Царь и царица

«…Мы предоставляем Государству Российскому конституционный строй и повелеваем продолжить прерванные Указом нашим занятия Государственного Совета и Государственной Думы и поручаем председателю Государственной Думы немедленно составить Временный кабинет, опирающийся на доверие страны, который в согласии с нами озаботится созывом Законодательного собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения имеющего быть внесенным правительством проекта новых основных законов Российской империи»{134}.

Под этим Манифестом поставили свои подписи великие князья Михаил Александрович, Кирилл Владимирович и Павел Александрович.

2 марта 1917 г. Павел Александрович обращается с письмом к Кириллу Владимировичу:

«Дорогой Кирилл,

Ты знаешь, что я через Н.И. (имеется в виду адвокат Н.Н. Иванов. – В.Х.) в контакте с Государственной Думой. Вчера вечером мне ужасно не понравилось новое течение, желающее назначить Мишу регентом. Это недопустимо, и возможно, что это только интриги Брасовой (супруга великого князя Михаила Александровича. – В.Х.). Может быть, это только сплетни, но мы должны быть начеку и всячески, всеми способами, сохранить Ники Престол. Если Ники подпишет Манифест, нами утвержденный, о конституции, то ведь этим исчерпываются все требования народа и Временного Правительства. Переговори с Родзянко и покажи ему это письмо. Крепко тебя и Ducky (великая княгиня Виктория Федоровна. – В.Х.) обнимаю. Твой дядя Павел»{135}.

В тот же день Кирилл Владимирович кратко ответил на послание дяди:

«Дорогой Дядя Павел,

Относительно вопроса, который тебя беспокоит, до меня дошли одни лишь слухи. Я совершенно с тобою согласен, но Миша, несмотря на мои настойчивые просьбы работать ясно и единомышленно с нашим семейством, прячется и только сообщается секретно с Родзянкой. Я был все эти последние дни совершенно один, чтобы нести всю ответственность перед Ники и родиной, спасая положение, признавая новое правительство. Обнимаю Кирилл»{136}.

Однако великий князь Кирилл Владимирович своеобразно действовал в эти дни, «спасая положение». На некоторое время он стал героем на страницах периодической печати. Так, например, газета «Русская Воля» в воскресном номере 5 марта 1917 г. посвятила ему следующий материал:

«ПРИБЫТИЕ НОВЫХ ЧАСТЕЙ

Вечером 28-го февраля члены Гос. Думы И.Н. Ефремов и В.П. Шепеляев по поручению Комитета Гос. Думы ездили встречать на Балтийский вокзал части войск, прибывшие из местностей, расположенных вне Петрограда. Среди прибывших нескольких тысяч солдат народной армии находилась школа прапорщиков. Все части прибыли во главе с своими офицерами.

Для встречи этих полков великим князем Кириллом Владимировичем был предоставлен в распоряжение депутатов автомобиль. И.Н. Ефремов и И.В. Титов встретили войска частью у Балтийского вокзала, частью на самом вокзале и частью по дороге к Нарвской заставе.

ОБРАЩЕНИЕ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ КИРИЛЛА ВЛАДИМИРОВИЧА

Сегодня днем великий князь Кирилл Владимирович довел до сведения временного Исполнительного Комитета Гос. Думы о том, что состоящий под его командой Гвардейский экипаж отдает себя в распоряжение временного Комитета.

ОБРАЩЕНИЕ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ КИРИЛЛА ВЛАДИМИРОВИЧА К ДЕПУТАТАМ

Когда члены Гос. Думы поехали на автомобиле великого князя Кирилла Владимировича к его дворцу, великий князь встретил их у подъезда и в присутствии сопровождавшего депутатов конвоя и собравшегося народа обратился к ним с приветственным словом:

– Мы все, – сказал великий князь, – русские люди. Мы все заодно. Нам всем надо заботиться о том, чтобы не было излишнего беспорядка и кровопролития. Мы все желаем образования настоящего русского правительства.

ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ КИРИЛЛ ВЛАДИМИРОВИЧ В ГОС. ДУМЕ

1 марта, в 4 часа 15 минут дня, в Таврический дворец приехал великий князь Кирилл Владимирович.

Великого князя сопровождали адмирал, командующий Гвардейским экипажем и эскорт из нижних чинов Гвардейского экипажа.

Великий князь прошел в Екатерининский зал, туда же был вызван председатель Гос. Думы М.В. Родзянко. Обращаясь к председателю Гос. Думы, великий князь Кирилл Владимирович заявил:

– Имею честь явиться к вашему высокопревосходительству. Я нахожусь в вашем распоряжении. Как и весь народ, я желаю блага России. Сегодня утром я обратился ко всем солдатам Гвардейского экипажа, разъяснил им значение происходящих событий, и теперь я могу заявить, что весь Гвардейский флотский экипаж в полном распоряжении Гос. Думы.

Слова великого князя были покрыты криками “ура”.

М.В. Родзянко поблагодарил великого князя и, обратившись к окружающим его солдатам Гвардейского экипажа, сказал:

– Я очень рад, господа, словам великого князя. Я верил, что Гвардейский экипаж, как и все остальные войска, в полном порядке выполнят свой долг, помогут справиться с общим врагом и выведут Россию на путь победы.

Слова председателя Гос. Думы были также покрыты криками ура.

Затем М.В. Родзянко, обратившись к великому князю, спросил, угодно ли ему будет остаться в Гос. Думе? Великий князь ответил, что к Гос. Думе приближается Гвардейский экипаж в полном составе, и что он хочет представить его председателю Гос. Думы.

– В таком случае, – заявил М.В. Родзянко, – когда я вам понадоблюсь, вы меня вызовете.

После этого М.В. Родзянко возвратился в свой кабинет. Ввиду того, что все помещения Гос. Думы заняты, представители комитета петроградских журналистов предложили великому князю пройти в их комнату.

Вместе с великим князем в комнату журналистов прошли адмирал Гвардейского экипажа и адъютант великого князя».

В своих воспоминаниях даже председатель Государственной Думы М.В. Родзянко, приложивший столько усилий к совершению переворота, признавал: «Прибытие члена Императорского Дома с красным бантом на груди во главе вверенной его командованию части войск знаменовало собой явное нарушение присяги Государю Императору и означало полное разложение идеи существующего государственного строя не только в умах общества, но даже среди членов Царствующего Дома».

Появление великого князя Кирилла Владимировича с Гвардейским экипажем под красным флагом 1 марта у Государственной Думы (еще до отречения императора Николая II) имело большое психологическое и деморализующее влияние на офицеров и воинские части, державших нейтралитет к происходящим событиям, а также на сторонников самодержавия.

Начальник штаба Кавказской кавалерийской дикой дивизии П.А. Половцов, находившийся в это время в Петрограде, позднее делился своими впечатлениями: «Из числа грустных зрелищ, произведших большое впечатление, нужно отметить появление Гвардейского Экипажа с красными тряпками, под предводительством великого князя Кирилла Владимировича. Нужно заметить, что в Думе ясно обозначилось два течения: одни хотели сохранить идею какой-то закономерной перемены власти с сохранением легитимной монархии, другие хотели провозглашать немедленно низложение династии. Появление великого князя под красным флагом было понято как отказ императорской фамилии от борьбы за свои прерогативы и как признание факта революции. Защитники монархии приуныли. А неделю спустя это впечатление было еще усилено появлением в печати интервью с великим князем Кириллом Владимировичем, начинавшееся словами: «Мой дворник и я мы одинаково видели, что со старым правительством Россия потеряет все», и кончавшееся заявлением, что великий князь доволен быть свободным гражданином и что над его дворцом развивается красный флаг. А про разговоры, якобы имевшие место между великим князем и Родзянко, по Думе ходили целые легенды. /…/ Говорят, будто у солдат-рабочих царило такое обалдение, что на голосовании вопроса о монархии и республике 210 из 230 солдатских депутатов голосовали за монархию и что вожаки решили подождать, пока почва не будет лучше подготовлена для борьбы. Если такой случай и был, то это просто доказывает, что у них сумятица была хуже нашей»{137}.

Упоминания П.А. Половцова об отношении большинства солдат к монархии или республике, невольно напоминает ситуацию на Сенатской площади во время восстания декабристов 1825 г. Тогда мятежные рядовые солдаты выступали в Санкт-Петербурге с возгласами за нового императора Константина Павловича и его жену Конституцию.

Двадцать лет спустя великий князь Кирилл Владимирович объяснил свой роковой шаг как попытку поддержать дисциплину в рядах своих подчиненных. В воспоминаниях, рассчитанных на массового читателя, он писал: «Меня заботило только одно: любыми средствами, даже ценой собственной чести, способствовать восстановлению порядка в столице, сделать все возможное, чтобы Государь мог вернуться в столицу»{138}. Однако многие из современников событий свидетельствовали и открыто говорили о «позорном поведении» великого князя. Одним из главных упреков в его адрес приводился текст послания Кирилла Владимировича, с которым тот обратился в решающий момент событий к воинским частям царскосельского гарнизона:

«Я и вверенный мне Гвардейский экипаж вполне присоединились к новому Правительству. Уверен, что и вы, и вверенная вам часть также присоединились к нам. Командир гвардейского экипажа свиты Его Величества Контр-адмирал Кирилл»{139}.

Князь В.А. Оболенский, принадлежавший к радикальному крылу кадетов, анализируя бурные события в России, писал: «Вспыхнувшая в конце февраля 1917 года революция не была неожиданностью. Она казалась неизбежной. Но никто не представлял себе – как именно она произойдет и что послужит поводом для нее… Революция началась с бунта продовольственных “хвостов”, а этот бунт вспыхнул потому, что министр земледелия Риттих, заведовавший продовольствием Петербурга, испугавшись уменьшения подвоза хлеба в столицу, отдал расположение отпускать пекарням муку в ограниченном размере по расчету 1 фунта печеного хлеба в день на человека. Ввиду сокращения хлебных запасов эта мера была вполне разумной, но лишь при одновременном введении системы хлебных карточек… Все были уверены, что начавшийся в Петербурге бунт будет жестоко подавлен… 26 февраля Керенский был уверен в том, что не сегодня – завтра его арестуют… Но этот ряд стихийно-хаотических действий создал перелом в истории России, перелом, называемый Февральской революцией. На следующий день открывалась новая страница русской истории»{140}.

На начальной стадии беспорядков достаточно было кому-то из великих князей возглавить твердой рукой верные еще полки, и события могли принять совершенно иной характер. В стане восставших особенно до 28 февраля не было никакой уверенности в своей победе. Был момент, когда даже лидеры социалистических партий считали, что революционная волна пошла на спад. Так, знаменитый комиссар Временного правительства А.А. Бубликов признавался: «Ведь в Петербурге была такая неразбериха. Петербургский гарнизон уже тогда был настолько деморализован, на «верхах» так мало было толку, порядка и действительно властной мысли, что достаточно было одной дисциплинированной дивизии с фронта, чтобы восстание в корне было подавлено. Больше того, его можно было усмирить даже простым перерывом железнодорожного сообщения с Петербургом: голод через три дня заставил бы Петербург сдаться. Мне это, сидя в Министерстве путей сообщения, было особенно ясно видно»{141}.

В результате во время Февральского переворота все произошло почти по сценарию А.И. Гучкова. Император Николай II стремился переломить ситуацию, но скоро понял, что попал в сети масштабного заговора. Он еще пытался выиграть время, прояснить ситуацию, спутать карты заговорщикам и оппозиции, но все безуспешно. Не имели результата все доводы царя, что «правительство доверия», ответственное перед Государственной Думой, по предполагаемому на утверждение составу на самом деле будет состоять из людей неподготовленных и в ближайшем же времени, при первых трудностях оно «умоет руки», нанеся тем непоправимый вред государству во время ожесточенной войны. В конечном итоге, как всем хорошо известно, Николаем II был подписан «Манифест об отречении», практически на условиях, продиктованных победителями. В своем дневнике он с горечью записал: «Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев – всем главнокомандующим. В 21/₂ ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!»{142}

Стоит отметить, что на обратном пути в Ставку (Могилев) бывший император получил две телеграммы, в которых командир 3-го конного корпуса граф Ф.А. Келлер, а также командир Гвардейского кавалерийского корпуса Хан Гуссейн Нахичеванский, предлагали Государю себя и свои войска для подавления «мятежа». Николай II не воспользовался этим и только поблагодарил генералов, очевидно, не желая давать повода к разжиганию гражданской войны.

Архивы хранят многие тайны. Так, например, имеется журнал заседания Временного правительства и представителей Думы от 2 марта 1917 г. (т. е. до фактического отречения императора Николая II), в котором записано: «Засим министр иностранных дел доложил, что Совет рабочих депутатов по вопросу о дальнейшей судьбе членов бывшей императорской фамилии высказался за необходимость выдворения их за пределы Российского государства, полагая эту меру необходимой как по соображениям политическим, так равно и небезопасности их дальнейшего пребывания в России. Временное правительство полагает, что распространять эту меру на всех членов семьи дома Романовых нет достаточных оснований, но что такая мера представляется совершенно необходимой и неотложной в отношении отказавшегося от престола бывшего императора Николая II, а также и по отношению к великому князю Михаилу Александровичу и их семьям. Что касается местопребывания этих лиц, то нет надобности настаивать на выдворении за пределы России, и при желании их оставаться в нашем государстве необходимо лишь ограничить их местопребывание известными пределами, равным образом как ограничить и возможность свободного их передвижения»{143}. Документ показывает, что новые правители России были практически едины во взглядах на дальнейшую участь представителей династии Романовых. Таким образом, события, связанные с отречением Николая II, и ведение переговоров с великим князем Михаилом Александровичем о троне были только фарсом. Если «думцы» и члены Временного правительства могли заранее знать через генерала Рузского, что царь был готов 2 марта (во второй половине дня) подписать манифест об отречении от престола, то относительно великого князя Михаила Александровича ничего еще не было известно. На его счет могли строиться только планы. Если следовать логике, то получается, что Временным правительством шансы на престол других потенциальных претендентов, т. е. цесаревича Алексея и великого князя Михаила Александровича (с «ограничением их местопребывания», как отмечалось в журнале), уже не воспринимались всерьез. Политическим деятелям от «Прогрессивного блока», по всей вероятности, необходимо было только подтвердить или создать видимость легитимности своего правительства. Управлять государством Российским они решили самостоятельно. Вскоре Временное правительство рядом действий «добровольному акту» отречения Николая II (вероятно, в знак благодарности за «бескровный переворот») был придан характер «низложения императора», что послужило поводом экстремистам (включая большевиков) для дальнейшего углубления революционного процесса.

Успешности осуществлению переворота способствовала выбранная тактика председателя Государственной Думы М.В. Родзянко, а также молчаливое согласие верховного главнокомандования русскими армиями.

2 марта 1917 г. Временный комитет Государственной Думы послал в Ставку генерал-адъютанту М.В. Алексееву, а также генералам А.А. Брусилову и В.И. Гурко следующую телеграмму: «Временный комитет Государственной Думы, образовавшийся для восстановления порядка в столице, принужден был взять в свои руки власть ввиду того, что под давлением войска и народа старая власть никаких мер для успокоения населения не предприняла и совершенно устранена. Настоящее время власть будет передана Временным комитетом Государственной Думы Временному правительству, образованному под председательством Георгия Евгеньевича Львова. Войска подчинились новому правительству, не исключая состоящих войск, а также находящихся в Петрограде лиц императорской фамилии, и все слои населения признают только новую власть. Необходимо для установления полного порядка для спасения столицы от анархии командировать сюда на должность главнокомандующего Петроградским военным округом доблестного боевого генерала, имя которого было бы популярно и авторитетно в глазах населения. Комитет Государственной Думы признает таким лицом доблестного, известного всей России героя, командира двадцать пятого армейского корпуса генерал-лейтенанта Корнилова. Во имя спасения Родины, во имя победы над врагом, во имя того, чтобы неисчислимые жертвы этой долгой войны не пропали даром накануне победы, необходимо срочно командировать генерала Корнилова в Петроград. Благоволите срочно снестись с ним и телеграфировать срок приезда генерала Корнилова в Петроград».

Такого же содержания телеграмма была послана в действующую армию командиру двадцать пятого армейского корпуса генералу Корнилову. В этой телеграмме Комитет обращался к генералу Корнилову с просьбой во имя спасения родины не отказать принять на себя должность главнокомандующего в Петрограде и незамедлительно прибыть.

Одновременно с этим были посланы циркулярные телеграммы председателям губернских земских управ и городским головам губернских и областных городов.

Телеграммы эти были следующего содержания:

«Власть окончательно перешла в руки Временного комитета Государственной Думы. Члены старого правительства арестованы, находятся в Петропавловской крепости. Образуется Временное правительство, о составе которого немедленно будут извещены все места и лица губерний и областей России. Временный комитет предлагает соблюдать полное спокойствие, не прерывать работу, обращая усиленное внимание на правильный ход работ, на оборону и продовольствие населения».

Вместе с тем была послана телеграмма и Кавказскому наместнику, текст этой телеграммы был следующий: «Власть окончательно перешла в руки Временного комитета Государственной Думы. Члены старого правительства арестованы и находятся в Петропавловской крепости. Образуется Временное правительство, о составе которого немедленно будут извещены все места и лица всех губерний и областей России. Уверен, что Ваше Императорское Высочество окажет полное содействие Временному комитету и сделает немедленное распоряжение об устранении условий, препятствующих непосредственным сношениям Комитета с подчиненными Вам властями и учреждениями, также немедленно облегчит условия цензуры газет»{144}.

Ход произошедших судьбоносных для России событий кратко изложил в своих воспоминаниях генерал А.С. Лукомский, где имеются любопытные детали, повлиявшие на окончательное решение императора об отречении от трона:

«2/15 марта, после разговора с А.И. Гучковым и В.В. Шульгиным, Государь хотел подписать манифест об отречении от престола в пользу Наследника.

Но, как мне впоследствии передавал генерал Рузский, в последнюю минуту, уже взяв для подписи перо, Государь спросил, обращаясь к Гучкову, можно ли будет ему жить в Крыму.

Гучков ответил, что это невозможно; что Государю нужно будет немедленно уехать за границу.

– А могу ли я тогда взять с собой наследника? – спросил Государь.

Гучков ответил, что и этого нельзя; что новый Государь при Регенте должен оставаться в России.

Государь тогда сказал, что ради пользы Родины он готов на какие угодно жертвы, но расстаться с сыном – это выше его сил; что на это он согласиться не может.

После этого Государь решил отречься от престола за себя и за Наследника, а престол передать своему брату великому князю Михаилу Александровичу.

На этом было решено, и переделанный манифест был Государем подписан.

Перед отречением от престола Государь подписал Указ об увольнении в отставку прежнего состава Совета министров и о назначении председателем Совета министров князя Львова. Приказом по армии и флоту и Указом Правительствующему Сенату Верховным главнокомандующим Государь назначил великого князя Николая Николаевича.

Все это с курьером было послано в Ставку для немедленного распубликования.

Получив телеграмму о том, что Государь отрекся от престола в пользу великого князя Михаила Александровича, в Ставке стало ясно, что на этом дело не кончится.

Во-первых, по основным законам о престолонаследии царь мог отречься от престола только за себя[14]; за своего же наследника он отрекаться от престола не мог.

Во-вторых, приходящие отрывочные и недостаточно ясные телеграммы указывали, что отречение Государя вряд ли удовлетворит довлеющий над комитетом Государственной Думы Совет рабочих и солдатских депутатов.

В-третьих, было крайне сомнительным, чтобы великий князь Михаил Александрович, по свойствам своего характера, согласился в такую минуту стать императором.

И действительно, из Петрограда была получена телеграмма, что великий князь Михаил Александрович со своей стороны отрекся от престола.

Председатель Государственной Думы прислал телеграмму, что надо задержать манифест, объявляющий о вступлении на престол великого князя Михаила Александровича, чтобы не произошло путаницы.

На фронты были посланы подробные разъяснения происходивших событий.

3/16 марта Государь вернулся из Пскова в Могилев.

Настроение в Ставке было подавленное.

Никто не верил, что новое Временное правительство, формируемое в Петрограде, с князем Львовым во главе, окажется на должной высоте»{145}.

Бывший император Николай II беспрепятственно вернулся в Ставку (в Могилев) для сложения с себя полномочий верховного командования, и, возможно, в глубине души его еще теплилась надежда на поддержку армии против «крамолы» и изменение ситуации в свою пользу. Однако он вскоре окончательно убедился, что надеяться на чудо было бессмысленно.

4 марта к нему в Ставку из Киева приехали великий князь Александр Михайлович и вдовствующая императрица Мария Федоровна. Великий князь ярко запечатлел эту встречу в своих воспоминаниях: «По приезде в Могилев поезд наш поставили на “императорском пути”, откуда Государь обычно отправлялся в столицу. Через минуту к станции подъехал автомобиль Ники. Он медленно прошел по платформе, поздоровался с двумя казаками конвоя, стоявшими у входа в вагон его матери, и вошел. Он был бледен… Государь остался наедине с матерью в течение двух часов. Вдовствующая императрица никогда мне потом не рассказывала, о чем они говорили. Когда меня вызвали к ним, Мария Федоровна сидела и плакала навзрыд. Он же неподвижно стоял, глядя себе под ноги и, конечно, курил. Мы обнялись… Он показал мне пачку телеграмм, полученных от главнокомандующих разными фронтами в ответ на его запрос. За исключением генерала Гурко, все они, и между ними генералы Брусилов, Алексеев и Рузский, советовали Государю немедленно отречься от Престола. Он никогда не был высокого мнения об этих военачальниках и оставил без внимания их предательство. Но вот в глубине пакета он нашел еще одну телеграмму с советом немедленно отречься, и она была подписана великим князем Николаем Николаевичем.

– Даже он! – сказал Ники, и впервые его голос дрогнул».

Далее описывая события, великий князь Александр Михайлович подчеркнул: «Генерал Алексеев просит нас присягнуть Временному правительству. Он, по-видимому, в восторге: новые владыки, в воздаяние его заслуги перед революцией, обещают назначить его Верховным Главнокомандующим!..

Мы стоим за генералом Алексеевым. Я не знаю, как чувствуют себя остальные, но лично не могу понять, как можно давать клятву верности группе интриганов, которые только что изменили данной присяге»{146}.

Великий князь Александр Михайлович в приведенных выше нами воспоминаниях упомянул: «Вдовствующая императрица никогда мне потом не рассказывала, о чем они говорили». Однако в дневниках императрицы Марии Федоровны, которые она вела на датском языке, мы имеем сегодня возможность прочитать следующую запись от 4 марта 1917 г.: «Спала плохо, хотя постель была удобная. Слишком много волнений. В 12 часов прибыла в Ставку, в Могилев, в страшную стужу и ураган. Дорогой Ники встретил меня на станции. Горестное свидание! Мы отправились вместе в его дом, где был накрыт обед вместе со всеми. Там также были Фредерикс, Сергей Михайлович, Сандро, который приехал со мной, Граббе, Кира, Долгоруков, Воейков А. Лейхтенбергский, Ежов и доктор Федоров. После обеда бедный Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся за два дня. Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он должен взять ситуацию с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и остановить революцию, затем – чтобы спасти страну – предложил образовать новое правительство и Ники (невероятно!) – отречься от престола в пользу своего сына. Но Ники, естественно, не мог расстаться с сыном и передал трон Мише! Все генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он, наконец, сдался и подписал манифест. Ники был неслыханно спокоен и величественен в этом ужасно унизительном положении. Меня как будто оглушили. Я ничего не могу понять! Возвратилась в 4 часа, разговаривали с Граббе. Он был в отчаянии и плакал. Ники пришел в 8 часов ко мне на ужин. Также был Мордвинов. Бедняга Ники открыл мне свое бедное кровоточащее сердце, и мы оба плакали. Он оставался до 11 часов…»{147}

Временное правительство получило по царскому манифесту некоторую условную «легитимность» на управление державой, и казалось, теперь ничто не могло препятствовать всеобщему желанию доведения войны до победного конца. Вместе с царем от власти были удалены министры, которые противодействовали «Прогрессивному блоку». По выражению французского министра вооружений социалиста Альберта Тома, свершилась «самая солнечная, самая праздничная, самая бескровная русская революция»{148}. Россия стала самой демократичной страной в мире, что приветствовали союзники по Антанте. Однако короткое время спустя постановлением Временного правительства (из десяти членов первого состава которого не менее пяти были членами масонских лож) бывший царь и его семья были подвергнуты домашнему аресту. В журнале № 10 заседания Временного правительства от 7 марта 1917 г. было записано:

«Слушали: 1. О лишении свободы отрекшегося императора Николая II и его супруги. Постановили: 1. Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское Село»{149}.

Таким образом, «добровольное отречение» Николая II уже выглядело как его низложение. Продолжался процесс и «углубления революционных преобразований». Скоро выяснилось, что положение на фронте не улучшилось. Многие политические лидеры оказались подвержены «звездной болезни» и занялись расширением сфер своего личного влияния. Вместо укрепления армии и тыла для общей победы на фронте, со стороны Временного правительства шли только громкие декларации и новые заверения в верности союзникам по Антанте. Многие выдвиженцы «нового порядка» на практике оказались дилетантами, но чтобы удержаться на плаву, продолжали щеголять революционной фразеологией и козырять своей «незаменимостью» для достижения подлинной свободы для всех граждан страны. Среди генералитета назревало недовольство таким положением дел, но все по-прежнему считали себя сторонниками новой власти и нового порядка, т. к. одни своими действиями, а другие своим бездействием помогли ей встать у руля управления страной.

Вскоре произошли значительные изменения, и прежде всего в высшем командном составе действующей армии. Перемены начались с Верховного главнокомандующего, о чем читаем в воспоминаниях генерала А.С. Лукомского: «Если не ошибаюсь, 10/23 марта в Могилев приехал великий князь Николай Николаевич.

Генерал Алексеев и я поехали с докладом в поезд великого князя.

Великий князь нас принял и сказал, что он получил письмо от председателя Временного правительства, в котором князь Львов указывает, что великому князю по многим соображениям невозможно быть Верховным главнокомандующим, и просит его в командование не вступать.

Вместо доклада мне пришлось написать проект ответной телеграммы от великого князя председателю Временного правительства о том, что должность Верховного главнокомандующего великий князь принимать не будет.

А между тем великий князь Николай Николаевич, пользовавшийся большой популярностью в армии, был единственный человек, который мог бы железной рукой поддержать дисциплину в армии, не допустить ее до развала и довести войну до конца.

Но, естественно, великий князь представлялся опасным для “завоеваний революции” и недопущение его к занятию поста Верховного главнокомандующего надо было ожидать»{150}.

Таким образом, «новая власть» и «новый порядок» попытались застраховать себя от неожиданных сюрпризов со стороны своих прежних союзников генералов и возможных среди них приверженцев «старого строя».

31 марта 1917 г. генерал В.И. Гурко сменил генерала А.Е. Эверта на посту главнокомандующего армиями Западного фронта. Он своею властью попытался поднять дисциплину на фронте. Так, например, 7 апреля поводом для публикации газеты «Новое Время» послужил приказ генерала Гурко «о недопустимости арестов и устранения начальников по приговорам офицерско-солдатских советов». Эти действия нового главнокомандующего Западным фронтом были восприняты «демократическим лагерем» как покушение на завоевания революции и демократические свободы.

2 мая 1917 г. состоялось заседание в Ставке в Могилеве по обсуждению вопроса о проекте «Декларации прав военнослужащих». На заседании присутствовали Верховный главнокомандующий М.В. Алексеев, генералы А.А. Брусилов, В.И. Гурко, А.И. Деникин, А.М. Драгомиров, Д.Г. Щербачев, Я.Д. Юзефович и несколько чинов Ставки. В итоге совещание приняло осуждающую резолюцию по проекту декларации. Позднее генерал Деникин делился своими воспоминаниями: «Кто-то подал мысль – всем главнокомандующим ехать немедленно в Петроград и обратиться к правительству с твердым предостерегающим словом и с решительными требованиями. Такая демонстрация должна была по мысли предлагавшего произвести большое впечатление и, может быть, остановить разрушающее течение военного законодательства. Ему возражали: прием опасный, это наша последняя ставка, и неудача выступления может дискредитировать окончательно военное командование… Но предложение было все-таки принято, и 4 мая состоялось в Петрограде соединенное заседание всех главнокомандующих, Временного правительства и Исполнительного комитета с. р. и с. д.»{151}.

Далее Деникин приводит подробные извлечения из сохранившегося у него отчета об этом совещании. В частности, на этом совещании 4 мая выступил с пространной речью генерал В.И. Гурко: «С чувством грусти пришли мы сюда. Вы видите, что авторитет военных начальников глубоко подорван. Я думал, что волна революции уже достигла верха и дальше пойдет улучшение, но – я ошибся.

Если вы хотите продолжать войну до желательного нам конца, то необходимо вернуть армии власть.

А между тем мы получили проект декларации. Гучков не нашел возможным подписать ее и ушел. Я должен сказать, что если штатский человек ушел, отказавшись ее подписать, то для нас, начальников, она неприемлема. Она создаст полное разрушение всего уцелевшего.

А ведь она должна дойти до самой маленькой ячейки – до роты. Коснусь вопроса об отдании чести. Можете назвать его приветствием, но оно должно быть обязательным. В самом элементарном обществе установлено взаимное приветствие и считается оскорблением, если один из знакомых умышленно не приветствует другого. Войдите в шкуру тех, кто на этой почве столкнется в бою. Какие отношения признаются декларацией нормальными, если узаконить это неуважение к начальнику.

Дом не строят из одних кирпичей. Если вы введете декларацию, то армия рассыплется в песок.

Надо торопиться. Время не терпит. Необходимо создать нормальные условия для совместной работы тех, кто вместе отдает Родине свою жизнь и свое здоровье. Если вы не сделаете этого теперь, то скоро уже ничего не будет.

Я расскажу Вам один эпизод из периода, когда я временно исполнял должность начальника штаба Верховного главнокомандующего.

13 февраля с. г. я долго убеждал бывшего царя дать ответственное министерство. Как последний козырь я выставил наше международное положение, отношение к нам союзников, указал на возможные последствия, но тогда моя карта была бита.

Наше международное положение я хочу охарактеризовать теперь.

Прямых указаний, как реагируют наши союзники на наш отказ от продолжения борьбы, нет. Мы не можем потребовать, чтобы они высказали свои сокровенные мысли, но подобно тому как на войне нам часто приходится решать вопрос “за противника”, так и здесь попытаемся разобраться, решая “за союзников”.

Начать было легко, но волна революции захлестнула нас. Я надеюсь, что благодаря здравому смыслу мы переживем все. Если же этого не будет, если союзники убедятся в нашем бессилии, то при принципах реальной политики у них будет единственный выход – заключить сепаратный мир. И при этом они даже не нарушат обязательств, так как ведь мы обязались драться совместно, а теперь стоим. Если же один дерется, а другой, как какой-то китайский дракон, сидящий в окопах, ожидает результата драки, то согласитесь, что у того, кто дерется, может возникнуть мысль о сепаратном мире. И этот мир будет заключен, конечно, на наш счет. От наших союзников австро-германцы ничего получить не могут – финансы расстроены, а естественных богатств нет; наши финансы тоже расстроены, но у нас есть огромные нетронутые естественные богатства. Но к такому решению союзники придут, конечно, в крайности, так как это будет не мир, а длительное перемирие. Отъевшись на наш счет, воспитанные на идеалах XIX века, германцы вновь обрушатся на нас и наших бывших союзников.

Вы, может быть, возразите – если это возможно, то отчего бы не заключить нам сепаратный мир раньше. Тут я прежде всего затрону нравственную сторону. Ведь обязалась Россия, а не ее бывший самодержец. Мне был известен, когда вы этого еще не знали, факт двоедушия Романова, заключавшего вскоре после 1904–1905 года союз с Вильгельмом, когда еще действовал франко-русский союз. Свободный русский народ, сам ответственный за свои поступки, не может отступиться от своих обязательств. Но если даже откинуть моральную сторону, то остается сторона физическая. Если только мы начнем переговоры, то в тайне это остаться не может. Через 2–3 дня об этом узнают наши союзники. Они тогда также вступят в переговоры и начнется аукцион – кто больше даст. Союзники, конечно, богаче нас, но борьба там еще не кончена, а, кроме того, за наш счет наши противники могут получить значительно больше.