Крещение Руси и Владимир Святой

Дела Византийской империи шли хуже некуда. Молодые еще императоры Василий II и Константин VIII, сыновья Романа II и внуки Константина VII Багрянородного, приняли власть в 976 году, после смерти Иоанна Цимисхия. Так престол вернулся в руки основанной еще в IX веке Македонской династии. И сразу огромная страна погрузилась в пучину разнообразных политических треволнений.

Прежде всего, отложились болгары. Цимисхию так и не удалось покорить западную часть Дунайской Болгарии. Местная знать не пожелала подчиняться Византии. После смерти Цимисхия восставших возглавил знатный болгарин Самуил, принявший вскоре и царский титул. Попытки новых императоров договориться с ним или внести раскол в лагерь противника провалились. В 986 году произошло решающее сражение между Василием II и болгарами. Запертая в горном ущелье византийская армия почти полностью погибла. Император едва спасся. Самуил восстановил прежние границы своей страны.

Но и Болгарской войне, подступавшей теперь к самым стенам Константинополя, императоры не могли отдать все силы. В Малой Азии, которая и прежде являлась театром военных действий с арабами, теперь один за другим вспыхивали мятежи разбогатевшей и амбициозной военной аристократии. Лавры прежних узурпаторов Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия не давали покоя ромейским полководцам. Принцип наследственной власти для Византии был еще внове. Престол должен получать «достойнейший». А в дни войны достойнейший – это сильнейший.

Попеременно мятежи поднимали двое тезок, два наиболее одаренных военачальника восточной части Империи – Варда Фока, племянник бывшего императора Никифора, и Варда Склир. В 976 году, при восшествии на престол Василия и Константина, род Склиров восстал в первый раз. Для борьбы с ними в 978 году из ссылки возвратили Фоку. Одержав над Вардой Склиром победу в личном поединке, Варда Фока принудил его к бегству из Византии. Склир отправился к багдадскому халифу. Тот, не доверяя ромейскому беглецу, заточил его в темницу

Но весной 987 года, когда после смерти халифа его преемник выпустил Склира, тот вернулся в Византию и возобновил мятеж. И тут, во многом внезапно для столицы, восстал и Варда Фока. В августе 987 года он провозгласил себя императором. Мятежники заключили между собой союз, согласно условиям которого к Фоке должны были отойти европейские провинции Империи, а к Склиру – азиатские. Фока, правда, условия договора бесстыдно нарушил, заточив нового союзника в одной из своих крепостей. После этого он стал собирать соединенные силы для похода на вожделенный Константинополь.

Василия, старшего из братьев, фактически и правившего страной, охватила паника. Сил воевать на два фронта – против болгар и против восставших малоазийских провинций – он не имел. Оставалось искать внешней помощи. Тут и пригодился заключенный Иоанном Цимисхием новый договор с русами. В нем Святослав клялся: «Если иной кто помыслит на страну вашу, то и я буду против него и стану бороться с ним».

Сразу после отложении Варды Фоки на Русь отправилось спешное посольство с просьбой о помощи. Переговоры следовало завершить в течение осени, с тем чтобы весной уже получить необходимую помощь. Было ясно, что с концом зимовки враг начнет движение к столице.

Слухи о том, что вокруг русского князя роятся чужеземные проповедники, достигли уже к этому времени Константинополя. С точки зрения едва ли думавшего о чем-то ином Василия, это могло повредить необходимым ему союзным отношениям. Особенно вредно, почти катастрофично для Империи, было бы принятие Русью ислама. Василий не мог знать угрожающей для Византии аргументации дружинных сторонников мусульманства, но с учетом исторического опыта она прочитывалась легко. Потому, памятуя о крещении Ольги и наличии в Киеве греческой епархии, учрежденной еще в IX веке, Василий отправил с посольством некоего ученого философа, поручив переговорить с князем о вере.

Имя этого человека, сыгравшего во всей истории Руси исключительную роль, в летописях отсутствует. Позднейших летописцев это озадачило не меньше, чем современных ученых. Кто-то из них даже отождествил его со святым Кириллом, учителем славянским, жившим на сотню с лишним лет раньше. Н.М. Карамзин увидел его в легендарном русском «епископе Павле» одной из редакции саги об Олаве. Но если бы речь шла о епископе, то предание отметило бы этот факт. Определение же «философ» указывает скорее на увлеченного «любомудрием» высокопоставленного чиновника, чем на духовного иерарха. Это не исключает, заметим, священнического сана.

Что касается византийских источников, то они в подавляющем большинстве хранят молчание о крещении Руси во времена Владимира. Факт поразительный и возбуждавший множество споров. Думали и о «болгарском» источнике крещения, якобы сокрытом летописцами, и даже о еретическом крещении (тем более скрываемом). Но, полагаю, все проще. Создатели византийских летописных сводов XI–XII веков знали, когда крещена Русь. Она была крещена в IX столетии, при императоре Василии I. Тогда же была создана русская архиепископия. Последующие отложения русов от правой веры уже не интересовали имперских хронистов. Они писали не историю Руси и не всемирные истории. Крещение Ольги на страницы хроник еще попало, но крещение Владимира уже не осознавалось как событие итоговое, большого исторического значения. Только с появления святого князя в греческих месяцесловах к XV веку церковные писатели озаботились розысками сведений о нем – а нашли их в русских же летописях и житиях.

Однако одно упоминание о крещении Руси в византийских исторических сочинениях все-таки есть. Церковный историк XIV века Никифор Каллист Ксанфопул писал и о крещении русов Василием II, и о создании по его инициативе русской митрополии. Таким образом, его сведения подтверждают и сам факт крещения, и его греческий источник. Однако, чтобы опровергнуть альтернативные версии, «Церковная история» Никифора и не требуется. «Греческое» крещение, наряду с русскими летописями, описывают арабские и немецкие сочинения. Об ином говорить нет оснований.

Но вернемся к изложению событий. Посольство не медлило и прибыло в Киев в начале осени. Переговоры прошли очень быстро. Владимир признал верность союзническим обязательствам, но выдвинул и свое условие. Он решил, как и в болгарском случае, скрепить союз с соседним государством заключением брака.

Владимир, общавшийся со служившими в Византии варягами, знал, что у императоров есть сестра на выданье. Анне, сестре Василия и Константина, исполнилось в 987 году двадцать четыре года. Подобно своему деду Константину VII, Анна была «порфирородной», то есть рожденной в ту пору, когда отец находился на престоле. Это высший уровень знатности в представлениях византийцев. Даже императорские дети, рожденные до вступления на трон, рассматривались нередко как менее знатные в сравнении с «рожденными в порфире».

Следует помнить (это, кстати, четко понимает и русская летопись, относящая сватовство к более позднему времени), что Владимир не являлся еще на тот момент христианином. Он не предлагал Анне христианского брака. В данной ситуации она могла только пополнить сонм его супруг, пусть как наиболее почитаемая.

Для ромейских послов ответ их государей «варвару» был очевиден. Но сейчас в их задачу входило не злить Владимира, а получить от него воинов. Потому они отложили решение на суд императоров. Зато сватовство к христианке давало повод завести разговор с князем о вере. И к Владимиру отправился философ.

Разговор начался с обсуждения недавнего «выбора вер». Русский летописец заставляет философа сперва откровенно утрировать до нелепостей (что признавалось уже первыми российскими историками) мусульманскую обрядность, а затем посвящать князя, еще «невежественного», в богословский спор с латинянами о причастии квасным или пресным хлебом. Думается, что это смысла не имело. Князь уже решил не принимать ни ислама, ни латинского крещения. Выяснив это, философ должен был удовлетвориться.

Но Владимир сказал и другое: «Пришли ко мне иудеи, говоря так, будто немцы и греки веруют в того, кого мы распяли». Эта мысль, отражена она летописцем правильно или в привычных общих чертах, действительно могла засесть в голове у князя после разговора с раввинами. Доблестному полководцу трудно было соотнести триумфальное шествие христианской веры по пепелищу воинственных языческих богов – и распятого Бога, потерпевшего поражение от не раз разгромленных русами иудеев.

«Воистину в Того веруем, – ответил философ. – Ведь о том пророки прорицали, что Бог родится, а другие – что распятому быть, погребенному, а на третий день воскреснуть и на небеса взойти. Они же тех пророков избивали, а других пророков распиливали деревянными пилами. Когда же сбылось проречение их, то сошел на землю, распятие принял волею, воскрес и на небеса взошел. От них же ожидал покаяния 40 и 6 лет, – и не покаялись. И послал на них римлян, и грады их разбили, а самих расточили по странам – и рабствуют они по странам».

У Владимира при этих словах неизбежно пробуждались воспоминания о разговорах с Ольгой. Заинтересованный князь спросил: «Чего ради сошел Бог на землю и страсть такую принял?» – «Если хочешь послушать, – ответил философ, – то расскажу тебе изначала, чего ради сошел Бог на землю». – «Рад послушать», – сказал Владимир. Так греческий посланник одержал первую победу. Он не дал князю втянуть себя в рассуждение о приземленных деталях «закона», а переключил его внимание на подлинную сущность вероучения. Тем самым философ получил возможность подробно изложить, во что же, собственно, верят христиане.

В летописи это изложение занимает немало места. «Речь философа» когда-то являлась самостоятельным произведением, причем в одном из кратких летописцев XV века сохранилась более объемная версия ее начала. Чтение «Речи» не оставляет сомнений в том, что это действительно краткое изложение основ веры для обращаемого. Почему бы и не для Владимира? Для кого еще могло понадобиться создавать особое литературное произведение, к тому же вошедшее затем в летописи? Философ мог записать текст, готовясь к беседе, а затем читать его. Для не знавшего грамоты, возросшего в язычестве Владимира само чтение представлялось процессом священным.

Есть лишь одна трудность – «Речь» определенно создана на Руси. Греческий ученый вполне мог знать славянский язык. Но писать на нем как на родном? Если он и сам был славянином, то южным, и это сказалось бы на имеющихся версиях «Речи». Но определенных «болгаризмов» тоже не обнаруживается. Источником «Речи», с другой стороны, послужила греческая хронография с изложением «священной истории». Итак, «Речь» создал русский христианин. Философ, конечно, должен был прибегнуть к помощи киевской общины. Ее члены могли поведать о ситуации при дворе, выступать посредниками и переводчиками.

«Речь» содержит и отдельные мотивы, восходящие к «отреченной», апокрифической литературе. Здесь, просеянные через сито византийской христианской ученой мысли, они никак не влияют на общий тон. Но в принципе апокрифы на Русь проникали и киевскими христианами читались. Ничего странного в этом нет. Молодому русскому христианству еще долго предстояло учиться. Следует помнить, что духовных лиц среди киевских русов быть не могло – за давним, со времен бегства так и не приступившего к делам Адальберта, отсутствием в Киеве епископа. Уже в XI веке Начальный летописец вслед за началом Символа веры как столь же истинное приводил другое, расширенное Исповедание, утверждая, будто Владимир получил его в Корсуни. И в этом Исповедании относительно лиц Троицы приводится уже откровенно еретическая формула «подобносущий», выдвинутая еретиками-арианами в IV веке против православного «единосущия». Текст действительно мог быть привезен из Корсуни (не обязательно Владимиром) – только не от греков, а от крымских готов, еще в VIII веке ариан. То, что православный летописец вставил его в свой труд, а многие его православные же последователи (в том числе автор Повести временных лет) спокойно воспроизводили, свидетельствует о довольно низком уровне богословской внимательности. Первые русские христиане (как и летописцы XI–XII веков) не были ни давно сгинувшими арианами, ни, допустим, вполне осязаемыми тогда богомилами. Но будучи в первые годы Владимира лишены постоянного духовного руководства, они черпали сведения о христианстве откуда могли, из любой привозной книги – не всегда из доброкачественной.

Возможно, впрочем, что «Речь философа» создана вообще не по этому случаю, а после его отъезда, к крещению Владимира. И совершенно ясно, что текст, дошедший до нас, неточно передает оригинал – ясно хотя бы из наличия двух редакций. Но общий план того, что должен был поведать Владимиру греческий посол, «Речь» отражает верно – поскольку действительно сжато и последовательно, в общем согласно с Библией, излагает Священную историю.

Философ начал речь с Шестоднева, с сотворения Богом всего тварного мира. Он описал падение сатаны и первородный грех первых людей. Он говорил о братоубийстве Каина, о грехах первых поколений и о грозном воздаянии Всемирного потопа. Он говорил о спасении Ноя в ковчеге и о Ноевом потомстве, о безумии Вавилонского столпотворения и о разделении языков. Поведал он о появлении идолопоклонства, об избрании праведного Авраама и о начале истории еврейского народа. Изложил он историю ветхозаветных патриархов до двенадцати сыновей Иакова и Завета первых евреев с Богом. Рассказал о пророке Моисее, о десяти казнях, наведенных Господом на непокорный Египет, и об Исходе израильитян. О непокорстве народа Богу и его пророку и о чудесах во время странствий в Синайской пустыне. О кончине Моисея и о завоевании обетованной земли Палестины Иисусом Навином. Рассказал и о первом отступничестве обретшего страну Израиля, о неверных раскаяниях и новых отпадениях и о каре Божьей – нашествиях иноплеменников.

Философ говорил Владимиру о величии древнего Израильского царства времен Давида и Соломона. О том, как Бог избрал Давида на царство вместо неправедного Саула, как Давид пророчествовал о Боговоплощении, а Соломон построил Первый храм, но под конец жизни отдался греху. Он говорил о распаде древнего царства на Израиль и Иудею, о новых отступничествах и идолопоклонстве, о пророках, обличавших соплеменников, и о гневе Божьем на отвергший пророков народ. Пророки, утверждал философ в согласии с христианским учением, ясно предсказывали отвержение прежнего богоизбранного народа и призвание на их место иных племен. Также предсказывали они и грядущее воплощение Божье.

«В какое время сбылось это все и сбылось ли уже? – спросил Владимир. – Или это только еще наступит?» – «Уже прежде сбылось все, – ответил философ, – когда Он воплотился». И он продолжил речь, переходя понемногу от Ветхого к Новому Завету. За отступничество древних евреев и их царей, поведал он, Бог предал их сперва на пленение в Вавилон. Затем, по возвращении, у них не было царей, а правили священники – до захвата власти иноплеменником Иродом. При нем и родился Христос.

Философ говорил о Благовещении, о непорочном зачатии Сына Девой Марией, о Рождестве и поклонении волхвов. Говорил он об избиении вифлеемских младенцев Иродом, о бегстве Святого семейства в Египет и о возвращении его в Назарет по смерти гонителя. Он говорил о целительных чудесах Иисуса, о крещении в водах Иордана от Иоанна Крестителя, о Богоявлении и о проповеди Нового Завета. Поведал он об последнем приходе в Иерусалим, о взятии Иисуса под стражу, о суде Понтия Пилата и о понуждении его иерусалимскими книжниками. Он рассказал о распятии на Голгофе, о Воскресении на третий день, о явлении Господа ученикам и о последней встрече по Вознесении. «И когда истекло пятьдесят дней, сошел Дух Святой на апостолов. И, приняв обетование Святого Духа, разошлись по вселенной, уча и крестя водою».

«Чего ради от жены родился, на дереве распялся и водою крестился?» – спросил Владимир. Философ объяснил. Через жену произошло грехопадение – через жену же явилось и спасение рода человеческого. Древо познания искушением сатаны превратилось в погибельный соблазн для человека – крестное древо побеждает дьявола. Воды потопа некогда погубили падшее поколение человечества – и стали прообразом того, что грехи людей будут губиться водою крещения. Обновление водою знаменовали и расступившееся перед евреями Чермное море. Его же предвестило древнее гадание судии израильского Гедеона. Тот, получив уже Божий ответ, – влагу на руне посреди сухой земли, пожелал искусить Бога, загадав обратное. На следующий день вся земля была влажной, а руно сухим – так и прежде богоизбранные иудеи среди окрещенных водою народов.

«Когда же апостолы учили по вселенной веровать в Бога, их учение и мы, греки, приняли, и вся вселенная верует учению их. Установил же Бог день единый, когда намерен судить живых и мертвых, и воздать каждому по делам его. Праведным – царство небесное, красоту неизреченную и веселье без конца, не умирая вовеки. А грешникам – мука огненная, червь неусыпный, тьма кромешная, и муке не будет конца. Вот какова будет мука тех, кто не верует в Господа нашего Иисуса Христа: мучимы будут в огне, если не крестятся», – завершил философ.

С этими словами он развернул принесенное с собою полотно с изображением Страшного суда. По правую сторону от Бога радостные праведники шествовали в рай. По левую – мрачнела картина ада. Владимир смотрел на завесу и вспоминал свои преступления, страшные даже по языческому закону. Он узнавал себя в братоубийцах, распутниках, идолопоклонниках, о которых слышал только что.

С тяжелым вздохом князь выговорил: «Хорошо этим одесную. Зло же этим, слева». Философ ответил просто: «Если хочешь одесную встать с праведными, то крестись».

Обращение началось именно в этот момент. Владимир «положил на сердце своем». Он услышал то, что хотел и должен был услышать. Вода крещения смывает грехи прошлой жизни. Они гибнут, как погибли грешники в водах древнего потопа. Крещение позволит ему начать все сначала, как следует. С раскаянием, но без угрожающей тьмы впереди.

Правда, внешне Владимир остался любезно-сдержан. «Подожду еще немного», – ответил он. Греческая вера – хотя бы для успокоения дружины – тоже нуждалась в «испытании». Нужно было еще доказать, что она кое-чем отличается от отвергнутой латинской. Владимир щедро одарил философа и «с честью великой» отпустил его.

Созвав бояр и «старцев», он поведал им о своих переговорах с ромеями. Договор клятвенно обязывал послать Василию и Константину помощь. Отговаривать князя от сватовства к Анне охотников не нашлось. По поводу же разговора с философом Владимир сказал: «Греки хулили все законы, а свой хвалили. И много говорили, рассказывая от начала мира. Хитро говорили, и чудно слушать их, и любо каждому. О другом свете рассказывают – “если кто верует в нашу веру, то, умерев, опять восстанет, и не умирать ему вовеки. Если в иной закон вступите, то на оном свете в огне гореть”». Идея воскресения умерших во все времена, еще в античном мире, воздействовала на умы язычников. В совете и без того имелось достаточно людей, склонявшихся к христианству. Теперь и у других появился повод для раздумий.

Время не ждало. Для скрепления договора, сватовства и для «испытания веры» в Константинополь отправились десять княжеских мужей. Василий II устроил русским послам торжественный прием. Он с готовностью согласился представить им церковную службу. Требование руки Анны, однако, повергло старшего императора в замешательство. Отправлять сестру в дом «варварского» князя-многоженца он совершенно не собирался. Но ситуация требовала каких-то решений. Не затягивая переговоров, Василий обратился к самой Анне. Та, разумеется, наотрез отказалась выходить замуж за язычника, державшего к тому же целый гарем. Что ж, пока это могло сработать на императора. Василий не ставил целью крещение Руси. Его заботили сиюминутные политические проблемы. Он и сомневался в серьезности намерений Владимира. Но для решения его задач интерес князя к христианству был весьма кстати.

Наутро после приема русских послов Василий послал к патриарху Николаю III со словами: «Пришли русы испытать веру нашу. Приготовь церковный клирос и сам облачись в святительские ризы, – да видят славу Бога нашего». Искренне обрадованный патриарх приготовил праздничное богослужение. Так русские послы оказались вместе с императором на торжественной службе в великолепном константинопольском соборе Святой Софии – в сердце восточного христианства. Они были поражены красотой и величием храма, пышной архиерейской литургией. Император, поставив послов рядом с собой, объяснил им, что таково служение греков Богу христиан.

Затем Василий и Константин вновь приняли послов и щедро их одарили. Жесткий ответ Анны они передали, но смягчили его твердым обязательством выдать сестру. Если помощь будет прислана, а Владимир крестится. На последний случай вместе с ответным посольством, сопровождавшим русских, отправили по меньшей мере одного священнослужителя. Киевская община нуждалась в укреплении и руководстве. Проникновение враждебных Империи болгар и вечных соперников латинян не могло не встревожить патриархию. Византийские послы были уполномочены дать от имени императоров согласие на все в случае исполнения условий.

Посольство возвратилось в Киев, видимо, уже после завершения навигации на Черном море, поздней осенью или в начале зимы 987 года. Ответ императоров относительно женитьбы на Анне звучал и сурово, и обнадеживающе: «Недостойно христианам давать за поганых. Если крестишься, то и это получишь, и Царство Небесное примешь, и с нами единоверец будешь. Если не хочешь сего сотворить, не можем отдать за тебя сестры».

Князь созвал бояр и «старцев» на новый совет и вызвал туда ходивших «в греки» послов. «Вот, – сказал он, – пришли мужи, посланные нами. Да услышим от них бывшее. Говорите перед дружиной», – велел он своим посланцам. «Пришли мы в греки, – поведали те, – и отвели нас туда, где они служат Богу своему. И не ведаем мы, на небе или на земле были. Нет ведь на земле такого вида и красоты такой, – не умеем и высказать. То ведаем только, что сам Бог там с человеками пребывает. Служба их лучше, чем во всех странах. А мы не можем забыть красоты той. Всякий ведь человек, если вкусит сладкого, после горечи не примет. Так и мы не станем здесь жить».

Голоса сторонников крещения зазвучали теперь в открытую, и это был голос большинства совета. «Если бы лих был закон греческий, – сказали Владимиру его бояре, – то не приняла бы его бабка твоя Ольга, что была мудрейшей из всех людей». С этим и сам князь был согласен.

По «корсунской легенде», Владимир затем спросил: «Так где крещение примем?» – «Где тебе любо», – ответили ему. Если такой диалог и произошел, то князю любо было принять крещение здесь и сейчас, от присланного из Византии иерея. Без этого не мог быть скреплен брачный договор, которому он теперь, в радости обращения, придавал значение гораздо большее. Брак с Анной стал бы первым христианским браком великого князя. О сложностях Владимир, похоже, не сразу подумал. Но склонный к горячности князь спешил, и стоит ли осуждать его в данном случае?

«Сага об Олаве» монаха Одда, что неудивительно, приписывает главную заслугу в обращении Руси именно норвежскому викингу. Он будто бы увидел в ночи видение рая и ада и понял, что Владимира и его супругу (сага знает лишь одну) ждут адские муки. Неведомый голос велел ему отправиться в Грецию и там узнать имя Божье. Проснувшись в слезах и «с большим страхом», Олав немедленно со всем своим флотом отплывает в Византию. Но не в грабительский поход, а для беседы с проповедниками христианства. Они обучили его, и Олав принял «первое знаменование» от греческого епископа. Он попросил епископа отправиться с ним на Русь, а тот, в свою очередь, попросил сопровождать себя.

Олав вернулся к Владимиру. В разговорах с ним и его «княгиней» норвежец настаивал: «Поступите в соответствии с тем, что подобает. Много прекраснее вера, когда веруешь в истинного Бога и Творца своего, который сделал небо и землю, и все, что им сопутствует. Мало приличествует тем людям, которые являются могущественными, блуждать в таком великом мраке, чтобы верить в тех богов, которые не могут оказать никакой помощи, и отдавать этому все время и силы. Можете вы также понять, благодаря вашей мудрости, что истинно то, что мы проповедуем. И я никогда не перестану проповедовать вам истинную веру и слово Божье, чтобы вы могли дать плоды для истинного Бога». Первой прислушалась к Олаву будто бы «княгиня», а ей удалось убедить мужа и всех его приближенных, «что все то было языческим заблуждением, с чем они прежде имели дело, а христиане веруют лучше и прекраснее». Тогда приехавший епископ (одна из редакций добавляет ему имя – Павел) крестил Владимира и его мужей.

Можно поверить в то, что Олав Трюггвасон прибыл в Киев после весенне-летних набегов 987 года и отправился вместе с посольством в Византию как один из десяти представителей князя. Можно поверить и в то, что он, приемный сын князя, возглавлял посольство. В таком случае следует ожидать, что он действительно говорил от имени сотоварищей и с князем, и в совете, убеждая принять крещение. Можно поверить, наконец, и в то, что на окончательное решение князя оказала влияние какая-то из знакомых с христианством жен – либо христианка «грекиня», либо происходившая от христиан «болгарыня». Или под княгиней здесь разумеется уже Анна? С наименьшей долей вероятности можно допустить, что греческого священника, приехавшего с посольством и крестившего князя, звали Павлом. Но епископом он не являлся. Все остальное можно списать на эпические преувеличения.

Несообразность одна – но она ставит под сомнение всю историю. Олав, по саге, убеждает креститься всю Русь. Но при этом так и не крестится сам. А сразу после крещения Владимира уезжает с Руси некрещеным. Крестился же он только в 993 году. Эта картина граничит с абсурдом. Особенно если допустить, что Олава действительно «знаменовали» в Византии – в ту пору этот обычай предварительного приобщения ни на Западе, ни на Востоке полностью не отмер. Нелепость заметили последующие авторы саг – и наиболее «здравомыслящие» просто удалили фрагмент, вместе с достоверным воспоминанием о крещении Руси при Владимире. Итак, если Олав и входил в посольство Владимира, то вряд ли возглавлял его и точно не разделил абсолютную убежденность большинства своих сотоварищей. И не он был главным двигателем крещения Руси. Ценность саги, однако, в том, что она еще раз воспроизводит обычные аргументы сторонников христианства. Пусть они звучат несколько наивно и сумбурно – но зачем ждать от суровых воителей из княжеской дружины риторических изысков?

После дружинного совета Владимир призвал греческих послов и дал им ответ. В «корсунской легенде» (относящей, правда, события к более позднему времени) он гласит: «Скажите цесарям так: крещусь, ибо испытал прежде сих дней закон ваш. Он люб мне, как и вера ваша и служение, о коих поведали мне посланные нами мужи».

Принятое Владимиром решение креститься и отправить византийцам войско в обмен на брак с Анной вызвало, вероятно, еще одну пересылку с Константинополем. Обмен гонцами мог произойти и в зимнее время. Во всяком случае, императоры твердо поручились: «Крестись, и тогда пошлем к тебе сестру нашу». Выбора не было – Фока уже пробивался к берегам Мраморного моря. Но там, где для одних присутствовала лишь корысть, другим являлся знак Божий.

Крещение

Князь Владимир крестился в Киеве в начале 988 года, в январе или феврале, приняв крещение от присланного из Константинополя священника. В крещении князя назвали именем Василий. То же имя носил старший византийский император. Святым покровителем князя стал Василий Великий Кесарийский, память которого празднуется 1 и 30 января.

Вместе с Владимиром крестились его домочадцы, «весь дом» – жены, дети и челядь. Мы не знаем всех христианских имен детей Владимира. Известно, что Ярослав в крещении стал Георгием, Святополк – Петром, Мстислав – Константином, Борис – Романом. Родившийся же позже младший сын «болгарыни» Глеб был наречен в крещении Давидом. Полученные при крещении имена языческих жен Владимира нам неизвестны. Что касается дружинников, то из них крещение пока приняли самые решительные и преданные князю. Колеблющихся и скептиков оставалось гораздо больше. Но их Владимир рассчитывал убедить вскоре.

«Бог так изволил и возлюбил человеческое естество, – повествует митрополит Иларион. – Разоблачился каган наш, и с ризами ветхого человека отложил тленное, отряс прах неверия и вошел в святую купель, и родился от Духа и воды, в Христа крестился, в Христа облекся, и вышел из купели бел, став сыном нетления, сыном воскрешения, имя приняв вечное, именитое в роды и роды, Василий, под ним же вписавшись в книги животные в вышнем граде и нетленном Иерусалиме».

«Крестился Владимир, – пишет Иаков Мних, – и чад своих, и весь дом свой святым крещением просветил, и освободил всякую душу, мужской пол и женский, святого ради крещения. И возрадовался и возвеселился о Боге по-давидовски князь Владимир, и как святой пророк дивный Аввакум о Господе веселился и радовался о Боге, Спасе своем. О блаженное время и день добрый, в которые крестился Владимир князь! И наречен был во святом крещении Василий, и дар Божий осенил его, благодать Святого Духа осветила сердце его и обучила по заповеди Божьей ходить и жить добре о Боге, и веру твердую удерживать недвижимо».

По «корсунской легенде», которая переносит крещение в Херсонес, этому акту предшествовала болезнь, слепота, посланная Богом за многократные промедления. Дав обет креститься и окрестившись, Владимир был исцелен и тогда-то соединился в браке с Анной. Но Иаков о болезни не говорит ничего, а для Илариона как раз то и являлось великим Господним чудом, что Владимир обратился без всяких явных знамений и чудес, просто по Божьему призыву и промыслу:

«Как твое сердце отверзлось, как вошел в тебя страх Божий, как пристал ты к любви Его? Не видел апостола, пришедшего в землю твою, нищетою своей и наготою, гладом и жаждой сердце твое к смирению склонившего, не видел бесов, изгоняемых именем Иисуса Христа, больных выздоравливающими, немых говорящими, огня, в холод превращаемого, мертвых встающими. Всего этого не увидев, как же уверовал? Дивное чудо! Иные цари и властители, видя все это, явленное святыми мужами, не уверовали, но, более того, предавали их на страсти и муки. Ты же, о блаженный, без всего этого притек к Богу, только от благого разума и острого ума понял, что есть Единый Бог творец видимого и невидимого, небесного и земного, и послал Он в мир спасения ради возлюбленного Сына Своего. И помыслив это, вошел в святую купель. И там, где иным мнится уродство, тебе явилась сила Божья».

Итак, писавший ранее всех Иларион ничего не знает о грозном чуде, сопровождавшем, по летописи, крещение Владимира. Стал бы он прямо отрицать, если бы таковое свершилось? И разве умаляют слова древнего святителя величие Господа? Кажется, что напротив. Да, Владимир не видел (тем паче не чувствовал на себе) «больных выздоравливающими». И «без всего этого», «только от благого разума и острого ума» все же последовал Слову Божьему.

Здесь уместно наконец сказать и о том, как появилась столь прочно вошедшая в русскую историческую память «корсунская легенда». В ее возникновении не было никакого злого умысла или стремления к фальсификации. Естественно, что разные местности на протяжении всего следующего века соперничали за право быть местом крещения Владимира. Так, жители Василева, первого города, названного в честь святого покровителя князя, верили, что Владимир крестился у них – хотя Василева на тот момент еще и существовать не могло. Возможно, впрочем, что здесь отразилась какая-та легенда о крещении на месте Василева, на реке Стугне, по пути к Днепровским порогам. Подобные предания рождались из ошибочных рассуждений, а не из сознательного вымысла.

Свое предание о крещении Владимира имелось и в Крыму. В Херсонесе и Керчи уже спустя уже одно-два поколения уверились, что Владимир-христианин не стал бы вести войну с Византией. К тому же крещение князя оказалось плотно увязано в устной исторической памяти с его женитьбой на византийской царевне – как и у арабских христианских историков XI века. А поскольку бракосочетание свершилось в Херсонесе, то и крещение перенеслось туда. Мотив же болезни князя соединил церковную формулу освобождения новообращенного от духовной «слепоты» с преданием соседнего Сурожа о древнем русском князе Бравлине. Тот на рубеже VIII–IX веков захватил и разграбил Сурож, но, сраженный грозным чудом покойного епископа, святого Стефана Сурожского, крестился и заключил с городом мир.

Так родилось «Слово о том, как крестился Владимир, взяв Корсунь». Само название этого памятника – явная полемика с другими версиями. В 70-х или в начале 80-х годов XI века он вошел в Начальную летопись благодаря известному переводчику и писателю Никону Великому, долго прожившему в Тмутаракани. Он был по крайней мере одним из создателей древнейшего нашего летописания. Не исключено, что Никон сам и написал на основе крымских преданий «Слово», а потом его дополнял и редактировал для включения в летопись. В Начальной летописи, наряду с кратким упоминанием «неправых» киевской и василевской версий, присутствует еще и изначальная запись о крещении Руси под 989 годом. Из Повести временных лет, как уже говорилось, она исчезла – и «корсунская легенда», войдя в позднейшие летописи и в жития, стала единственной устоявшейся версией крещения Владимира на долгие века, до тех пор пока историки Нового времени не обратились к трудам Илариона и Иакова.

«Корсунская легенда» имела и еще одно основание. Владимир не объявил широко о своем крещении и не решился пока взяться за крещение Руси. Он понимал, что в отсутствие многочисленного духовенства и прочной опоры в дружине такая попытка закончится неудачей. Не исключено, что большинство русов действительно узнало о христианстве князя только после похода на Корсунь. Так что легенда могла иметь прочные корни в преданиях Руси.

Итак, Владимир крестился – и теперь ждал возможности создать Русскую церковь. В Киеве не было епископа, и Владимир обратился к императорам с просьбой прислать на Русь нового предстоятеля, а с ним и других священнослужителей. Статус новой епархии, подчиненной Константинополю, должен был повыситься – с IX века Русь числилась там архиепископией. С тем он по весне и отпустил византийское посольство.

Следом он выступил сам. За Русское море на помощь императорам отправлялось шеститысячное войско. Владимир проводил полки сам до Днепровских порогов. Он отогнал от Днепра постоянно залегавших путь печенегов и встал в порогах, ожидая прибытия архиепископа и новой, христианской супруги. Войска проследовали далее и вскоре явились к императорам. Василий и Константин, готовившиеся к решающей схватке с Фокой на самых подступах к Константинополю с азиатской стороной, приняли помощь с радостью. Силы европейских провинций сосредотачивались вокруг столицы. Фока подтягивал свои. Враги выжидали, стягивая резервы, и в 988 году генерального сражения так и не произошло.

Владимир между тем ждал в порогах. Византийцы, получив все обещанное, выполнять обязательства, казалось, не торопились. Владимир не мог и вернуться в Киев – путь по Днепру для Анны без княжеской дружины был бы очень опасен, поскольку печенеги сразу возвратились бы к порогам. Так прошло лето. Владимир не дождался ни архиепископа, ни Анны. И понял, что обманут.

Справедливости ради надо отметить, что епископа на Русь Василий все-таки послал. Он перевел на вновь создаваемую русскую митрополию управлявшего до тех пор Севастийской епархией в мятежной Малой Азии Феофилакта. Митрополит Феофилакт, близкий к императору и выполнявший разного рода его поручения, должен был как-то потянуть время и смягчить домогательства Владимира. Но на Русь он не доехал. По пути Феофилакта схватили и жестоко убили враждебные Империи болгары царя Самуила. Хитроумная дипломатическая интрига, в чем бы они ни заключалась, провалилась. Василию ничего не оставалось, как тупо тянуть время, оставляя Владимира безо всяких вестей. В Малой Азии шли бои, и русский корпус был по-прежнему нужен.

Отдавать порфирородную сестру северному «варвару», даже крещеному, тем более против ее воли, Василий и Константин не собирались. Если и собирались, то только в крайней нужде и под прямым давлением. Таковы была принципы византийского двора – соблюдавшиеся неукоснительно даже в отношении давно принявших христианство западных «франков». Разве что запредельной настойчивостью правитель Германии, к примеру, мог добиться руки византийской принцессы. Женихов, родовитых ромеев, хватало при дворе автократоров. Пусть такие браки со знатными полководцами плодили новых узурпаторов, зато они не унижали императорский сан. След давно изжившей себя староримской гордыни в «греческом» византийском царстве.

Но и рациональных причин для отказа Владимиру хватало. Ромейская знать восприняла договор с ним, хотя и вынужденный, как оскорбительный для Империи. В строках византийских хроник сквозит явная обида, восходящая к мнению современников событий. А настоящую бурю гнева брачный сговор вызвал на Западе, тем более что в первых слухах Анна оказалась смешана со своей старшей сестрой Еленой, к которой неудачно сватался германский император. Естественно, немцы, которым предпочли новокрещеного Владимира, пришли в ярость. Ссориться еще и с Западной империей в такую пору восточные императоры не собирались. Оставить Анну дома казалось наилучшим исходом.

Но и Владимир, по правде сказать, пока был не без греха. Раздраженный бесплодным ожиданием Анны, он продолжил жить с «болгарыней», и их младший сын Глеб-Давид родился примерно в год крещения Руси. Сомнительность ситуации, конечно, оправдывала князя. Но Владимир по-прежнему и не знал, как поступить со своими языческими женами, и не мог принять естественного для византийцев условия – расторжения прежних браков и признания наследниками лишь будущих сыновей от Анны. Совершенно неясно, как князь собирался решить эту проблему в момент принятия христианства. Кажется, он посчитал, что прекращения сожительства с супругами и верности новой христианской жене будет достаточно. Но ромеи, конечно, рассуждали иначе. Были ли они правы с христианской точки зрения? Бог весть – прецедентов в Европе, кажется. не было. Прежние славянские князья, принимавшие веру из Византии, имели по одной жене. И не сватались к императорским сестрам.

Владимир был прав с точки зрения древней славянской (и не только славянской) «правды». Как бы то ни было, он не собирался ни прогонять с позором некогда любимых женщин, ни тем более отказываться от сыновей. По родовому закону, снять с себя ответственность за семью для ее главы являлось тягчайшим проступком. Но, искренне приняв душой правоту христианского закона, Владимир видел и то, что продолжение распутной жизни многоженца – грех по этой новой правде. Он раскаивался. Но пока не находил выхода. Не больший ли грех – предательство ближних?

Следует иметь в виду еще, что «расторгнутых» браков у князя на тот момент уже не было. Как раз около этого времени князь примирился с Рогнедой. Даты примирения мы не знаем, но ясно, что произошло оно именно в 987 или даже в 988 году. Девятилетний или десятилетний Изяслав с приданной ему дружиной остался в Изяславле. Рогнеда же вернулась в Киев и вскоре родила Владимиру последнего их ребенка, дочь Предславу. Дочери и ее матери Владимир подарил сельцо под Киевом, названное Предславино. Здесь Рогнеду посещали и ее подраставшие сыновья.

Рогнеда, горько претерпевшая от законов крови, искренне, всей душою приняла новую веру вместе с Владимиром. Спустя два-три года она уже выступает христианкой пылкой и убежденной. Оставить ее вновь, теперь ради Анны, для Владимира было крайне непросто.

Так-то и вышло, что крещеный князь продолжал примерно год – увы, не только формально – оставаться многоженцем. Именно потому, что боялся причинить непоправимый вред. Вряд ли Титмару, единственному, кто прямо судит Владимира за «распутство» сразу после крещения, пришел бы на ум хоть какой-нибудь всех устраивающий выход из неведомой ему в деталях ситуации. И выход, найденный позднее Владимиром, трудно однозначно оценить современному сознанию. Пока же все оставалось так, как было. И каждая сторона могла себя оправдывать: византийцы наличием у Владимира жен, Владимир же отсутствием клятвенно обещанного христианского брака. Замкнутый круг, который мог быть только разрублен.

Но превыше всех политических дрязг и тревог, превыше личного интереса Владимир уже осознавал свой новый долг – добиться принятия христианства не только в своем доме, но и в своей стране. Отсутствие греческих священников мешало выполнению этой задачи. Еще и потому обман императоров столь сердил князя. Он мог прибегнуть к помощи болгар. Но не мог всецело положиться на них.

В тогдашней Болгарии враждебность к Византии нередко переходила во враждебность к Константинопольской церкви, а та в свою очередь – к полному отвержению православия. Думается, что богомильскую ересь с ее совершенно нехристианской картиной мира князь смог бы распознать и без помощи «философов». А распознав – настороженно относился бы ко всей болгарской религиозности в целом. К тому же Болгарию и Русь разделяла давняя политическая вражда, а Святослав клятвенно признал бывшие земли дунайских болгар частью Византии. Наконец, болгарские священники не обладали в глазах князя тем священным авторитетом, которым обладали греки с почти тысячелетней историей христианства за спиной. В древнерусских преданиях болгары рассматриваются в ряду степных кочевых «находников», угнетателей славян, и как народ «славянского языка» еще не осознаны. Владимир не мог надеяться, что это никак не повредит делу проповеди.

Каковы бы ни были причины тому, Владимир не стал обращаться за помощью в церковном устроении в Болгарское царство. Он думал, откуда бы выписать образованных греческих священников, которые помогут ему крестить Русь и установить прямую связь с патриархией. Возникла у него и мысль укрепить русское христианство православными мирянами, переселенцами из Византии. Почти отчаявшись в союзе с императорами, он искал иные пути. И мысли его обратились к Корсуни, к греческому Херсонесу.

Взятие Корсуни

Херсонес, древняя греческая колония на южном выступе Крымского полуострова, теперь являлся столицей византийских владений в Крыму. В своих стенах он давно не видел завоевателей. Если «варвары» и захватывали город, то быстро покидали его, не в силах закрепиться. Сначала для римлян, потом для наследовавших им византийских ромеев Херсонес оставался надежным оплотом на северных берегах Черного моря.

Одновременно он был важнейшим торговым портом, куда сходились купцы и товары со всех сторон света. С севера долгим путем «из варяг в греки» ехали славяне и норманны. На востоке стояли древние хазарские крепости – Керчь и через пролив Самкерц-Тмутаракань, издавна привлекавшие еврейских торговцев и разбогатевшие их руками. Оттуда шли пути дальше на восток, ответвления Великого шелкового тракта. Теперь и этими крепостями владели русы, но хазары и их единоверцы никуда не делись, продолжая трудиться и в русской Тмутаракани. Западный берег Черного моря с устьем Дуная и торговыми пристанями Болгарии еще недавно тоже поставлял немало – не теперь это край войны. На юге же лежала большая земля, Империя, на пути к которой Херсонес служил лишь первым, но важнейшим перевалочным пунктом.

Фема Херсон – военно-территориальная единица со столицей в Херсонесе – охватывала весь Южный Крым до Керчи на востоке. С севера Херсон граничил с независимыми горскими и степными княжествами. Среди них выделялся осколок некогда могущественного Хазарского каганата, правители которого претендовали на наследие предков, но склонялись при этом уже к христианской вере.

Неукоснительная верность Империи отнюдь не препятствовала разноплеменности Херсонеса. Иначе и быть не могло – слишком много народов заходило в разное время на земли Крыма. А поскольку свернувшие из Степи, с великого пути переселений, оказывались на полуострове в своеобразном «тупике», то здесь и оседали, добавляя свои цвета в разноцветную палитру языков и нравов. Так пришли и поселились скифы, сарматы, готы, а задолго до них неведомые племена, чьи названия помнились остальному миру лишь по трудам античных географов. По морю же вслед за основателями города – греками пришли смешавшиеся с ними римляне, а затем, по торговым делам, создавшие свои общины евреи и армяне.

Нечего удивляться, что в этом разноязычии отыскалось место и для русов. Уже в первых десятилетиях IX века они жили в Херсонесе – «ромейские русы», как называли их на Востоке. Именно отсюда смешанные норманно-славянские ватаги воинов и купцов отправлялись в те годы на службу к императорам или для торговли в богатые города Империи. Но многие оседали, оставались и становились подданными Византии, добропорядочными горожанами. И здесь, в византийском Крыму, только рождающаяся Русь впервые встретилась с христианством.

Многие нити связали молодое русское христианство с землями византийского Херсона. Вторым по значимости городом фемы был Сурож, в котором на рубеже VIII–IX веков крестился русский князь Бравлин. Но, по местным херсонским преданиям, и гораздо раньше будущие русские земли слышали слово Божье из Крыма. По этим преданиям, до Херсонеса доходил с проповедью сам апостол Андрей Первозванный, учитель в том числе и северной «Скифии». Отсюда он будто бы отправился вверх по Днепру, до Киевских гор, на которых поставил крест, а то и дальше самых днепровских верховий, «в Словены». Легенда? Вероятно. Но отражающая труды многих поколений тружеников раннего христианства, проповедовавших Евангелие на землях Крыма и несших его дальше, в земли восточных славян.

Долгие века продолжался этот неспешный и опасный труд. Но в IX столетии, с появлением в Херсонесе разноплеменной «русской» общины, он начал приносить плоды. Славяне узнавали о христианстве больше, норманны в большинстве своем сталкивались с ним впервые. «Ромейские русы» – из тех и из других – с первых лет плаваний «в греки» начинают принимать новую веру. Уже в те годы из их среды выходят представители духовенства. А примерно в 830-х годах кто-то попытался приложить пришедшие с Севера навыки рунического письма к священным текстам. Были переведены и записаны вновь созданными «русскими письменами» Евангелие и Псалтырь. Опыт, вероятно, оказался не слишком удачен и последствий не имел. Однако он дал направление мыслям видевшего эти первые русские книги святого Кирилла-Константина, первоучителя славянского, создателя вместе со святым Мефодием древнейшей славянской азбуки – глаголицы.

Позднее, по мере того как оживленнее становилась торговля по пути «из варяг в греки», русская община в Херсонесе только разрасталась. Сами нужды жизни на землях православной Империи располагали ее членов к принятию христианства. Так что Херсонес сам собою превратился в важнейший центр проповеди новой веры на Руси. Неудивительно, что, не дождавшись ответа из Константинополя, Владимир подумал о Херсонесе.

В Империи бушевала гражданская война с неясным исходом. Владимир это прекрасно знал и представлял размеры угрожающей Македонской династии опасностей. Позиция правившего Херсонесом византийского стратига оставалась князю неизвестна. Владимир не исключал, что тот пожелает обособиться в этих условиях от далекой Византии и связать свою судьбу с могущественной новокрещеной Русью. Требовалось просто предложить достаточную плату. Это обеспечило бы решение всех проблем.

Владимир отправил в Херсонес к тамошнему «князю» посольство. Он предлагал ему выдать за себя дочь и тем самым без посредства имперских властей установить сношения с Русью. Дочь греческого наместника получила бы все права, которыми должна обладать русская княгиня и первая христианская супруга Владимира. Вместо и на зависть стоявшей намного выше ее по положению порфирородной Анны. Владимир, конечно, думал и о большем, чем сватовство. Херсонский и сурожский епископы вполне могли, хотя и не строго по канонам (каковых Владимир и не знал), поставить кого-нибудь новым епископом в Киев.

Все чинные сватовства Владимира, похоже, преследовал один и тот же рок. Впрочем, в данном случае удивляться не стоит. Если Владимир полагал, что семейство херсонесского стратига окажется менее щепетильным по отношению к браку с «варваром»-многоженцем, чем цареградские государи, то он ошибся. Власти предержащие Херсонеса, разумеется, были прекрасно осведомлены о брачном договоре – и радовались, как и вся имперская знать, его провалу. Послы Владимира получили от стратига одни издевательские насмешки.

Владимир вышел из себя. Он принял решение, которое князь-язычник вынес бы гораздо раньше. Он больше не желал ничего просить. «Вот что сотворю, – рассуждал он теперь, – пойду в землю их, пленю грады их и найду себе учителей». Созвав киевскую рать и призвав наемников-варягов, которые скапливались на юге для гарнизонной службы, а с прошлого года и в надежде на отправку в богатую Византию, князь выступил в поход по Днепру. По некоторым данным, он присоединил к своему войску и черных болгар – немногочисленное кочевое племя Нижнего Поднепровья, временами союзное Руси.

Русские войска появились под стенами Херсонеса в ноябре 988 года. Владимир выбрал подходящее время. Плавать по морю в такую пору можно было лишь вдоль самого берега. Ни о какой спешной пересылке с Константинополем и тем более о получении помощи осажденный город и мечтать не мог. Да Василий II и не сумел бы оказать никакой помощи. Время решающей схватки с узурпатором пришло. Силы сторон встали на зимовку у самых берегов морей, разделяющих Европу и Азию. С Василием был и русский отряд, на помощь которого он более всего полагался. Выступать с таким войском против Владимира или отправлять на север какую-то его часть было равноценно самоубийству. Да Василий и не мог позволить себе выделить ни малого отряда. Константинополь стоил определенно дороже Херсонеса, и по одному этому Варда считался более опасным врагом.

Ладьи Владимира вошли в один из заливов близ Херсонеса и встали там. С берега до западной стены города могла долететь стрела. Херсониты уже знали о приближении русов и потому «затворились во граде». Владимиру пришлось приступить к осаде. Князь понимал, что она выпадет на зимние месяцы, и, конечно, запасся продовольствием. Но насколько именно затянется осада, он предполагать не мог. Пока же он полагал, что зимний голод станет его союзником против осажденных.

Первые приступы к стенам херсониты отбили. Тогда Владимир перешел к изнуряющему осадному «обстоянию». Действительно, вскоре не готовившийся к долгой осаде многолюдный город начал терзаться голодом. Поняв это, Владимир послал к стенам своих вестников со словами: «Если не сдадитесь, то буду стоять здесь три года». Но Херсонес отказался сдаваться.

Владимир не использовал под Херсонесом осадную технику. Русы в те века никогда не возили ее с собой, тем более в ладьях-однодеревках, а строили по необходимости на месте, причем прибегали к ней не слишком часто. На юго-западном берегу Крыма древесины для строительства не хватило, и Владимир поставил не на приступы, а на более привычный для своих воинов путь – измор. Теперь, однако, раздраженный непокорностью греков, он решил прибегнуть к своеобразному осадному приспособлению.

Отрядив своих воинов к стенам, Владимир велел им делать «присыпу» – искусственную земляную насыпь, по которой русские могли бы в достаточном количестве атаковать крепость. День за днем русские ратники наваливали землю в «присыпу», но она все никак не достигала верха стены. Херсониты применили ответную хитрость. Сделав под стену подкоп, они «крали насыпаемую почву, относили к себе во град и ссыпали посреди града». Остатки этого рукотворного холма найдены во время археологических раскопок в Херсонесе, так что история вовсе не легендарна.

Владимир бесплодно стоял под городом шесть месяцев. За это время уже и в его войске должен был возникнуть недостаток съестного, а там недалеко и до голода. Князю грозили и иные беды – неизбежные болезни, непокорство наемников… Помимо же прочего, оставленное почти без присмотра на полгода, только что выстроенное государство вполне могло оказаться в беде. Владимиру, конечно, приходили на ум слова, брошенные киевлянами Святославу: «Ты, княже, свою землю забросил…» Тем более что сам он вполне был со словами этими согласен.

То, что он делал сейчас, вообще-то противоречило только-только закрепленным новым принципам политики. Владимир, однако, считал, что нет уже другого пути совершить для Руси нечто более важное, чем любая политика. Но этого-то он совершить пока и не мог! «Господи Боже, Владыка всех! – молился князь к избранному им Христу. – Сего у тебя прошу – дай мне град, да возьму и приведу людей-христиан и попов на свою землю, и да научат людей закону христианскому!»

Однажды в стан Владимира прилетела с городских стен стрела с посланием для князя. «Колодцы за тобою с востока, – гласило письмо, – а оттуда идет по трубе вода. Ископай и перейми». Владимир увидел в этом ответ на свои молитвы. По «корсунской легенде», именно тогда, воззрев на небо, Владимир впервые дал обет креститься: «Если сие сбудется, то крещусь».

Стрелу пустил, по наиболее распространенной, восходящей к той же самой «корсунской легенде» версии, херсонесский священник, грек Анастас. Что побудило его, неизвестно. Скорее всего, изнурительное «сидение» привело в отчаяние многих. Не все и одобряли стойкость наместника, его верность бросившей северные выселки на произвол судьбы Империи. Надежда на милости Владимира побудила к действию.

По другой и в каком-то смысле более вероятной версии, измена произошла в рядах «ромейских русов». В Херсонесе жил и служил, в числе прочих, варяг Ингибьерн (в «Особом житии» Владимира – Ижберн или Жадьберн). Некогда он знался с Владимиром – скорее всего, служил в Киеве или в Новгороде. Не желая и дальше сражаться против русского князя, он со стены выстрелил в лагерь наемных варягов, велев им на родном языке отнести послание Владимиру. Версию эту, повторим, во многих отношениях вероятную и довольно древнюю, несколько подрывают позднейшие расширения – например, утверждается, будто Владимир перехватывал не водопровод, а подземный ход, по которому «корабельщики» проносили от моря продукты.

Историческим фактом является то, что оба лица, называемые в источниках, позднее были облагодетельствованы Владимиром. Очевидно, каждый из них внес свой вклад в падение города. Какой именно, кто именно пустил счастливую для Владимира, но злополучную для многих херсонитов стрелу, сейчас уже не разобраться.

Владимир привел воинов к указанному месту и велел копать наперерез трубам. Докопавшись и обнаружив снабжавший Херсонес керамический водопровод, Владимир, как и советовал ему доброхот, «перенял» воду. Уже очень скоро, как и предполагалось, город изнемог от жажды. Херсонитам ничего не осталось, как открыть ворота «варварам». Произошло это в апреле 989 года. Владимир с дружиной вошел в город и приступил к суду.

В поздней, XVII века, редакции жития утверждается, будто Владимир (по мысли автора, еще язычник) «беззаконие сотворил» с дочерью наместника перед лицом ее родителей. Это перекликается со словами Титмара о «великом и жестоком распутнике», который уже после крещения «чинил великие насилия над слабыми данайцами» – греками. Но в данном случае перед нами лишь путаница с летописным преданием о Рогнеде. Более ранние версии жития не говорили о подобном – хотя одна из редакций в согласии с приведенной рассказывает о дальнейшей страшной судьбе семьи херсонесского стратига.

Владимир, дважды униженный греками и шесть месяцев простоявший под стенами непокорного города, вступив в него, оказался далек от милосердия и благородства. Он вновь позволил себе поддаться гневу. Первым делом князь приказал казнить наместника и его жену. Дочь же стратига отдал в жены сдавшему город Ингибьерну. Варяга Владимир и поставил своим наместником-управителем в захваченном Херсонесе.