Будущее не продается

В этот момент появился поляк-куратор.

— Мы стучимся в открытую дверь, панове, — объявил он. — Буквально несколько минут назад пилоты президентского борта сами связались с нашими пилотами, и те сообщили им всё о здешних плохих погодных условиях. Командир президентского лайнера не исключил, что уйдет на запасной аэродром. Решение он будет принимать при заходе на посадку.

— Но ведь он, наверное, уже заходит на посадку! Скажите ему, чтобы немедленно поворачивал!

— Друг мой, — недовольно пожевав губами, сказал куратор, — вы забываете, что изменить направление полета может только командир корабля. Между прочим, в самолете находится и командующий польскими ВВС. Наверное, эти люди понимают в своем деле больше нас. Так что оставим решение за профессионалами. Тем более что, как выяснилось, они имеют объективную информацию о погодных условиях. А вам от лица нашей делегации хочу выразить благодарность за проявленную тревогу о польском руководстве, что весьма необычно при нынешнем состоянии польско-российских отношений. Вы благородный человек!

Енисеев вяло пожал полякам руки и отошел. Никакого облегчения от того, что сообщил пожилой поляк, он не испытал. Что изменилось с тех пор, как полчаса назад он предрек гибель самолета? Да ничего. Правда, пилоты президентского борта уже знают про сильный туман, но они ничего не знают о предсказании. А ведь он не из-за тумана пошел к полякам! Главное было то, что устами Енисеева неведомая сила напророчила катастрофу, а пилотам по-прежнему было известно только о тумане и том, что Як-40 всё же в этом тумане сел. И последнее могло для них быть важнее первого. Наверняка они чувствовали себя бо́льшими профессионалами, чем пилоты Яка. Склонить к решению уйти на запасной аэродром их может нечто более весомое, чем та информация, которую они имеют. Но именно эта информация до них так и не доведена!

Оставалось восемь минут. Он хотел встать и пойти снова к полякам, но ощутил внутри себя бессилие, природа которого не зависела от него самого. Это было бессилие перед судьбой. Впервые он почувствовал ее как нечто почти материальное, сковавшее его движения. Несмотря на все его пророчества или полупророчества, понятие неумолимости судьбы было до сих пор для Енисеева не более чем образом, а теперь на примере бесплодных по сути разговоров с поляками он увидел, сколь тщетны попытки противостоять судьбе. Дело было, очевидно, не в том, что это в принципе невозможно, а в том, что предсказание, будучи непостижимым по сути своей, развивается в пределах естественных, постижимых, привычных. Чтобы поломать предначертанное, требуется немедленно выйти за эти пределы, а мы неохотно покидаем всё привычное. Побороть судьбу — это значит решительно, без оглядки повернуть в другую сторону, как это должны сделать пилоты самолета Качиньского. Но они тоже подчинены инерции привычного и зависят от решений других людей, в том числе и тех, что предупреждены, как собеседники Енисеева. А они предупреждению не вняли. Видимо, чтобы вовремя поверить предсказанию, необходимо верить в предопределение вообще, а современные люди полагают, что пророчества — это удел немногих избранных вроде Ванги.

Мысли его смешались, хаотично бежали куда-то. Он не мог ни на чем сосредоточиться, не пытался уже молиться. Енисеев смотрел на людей, болтающих, слоняющихся, дремлющих внутри маленького аэропорта, на приблудившуюся собаку, чешущую за ухом в углу, на липнущий к окнам туман, на циферблат электронных часов и видел в них, внешне мало чем связанных, работу огромного, отлаженного механизма судьбы. Все они — и люди, и предметы, и явления — были винтиками судьбы, неотвратимо свершающейся в свой срок.

Свершающейся ли? Ответа осталось ждать недолго. Последние минуты Енисеев не сводил глаз со стрелок своих часов. Две минуты… одна… Ему казалось, что он уже слышит приближающийся шум самолетных двигателей, но наверняка сказать было нельзя — туман, как вата, гасил звуки снаружи. Когда секундная стрелка обежала последний круг, а минутная неотвратимо скакнула к отметке 41, ничего не произошло. Но еще через пару секунд сжавшийся в комок Енисеев услышал отдаленный глухой удар и скрежет, как будто тяжелая лодка толкнулась в причал, и заскрипели в ржавых уключинах весла. Стекла слегка задрожали. Он с трудом оторвал взгляд от циферблата. Ничего не изменилось. Туман за окнами был так же неподвижен, как и прежде. Енисеев пытался уловить еще какие-то звуки, но их больше не было. Туман, тишина. Те же слоняющиеся, дремлющие люди. Только собака в углу вскочила на ноги, поджав хвост, ее тусклые глаза блеснули, уши встали торчком. И тут, разорвав пелену тумана, раздался страшный вой пожарных сирен и загрохотали сапоги бегущих к выходу солдат.

Енисеев не помнил, как он оказался на летном поле. Он и другие люди шли как призраки в мерцающем тумане. Их силуэты были едва различимы, они словно парили над землей. Призраки перекликались, как грибники в лесу. На самом же деле они вовсе не перекликались, а наперебой кричали в мобильные телефоны, торопясь сообщить сенсацию в свои далекие, призрачные редакции. Эхо безразлично разносило их восклицания по тонущему в молочной белизне полю. В руке у Енисеева тоже был мобильник, но он позвонил только Наде, удостоверился, что она жива-здорова. О разбившемся польском самолете он не сказал ей ни слова. Когда Енисеев обернулся назад, он не увидел аэропорта. Не видел он ничего и впереди, и по бокам, просто шел за другими призраками. К дегтярному запаху тумана всё отчетливей примешивался страшный запах гари. Они шли по этому запаху, пока туман не перечеркнула косая линия, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении ржавым крылом транспортного самолета Ил-76. Его огромные моторы напоминали подвешенные к крыльям атомные бомбы. Обойдя облупленную громадину лайнера, они наткнулись на еще один такой же Ил. Это было кладбище транспортных самолетов. Их тяжелые, смахивающие на дирижабли фюзеляжи грозно и мрачно выплывали из тумана. Они понуро стояли вдоль поля, как почетный караул на похоронах советской авиации. Когда идущие в тумане миновали последний Ил, путь им преградила цепь растерянных солдат. Они тонко, по-мальчишески ругались матом.

Енисеев вернулся в туман, к огромным ржавым Илам, обогнул их с другой стороны и пошел куда-то уже в полном одиночестве. Он двигался словно в облаке, не видя никого и ничего, наедине со своей судьбой. Где-то позади остались другие люди, тоже наедине со своей судьбой, и никто не мог ей противостоять. Человечество было толпой одиноких людей, идущей в тумане навстречу своей смерти.

Только бетонные плиты под ногами говорили, что Енисеев всё еще находится на летном поле. Он шел, запах гари и керосина всё усиливался. Сквозь туман проглянуло бледное солнце, подул ветер. Енисеев почувствовал, что идет по мягкой земле, увидел силуэты голых берез.

И тут, в какие-то секунды, необъяснимым образом всё прояснилось, туман исчез, как будто его и не бывало, и ужасная картина открылась глазам Енисеева. Он стоял в двухстах метрах от дымящихся обломков разбившегося самолета.

…Через несколько часов, когда продрогший, едва переставлявший ноги Енисеев вернулся в аэропорт, он снова встретил белобрысого поляка. Тот, похоже, ждал его.

— Прости, — сказал он, взяв Енисеева за руку. — Я не поверил сразу тебе, шутил…

— Но ты сделал всё, что мог. Тебе не в чем упрекать себя.

— Я просто пересказал тому пану то, что услышал от тебя. Я ни в чем его не убеждал. А мог бы. Ты веришь, что самолет бы не разбился, если бы летчики узнали о твоем предсказании?

— Для этого им тоже надо было бы поверить в него. Но, знай они о таком предсказании, чаша весов, возможно, качнулась бы в сторону решения уйти на запасной аэродром.

— Как подумаю, что у нас было целых сорок минут, чтобы всё изменить…

— Дело не во времени. Хватило бы и десяти минут. Но для этого, действительно, надо было всё изменить. Точнее, измениться самим. Ваш куратор должен был забыть о провокациях, о чьем-то желании сорвать церемонию в Катыни… Но этого бы не случилось ни при каких условиях. Даже если бы я предсказал крушение за сутки.

— Да, да, ты прав… Но и ты мог для убедительности предсказать еще что-то… скажем, о нас самих, чтобы мы тебе поверили…

— Так бывает только в американском кино, как сказал ваш пан куратор. Или с другими предсказателями. Какая-то сила, неподвластная мне, настроила меня на волну судьбы этого самолета, а на волну вашей судьбы не настроила. Извини, мне надо идти.

— Можно я напишу о твоем предсказании?

— Пиши. Напечатать тебе это не дадут, потому что ваши, по старой привычке, будут обвинять в случившемся наших. А мое предсказание будет этой версии противоречить.

— Ты можешь дать мне свой телефон?

Енисеев сунул ему отсыревшую визитку и ушел.

* * *

Енисеев не знал, написал ли что-нибудь белобрысый журналист о его пророчестве, но в неослабевающем потоке сообщений в Интернете о гибели польского Ту-154 ему ничего похожего не встречалось. Видимо, он был прав, говоря, что такая информация полякам будет невыгодна. А в том, что будет молчать как рыба куратор из «дефензивы», Енисеев не сомневался изначально.

Фотограф, конечно, рассказал в редакции о его предсказании, но он не слышал переговоров Енисеева с поляками, а потому история в его изложении не была столь драматична, как на самом деле. Ну, напророчил беду человек, за странным Енисеевым и раньше что-то подобное водилось, но в таком тумане предсказать катастрофу мог кто угодно. Наши диспетчеры тоже серьезно предупреждали польских пилотов. Сам Енисеев не написал о своем пророчестве ни слова и не собирался этого делать. Случившееся открыло ему новую, неведомую прежде сторону его увлечения.

— Помнишь, — говорил он Наде, — ты сказала, что только после знакомства со мной поняла, о чем идет речь в стихах Пушкина:

«Перстами легкими как сон Моих зениц коснулся он. Отверзлись вещие зеницы, Как у испуганной орлицы. Моих ушей коснулся он, — И их наполнил шум и звон: И внял я неба содроганье, И горний ангелов полет, И гад морских подводный ход, И дольней лозы прозябанье».

А ведь я сам до конца не понимал их! Что это за «шум и звон»? Что значит: «внял я неба содроганье»? А это значит, что пророк не выборочно видит будущее, как я, а всё без исключения! Он слышит любой «шум и звон», любое «неба содроганье»! Он знал бы не только о катастрофе польского самолета, а обо всех катастрофах в этот день и даже час! От этого можно сойти с ума! А главное, ничего, абсолютно ничего нельзя сделать, чтобы помочь людям, потому что слишком много несчастий и горя открывается тебе. Куда идти? За что хвататься? Кого именно спасать? Кому помогать?

— Надо спасать ближних, — серьезно сказала Надя.

— А если этого более достойны дальние? И призван ли вообще пророк спасать кого-то, как я безуспешно пытался под Смоленском? Ведь дальше у Пушкина сказано:

«И он мне грудь рассек мечом, И сердце трепетное вынул, И угль, пылающий огнем, Во грудь отверстую водвинул».

Только трепетное сердце способно кого-то любить, а кого-то ненавидеть, делить мир на ближних и дальних. И только трепетное сердце может желать изменить судьбу. Но ангел вынул его, понимаешь? Он заменил его на угль, пылающий огнем, и этот огонь горит одинаково для всех. Одинаково бестрепетно. А я так не хочу.

Больше ни с кем Енисеев падение самолета Качиньского не обсуждал, словно на эту тему было наложено табу. Но белобрысый журналист, видимо, всё же не молчал, потому что вскоре после майских праздников Енисееву позвонил человек, назвавшийся сотрудником польского МИДа Цехановичем, и настоятельно попросил о встрече.

Они встретились в небольшом ресторанчике в центре Москвы. Цеханович был франтоватым лысым худым человеком с холодными руками. Говорил он по-русски так же хорошо, как белобрысый журналист и его куратор. Цеханович не стал ходить вокруг да около. Предложив выпить по рюмке водки за знакомство, он сказал:

— От источника, вам, конечно, известного, до меня дошли сведения о вашем предсказании относительно гибели самолета с польским руководством. Тот же источник сообщил, что вы предсказали победу Путина на президентских выборах и недавнее поражение Тимошенко. Мы просмотрели прессу за эти годы и нашли анонимную статью «Пришел, увидел, победил», написанную, очевидно, вами, и статью за вашей подписью «ВОНА начинает, но не выигрывает». Они убедили нас, что вы говорите правду. Сожалею, пан Енисеев, что к вашим советам в аэропорту «Северный» плохо прислушались.

— Вы думаете, если бы прислушались как следует, то помогло бы?

— А разве нет?

— Вы, наверное, слышали о знаменитой Ходынской катастрофе. Так вот, московские власти, оказывается, были о ней предупреждены. Алексей Суворин писал в дневнике за 1896 год, что одна дама, направлявшаяся на коронацию в Москву, слышала в вагоне поезда разговор двух мужчин по-английски, что во время народного праздника в Москве будет много убитых. Она сказала тогда же об этом полковнику Иванову, служащему при градоначальнике, а потом телеграфировала великому князю Сергею Александровичу. И что же? Ничего. На Ходынском поле не оказалось и сотни полицейских.

— Неужели? Не предполагал, что в этой истории могли быть замешаны англичане. Пан Енисеев, может быть, вы согласились бы помочь нам еще раз? Разумеется, не безвозмездно.

— Я ничего не предсказываю специально.

— Этого и не требуется. Мы полагаем, что, если вы предвидели крушение самолета с точностью до минуты, то знаете или можете узнать его истинные причины.

— Вам недостаточно официального расследования?

— Мы имеем основания сомневаться в объективности российского расследования. А ваше поведение в аэропорту доказало, что вы порядочный человек, свободный от политических симпатий или антипатий. Мы бы хотели узнать ваше непредвзятое мнение и даже довести его до сведения широкой польской общественности.

— Нет, этого не будет.

— Почему?

— По той же причине, почему широкая польская общественность ничего не знает о моем предсказании. Прошу не понимать это в том смысле, что я мечтаю о популярности в Польше. Но вы хотите откровенности, так будем же откровенны. Мне отлично известны причины, почему история в аэропорту в Польше замалчивается. И вам известны. Отчего же вы уверены, что не будут замалчиваться подлинные причины катастрофы, которые я сообщу вам?

— Значит, вы их всё-таки знаете?

— Мне кажется, знаю. Я пришел к выводу, что истинное пророчество есть реакция высших сил на нарушение людьми морального закона. Так что причины катастрофы — исключительно нравственные.

Цеханович пристально взглянул своими бесцветными глазами в глаза Енисеева, взял тонкими пальцами за талию рюмку, как берут шахматную фигуру, повертел ее вокруг оси и сделал диагональный ход слоном, поставив рюмку рядом с рюмкой Енисеева. Маячивший в углу официант приблизился, чтобы налить им водки, но поляк движением руки отослал его обратно и налил сам.

— Прошу вас не скрывать их от нас, — сказал он.

— Вы действительно готовы их услышать?

— Да, — кивнул Цеханович.

— Извольте — это возмездие за Катынь.

Кресло под Цехановичем скрипнуло. Он поставил рюмку и выпрямился. Глаза его заледенели.

— Как вы изволили сказать? Возмездие за Катынь? Но в Катыни убивали поляков!

— Да. Но вы говорите, что их убивали исключительно русские.

— Мы так не говорим. Среди палачей НКВД могли быть люди и других национальностей.

— Ну, допустим, вы говорите только о русских, но я не об этом. Вам отлично известно, что на этом же месте их убивали немцы.

— Ничего подобного нам не известно!

— Вы просто не хотите этого знать. Это типичный пример коллективного самовнушения. Наличие в могилах немецких пуль, гильз и пуговиц от немецкого обмундирования, впервые отмеченное в дневниках Геббельсом, несомненный факт, подтвержденный всеми экспертами. Откуда они там взялись?

— Их подбросило НКВД!

— С какой целью? Не полагаете же вы всерьез, что НКВД уже в сороковом году допускало взятие немцами Смоленска? Это означало бы историческую сенсацию, что руководство НКВД находилось в сговоре с немцами. Иного объяснения нет, но и оно абсурдно: зачем тогда стрелять из немецкого оружия и бросать в могилы немецкие пуговицы? Немцам и их агентам влияния в НКВД, чтобы дискредитировать Сталина, нужны были бы только советские пули и советские пуговицы.

— А вы не допускаете, что всё проще, и что коммунисты и фашисты, сдружившиеся в тридцать девятом году, вместе казнили поляков, каждые из своего оружия?

— А, стало быть, у чекистов не хватило сил и опыта для массовой казни и они с западной границы, через всю Белоруссию, привезли немецкую карательную команду?

— При чем здесь силы и опыт? Предположим, немцев беспокоило, что интернированные польские офицеры в будущем могут быть использованы в войне против них, а Советы не хотели их держать у себя в тылу. Ликвидировать польских офицеров было выгодно и тем, и другим.

— А как вы себе представляете это сотрудничество? Немцы предложили Сталину уничтожить интернированных поляков как опасную для обеих сторон силу, а Сталин сказал: хорошо, но мы не обязаны делать всю грязную работу сами, приезжайте и тоже стреляйте?

— Может быть, и так.

— Тогда получается, что круг замкнулся. Мы вернулись к тому, с чего я начал. Факты и непредвзятые выводы из них говорят, что польских офицеров в Катыни убивали и чекисты, и немцы. Только вы считаете, что они это делали вместе, а я считаю, что часть поляков, в основном старшие офицеры, была расстреляна чекистами в сороковом году, а другая часть — в сорок первом году немцами при захвате Катыньского лагеря. Но в любом случае немцы тоже убивали, причем, по вашей версии, именно они это и предложили! Но вы молчите о немцах и, как всегда, всю вину возлагаете на русских.

— Не только мы. Вы тоже признали свою вину.

— Не обольщайтесь! С точки зрения правды это признание мало чего стоит, будучи лишь частью навязанной вами неправды. Наши политики, ища популярности на Западе, много чего признали с конца восьмидесятых годов. А следствие, между тем, не подтверждает даже факта гибели в Катыни, Старобельске и Осташкове тысяч людей.

— Вот как? А опубликованные вами документы из «особой папки» тоже этого не подтверждают?

— Прошло уже семнадцать лет, как они были впервые у нас опубликованы, а к ним с тех пор так и не прибавилось главного: актов о приведении смертных приговоров в исполнение, которые не уничтожались, судя по письму Шелепина Хрущеву 1959 года. Но даже из этого довольно странного письма ясно, что чекисты расстреляли в сороковом году почти на четыре тысячи поляков меньше, чем изначально предлагал Берия. Кто же расстрелял остальных? Марсиане? Если вас интересует истина, то вы не должны радоваться тому, что наши политики согласились с версией нацистов. Хотя бы потому, что в сорок третьем году немцы вовсе не были вашими друзьями. Вы настаиваете на явной неправде, и возвели ее в ранг государственной политики. А неправда разрастается в общественном организме, как раковая опухоль. Перед самым крушением я размышлял в аэропорту о том, что люди, даже имея реальную возможность изменить предсказанную судьбу, духовно не способны на это, поскольку находятся в плену привычных, далеких от метафизики представлений. Но после катастрофы мне такого объяснения показалось недостаточно. Дело не только в привычных представлениях, но и в характере представлений. Когда они основаны на неправде, то сбудутся самые дурные пророчества. Людей в президентском самолете убил не туман, а Катынь. Если бы Качиньский и его команда не опаздывали на антирусскую церемонию в Катыни, пилоты обязательно повернули бы на запасной аэродром, не дожидаясь ничьих предсказаний. Напомню вам, что Лех Качиньский мог разбиться еще в 2008 году в Тбилиси, когда летел поддержать насмерть перепуганного наступлением наших войск Саакашвили. Но менее уступчивый командир самолета сел в Баку, плюнув на политические соображения. А ведь его уволили и хотели судить за измену! Ясно, что новый пилот не осмелился бы последовать примеру своего предшественника. Повторение тбилисской ситуации прямо означало гибель президентского самолета, что и случилось. Качиньский и его окружение шли навстречу своему року с того самого дня, как русофобия в Польше стала государственной идеологией. Никакое предсказание, даже сделанное за год, не спасло бы самолет, и ничто не заставило бы пилотов повернуть. Спасти могло только одно: внезапное просветление Качиньского, осознание пагубы русофобии в ее катыньском варианте. Но шансов на это, как вы сами понимаете, почти не было.

Цеханович внимательно слушал, изредка мигая. Потом, вытянув губы, маленькими глоточками осушил рюмку, съел ложечку жульена. Лицо его было непроницаемо. Он поправил галстук-бабочку, смахнул невидимую пылинку с лацкана дорогого пиджака и сказал:

— Спрашивая вас о причинах, я имел в виду несколько другое. Я полагал, что, применив ваши способности, вы мне поможете узнать о роли диспетчеров в катастрофе, о готовности других служб аэропорта, о технической исправности самолета, отремонтированного в России. Хотелось бы также знать… если это возможно… — Цеханович несколько замялся, — о роли ФСБ в этой истории.

Енисеев засмеялся.

— Что здесь смешного? — удивился поляк.

— Вы ничего не поняли из того, что я говорил. В этой трагедии всё было судьбой — и туман, и мое предсказание, и работа диспетчеров, и других служб аэропорта, и техническая исправность самолета, и неизвестная мне роль ФСБ, и поведение пилотов. Я уже не говорю о поведении Качиньского. Здесь всё подчинялось системе мира, в центре которой — Катынь как символ страданий польского народа от русских злодеев. У Качиньского даже фамилия была созвучна Катыни! Он почти Катыньский! И вот — вашему народу был дан знак свыше.

— Какой же?

— Полагаю: прекратить катыньскую истерику.

— Никто не давал вам права оскорблять наш народ, — тихо сказал Цеханович.

— Мне и предсказывать гибель самолета никто не давал права. И я его не просил. Так получилось. Что же касается причин: вы спросили — я ответил. Я и не ставил себе целью понравиться вам или вашему народу.

Цеханович отвел глаза. Некоторое время они молчали.

— Я вижу, что вы разочарованы, — усмехнулся Енисеев. — А чего вы ждали? Что я скажу, будто диспетчеры неправильно посадили самолет? Или что он был взорван ФСБ?

Цеханович снова наполнил рюмки.

— Можно еще один вопрос? — осведомился он.

— Валяйте, только я, как видите, не способен дать нужные вам ответы. Вам, очевидно, нужна Катынь номер два или, точнее, вечная Катынь. А я вам могу дать только Бермудский треугольник для поляков под Смоленском.

— Кто будет следующим президентом Польши?

— А-а! — погрозил ему пальцем Енисеев. — Вижу, вижу, что вы из команды Ярослава Качиньского!

— Как же вы это видите? — несколько оторопело, но с любопытством спросил поляк.

— Мои скромные пророческие способности здесь ни при чем. Если бы вы были центристом или даже левым, то спорили бы со мной о Катыни до хрипоты. А вы лишь сдержанно возражали мне. Стало быть, вы из правых, которым отлично известно, что всё именно так, как я говорю, потому что вы и есть творцы катыньского мифа об исключительной вине русских. Но вы искренне считаете, что Катынь — одна из польских основ, от которой ни в коем случае не следует отказываться.

— Вы не знаете всех наших основ, пан Енисеев, хоть и прорицатель. Между прочим, покойный Лех Качиньский всегда открыто предъявлял претензии Германии за шесть миллионов уничтоженных нацистами поляков. А вы говорили, что мы замалчиваем вину немцев.

— Вы замалчиваете ее в катыньском деле, чтобы ваши претензии к России были столь же основательны, как претензии к Германии. Но они не могут быть равными, даже если Сталин на самом деле расстрелял тысячи поляков. Потому что шесть миллионов — неизмеримо больше. На деле вы предъявляете нам, освободившим вас от немцев, бо́льшие претензии, потому что немцев побаиваетесь.

— Мы и вас побаиваемся, — скривив тонкие губы, усмехнулся Цеханович. — Так кто же станет будущим президентом Польши, пан Енисеев?

— Ярослав Качиньский не станет.

— Почему?

— Из-за апрельской катастрофы в том числе. Время Качиньских прошло. Но вы свою работу не потеряете. И Сикорский останется министром иностранных дел. Он ведь американская креатура.

Цеханович убрал с колен салфетку, встал, оправил пиджак.