком АМО братьев Рябушинских по снежному бездорожью Финляндии было делом воистину каторжным, хотя на проходимость грузовика жаловаться было грех. Пёр по снежно-грязевой топи «Иосиф Виссарионович» как по Политбюро, не взирая и не оглядываясь…

«Принимай нас, Суоми – красавица…» – стиснув зубы, зло мычал Сергей геройскую песенку, срочно разученную войсками по поводу «освобождения рабочих Финляндии от гнёта империалистов и белогвардейцев», выворачивая при этом непослушную баранку навстречу очередному заносу…

Ещё чуть-чуть, и снесёт вынесенный далеко вперёд… – потому и рулить так тяжко… – передний мост грузовика на гусеничную станину гаубицы, 105-миллиметровый ствол которой воткнулся в придорожный бурелом, словно странно-прямое железное бревно. Тракторный тягач стоит рядом пустой, дверца распахнута, но на порожке бурые пятна замороженной крови…

Срываясь с колеи пьяным зигзагом, ЗИС пробивался через припорошенную и подмороженную топь, навстречу танковой колонне, то и дело норовя влепиться в борт или гусеничное крыло новейших БТ-7 с чуть приплюснутой спереди башенкой, жутковато похожей на человеческий череп из-за кормовой выпуклости в «затылочной части»…

Танки мёртво-неподвижны, короткие дула «сорокапяток» смотрят у кого куда, словно в растерянности, выискивая невидимых врагов.

Колонна ни была расстреляна вражеской артиллерией, ни выдохлась без бензина – Сергей Хачариди уже слил пару канистр про запас ещё с головного БТ с поручнем командирской антенны на башне. Колонна была брошена…

Сергей ещё хорошо помнил тот день, меньше недели назад. Слишком хорошо. До злой нервной дрожи…

7 января 1939 года

Сначала невидимый снайпер снял сидевшего рядом с ним лейтенанта интендантской службы. Лёха, неутомимый рязанский балагур, с которым рядовой Хачариди сошёлся, несмотря на субординацию, на самую короткую ногу… – не один пузырёк раздавили на пару для сугреву, пользуясь относительной «обозной» удалённостью от начальства, а для настоящих мужчин, как известно, каждая совместно распитая бутылка – знаменатель названного братства…

Лёха вдруг дёрнул вихрастой рыжей головой и подавился житейским анекдотом о ненасытности чухонской вдовушки в Куоссакке. Кровавый крап мгновенно покрыл правую щеку Сергея и руки на баранке руля…

Мост через неширокую, но быструю и незамерзающую протоку, непреодолимую для танков, название которой и произнести никто не брался, сапёры тщательно обследовали. Мост не был заминирован.

Это должно было бы насторожить, поскольку дивизия шла в «предполье» линии Маннергейма, напичканном засеками, рвами, проволочными заграждениями, надолбами и конечно же минными полями.

Но уже не настораживало…

То ли не успели это сделать белофинны – как принято было называть их, – в спешке отступления, то ли уверены были, что вот-вот прибудет обещанный франко-британский экспедиционный корпус и дорога самим понадобится для контрнаступления… – но заминирована она не была.

(А 150-тысячный англо-французский экспедиционный корпус и в самом деле готовился прибыть на фронт против «большевиков и комиссаров» к концу февраля – началу марта 1940 г., и прибытие его сорвало только заключение мира.)

Не был заминирован и предыдущий мост, который колонна уже прошла, втянувшись в своеобразное ущелье огромных и заснеженных корабельных сосен, и диких скал древней ледниковой морены. И конечно же бесконечных минных полей.

Проверка этого факта оказалась довольно жестокой – тут красноармейцы впервые столкнулись с такой пренеприятной новинкой, как противопехотные мины – отскочишь за дерево по малой нужде на обочину – хлопок! И разулся вместе со ступней в ботинке, только кровавая обмотка на обрубке…

Так что с дороги, как под конвоем, – шаг вправо, шаг влево тут же карался противником, вернее даже, призраком противника, уничтоженного или давно ушедшего.

Но призраки вдруг ожили…

…Головной танк с рокотом вкатился на второй и последний арочный пролёт моста, из-под гусеничных траков полетели клочья прессованного снега, выхлоп через жалюзи моторного отсека и тот зачастил веселее – разъезженная лесная грунтовка наконец сменилась старинной жилой мостовой. На ней Т-26 и быстроходные БТ, отнюдь не рассчитанные на российское бездорожье, чувствовали себя куда увереннее. Грозно ворочая по сторонам клёпаной башенкой с коротким дулом пушки и спаренного с ней пулемёта, танки прокатили по мосту – один, второй…

И вдруг дорога с грохотом просела, кирпичный лом с клубами пыли брызнул в тёмные струи протоки, зашлёпал по воде. В следующую секунду третий танк авангарда просто исчез из виду. На его месте образовалась дымящаяся чёрная дыра.

Командирский БТ, шедший следом, отчаянно заскрежетал, тормозя гусеницами. Его повело на обочину; одновременно скользнул в сторону горизонтальный люк на башне.

– Вы же говорили: мин нет! – ещё через пару секунд тряс за душу командир танкового батальона сапёра, сорванного с собственной брони.

– Не было! – мотал головой сапёр так, что широкополая, с козырьком, каска образца 36-го года съехала на мокрый нос.

– Товарищ комбат! – танкиста, рванув за плечи куцей кожаной куртки, оттянул командир сапёрного батальона и яростно зашипел ему в самое лицо: – Лучше отводите танки! Сейчас начнётся! Я уже видел такое…

Комбат инженерно-сапёрного был из числа тех, кто участвовал в ноябрьском наступлении, и он действительно «уже видел такое» и не такое уже видел. Поэтому молодому командиру танкового дивизиона, недавно приданного дивизии, осталось только махнуть рукой и вскарабкаться назад, на броню.

– Слышь, комбат… – позвал сапёр вдогонку ему, пересиливая холостой треск двигателя.

Тот, опустив уже ноги в тесный створ люка, обернулся.

– Чего ещё?! – крикнул недовольно.

– Ребята мои не виноваты. Мины в опорах замурованы были. Еще в 24-м или вообще при постройке моста… – комбат сапёрного натянул вязаные перчатки. – При царе Горохе. Тут такое сплошь и рядом. Линия…

Он не договорил. Холодное, снежно-белое небо вдруг прорезал пронзительный, с подвыванием, свист.

– Ложись! – заорал сапёр. – Мины!

Снег взметнулся перед самым танком, чёрные комья забарабанили по броне. Следующая вспышка отразилась в стекленеющих глазах молодого танкиста, запрокинувшегося на краю люка, на спину…

13 января 1940 года

Покатый нос ЗИСа наконец-таки отвернул от встречи с задком открытого бронеавтомобиля с просевшим от снега брезентом на кузове. И только грузовик выглянул в промежуток между брошенными машинами; только краем глаза отметил Сергей бронзовый частокол сосен открывшегося слева леса… – как ЗИС будто подскочил на выбоине и его таки бросило на проклёпанную плоскую морду броневика с горизонтальным жалюзи радиатора.

Сергей тотчас повалился набок. Буквально за мгновение до того, как стеклянное крошево сыпануло ему на наушник утеплённой будёновки.

В верхнем углу лобового стекла зияла рваная дыра с радиальной паутиной трещин.

– Суки, забодали… – флегматично пробормотал Сергей Хачариди.

Редко какой автомобиль Красной армии был укомплектован более чем одной запаской. За те сутки, что Сергей пробирался на дорогу № 2, дивизия шла на Суомуссалми одновременно по трём лесным дорогам, разделившись на три колонны… За это время колёса он менял уже трижды. Затруднений с этим не возникало, поскольку, в сущности, весь автопарк Красной армии, за исключением, конечно, штабных легковушек, состоял из ЗИСов и ГАЗов. Но откручивать и монтировать колёса на морозе в 20–25 градусов… Даже думать об этом – сердце леденело.

– Чтоб вас… – Сергей толкнул каблуками сапог фанерную дверцу, оббитую жестью и, словно в снежный омут, кувыркнулся наружу, под борт бронеавтомобиля.

Мгновением позже пуля прошила крышу его ЗИСа и вспорола дерматиновое сиденье водителя. Стреляли сверху, – «кукушка» работала – так называли финских снайперов, прятавшихся в разлапистых кронах сосен.

Вдоль борта бронеавтомобиля Сергей, пригнувшись, добрался до кузова своей машины и, убедившись, что со стороны леса он прикрыт тентом другого грузовика, вскочил на подножку, нырнул за брезентовый полог и больно ударился плечом об угол деревянного ящика.

Нащупал в сумраке пружинные замки с другой стороны ящика, щелкнул ими поочерёдно и оттянул на себя крышку с белой аббревиатурой РПД по зелёному полю.

Содержимое соответствовало. Парафинированная бумага клочьями полетела с маслянистой стали «Дегтярева».

В ящике с индексом «БП 7.62» были «блины» магазинов, упакованные стопками…

7 января 1939 года

…Мины летели вдогонку бросившимся во все стороны красноармейцам. Дорога была явно пристреляна. Вот клуб белого дыма разворотил кабину грузовика, прежде чем из неё успел выпрыгнуть водитель и его швырнуло на капот через лобовое стекло уже обезображенным, точно кусок рубленой говядины, замотанный в кровавую ветошь.

Полетели, чертя во все стороны копотные траектории, лохмотья брезента и шинельного сукна, подсумки, будёновки и противогазы; воткнулся под ноги трехгранный штык.

Наконец-то сквозь какофонию воплей и стонов, надрывный вой мин и грохот разрывов стала слышна и ответная стрельба трехлинеек, и зачастил, сыпля на лобовую броню латунные гильзы, танковый зенитный. В лесу, справа и слева от колонны, на корку голубоватого наста посыпались хвоя и медные чешуи сосновой коры, обрушились с еловых лап снежные шапки, оседая искристым туманом, заклубился иней…

И никакого толку. Никто противника не видел.