Углицкое дело

На мосту стоял стрелец. Маркел прошел мимо него как мимо пустого места, прошел через башню, вошел в кремль и пошел дальше. Шел не спеша. На пути ему никто не попадался, а это тогда слева от него были службы, а справа – подворья царицыных братьев, Михаила и Григория. Также и когда Маркел уже зашел за них, то есть уже дошел до колокольни, то увидел, что и возле красного крыльца нет никого, то есть стоят одни только столы, а ни московских, ни народа нет. Маркел пошел дальше. На крыльце дьячей избы стоял уже другой стрелец, не утренний, и грозно смотрел на Маркела. Дверь в дьячую избу была закрыта, но голоса оттуда слышались – и очень громкие. Но Маркел не стал выслушивать, чьи это были голоса, а как шел, так и прошел дальше, и дошел до ворот, ведущих на внутренний двор.

И они вдруг оказались закрыты! Как и тогда, вспомнил Маркел, когда приехал Битяговский, то есть уже после набата, когда царевич был уже, ну, как это сказать, не жив, а они там собрались и непонятно для чего закрылись! Маркел взял колотушку и стукнул в ворота. В воротах открылся глазок, в глазке показался глаз, а после глаз пропал и в воротах открылась небольшая дверца. Маркел вошел в нее. Возле ворот стоял служитель. Маркел строго сказал:

– Тебя как звать?

– Кирилл, – ответил тот. – Моховиков.

– А! – грозно сказал Маркел. – Тот самый! Это ты тогда здесь стоял, когда государев дьяк приехал, а его сразу убили, ты?! – и еще сразу показал овчинку.

– Ну я, – сказал Моховиков, сердито косясь на нее. – Только ты мне это в нос не тычь! Мне сегодня не такое тыкали!

– Кто тыкал?! – спросил Маркел, пряча овчинку.

– Да этот ваш, в красной рубахе! Дикий бык! – сказал Моховиков. – Я, говорит, тебе на одну ногу наступлю, а за другую дерну и порву как жабу. И уже при всех схватил, и уже начал рвать! Но низкий поклон боярину, сказал пока что погодить. И погодили.

– Да, – сказал Маркел. – Боярин у нас мягкий. Не то что ваши. А ведь из-за них все началось! – продолжал он уже с жаром. – Мишка же всё это заварил, а кто еще! А теперь нам с тобой расхлебывать! Он же теперь, Мишка, где? У себя на перине лежит, его как жабу не порвешь! Да к нему и не подступишься! А это он тебе велел ворота запирать, ведь он, ведь так!

– Ну так, – сказал Моховиков.

– А для чего? – спросил Маркел. – Чтобы злодеи не сбежали, так?!

– Ну так, – опять сказал Моховиков.

– И ты пошел и запер, – продолжал Маркел. – А Фроловские что? Они же так открытые и простояли! А ты, дурень, эти запирал!

– Э! – сказал Моховиков. – Какой ты сейчас ловкий, а я какой был тогда дурень! А вот я посмотрел бы тогда на тебя, когда бы это не мне, а тебе боярин Михаил тогда велел закрыть ворота, а ты бы, такой умник, стал бы говорить! Да он бы тебя саблей пополам! Он же тогда был ох какой горячий! Царевич же тогда лежал зарезанный, его кровиночка, ох, он был лют!

– А крепко пьян? – спросил Маркел.

– Да как будто не особенно, – сказал Моховиков. – А может, и не пьян совсем. Он же тогда был не в себе! Я же говорю тебе: царевича зарезали!

– Или зарезался? – спросил Маркел.

– Я этого не знаю, я этого не видел ничего, – сказал Моховиков. – Я уже только на крики выбежал. А тут на меня сразу наш боярин Михаил, царицын, брат, и сразу в крик: беги на ворота, скотина, закрывай, пока злодеи не сбежали! И я побежал.

– Так, может, ты побежал не на те, – сказал Маркел. – Может, нужно было Фроловские запирать.

– Нет, – в сердцах сказал Моховиков. – На те. Он мне рукой указал. И я побежал и закрыл.

– А дальше было что? – спросил Маркел. – Кого они первым поймали?

Моховиков подумал и сказал:

– Не знаю. Я у ворот стоял, и на них я не смотрел.

– А почему не смотрел?

– А потому что чуял: ох, недобрым это кончится, лучше мне этого не видеть и не знать! И так оно и оказалось.

Вот что тогда сказал Моховиков. Теперь уже Маркел задумался, после сказал:

– Ну ладно. Значит, они тут злодеев искали, ловили, а ты ничего не видел и не слышал, стоял к ним спиной и, думаю, творил молитвы. Так?

– Так! – сказал Моховиков.

– А дальше, – продолжал Маркел, – приехал Битяговский и стал стучать в ворота. А ты что?

– А я ему открыл, – сказал Моховиков.

– Тебе кто это велел? – спросил Маркел.

– Никто мне не велел! – сказал Моховиков. – Не до меня им тогда было. Сам открыл. Потому что вижу: государев дьяк! И открыл вот эту боковушечку, как и тебе, и он через нее вошел. Нет, даже вбежал.

– А Данила, его сын, был тогда уже убитый или нет? – спросил Маркел.

– Ничего я этого не знаю, вот что! – в сердцах сказал Моховиков. – И кто ты такой…

Но тут Маркел опять достал овчинку, Моховиков помрачнел и сказал:

– Он мимо меня вбежал, и сразу к ним. И стал на них всяко кричать. А они на него. Очень страшно! А я стою, вот так вот сюда завернулся, уши заткнул и думаю: спаси меня, царица небесная, никому зла не желал и не желаю…

– А они что? – перебил его Маркел.

– А они ко мне! – сказал Моховиков. – И в крик: зачем ворота открывал, кто тебе это велел, знаем, знаем тебя, битяговский последыш! И стали меня убивать. И убили, но не до смерти, вот, видишь, очухался. Вот только где осталось.

И с этими словами он вначале снял шапку и показал разбитый лоб, после стал заголять рукава и показывать там синяки.

– Кто тебя так, назовешь? – спросил Маркел.

– Много их было, – сказал Моховиков. – Всех не запомнил. А кого запомнил, тех забыл. По голове же били, ироды!

– Побожись, – сказал Маркел.

– Я уже божился, – сказал Моховиков, – два раза божиться грех.

– Ладно! – сказал Маркел. – Больно ученый стал! – После опять спросил, уже не так сердито: – А чего сегодня опять ворота заперли? Кто велел?

– Ваш боярин, кто еще, – сказал Моховиков. – Сказал, шатаются тут всякие, неровен час еще кого зарежут, хоть царицу, и опять скажут: московские зарезали!

– Так и сказал? – спросил Маркел. – Сам слышал?

– Ну, не сам…

– Тогда помалкивай! А не то… – начал было Маркел, но продолжать не захотелось, и тогда он только сказал, чтобы Моховиков и в самом деле больше много не болтал, надо будет – его еще спросят, а пока пусть лучше копит силы на ответы, и развернулся и пошел дальше. Но не налево, к себе, а направо, мимо старой Константиновской церкви, за службы и дальше к Фроловским, так называемым пролазным, воротам.

И это было верное название, потому что как и сама башня (сказанная Фроловская), так и устроенные в ней ворота были широкие и низкие, в них и в самом деле нужно было почти пролезать, тут не всякому конно проехать, подумал Маркел, примеряя на глаз высоту того пролаза. Ну да, пролаз и есть, думал Маркел дальше, так ведь на то это и задние ворота, они для того и устроены, чтобы, скажем, не возить навоз через передний, так называемый царевичев, двор, а здесь тихонько вывезти, да и вони будет меньше, и так же и другое всякое, без чего хозяйства не бывает, и также без всякого подлого люда, который тоже лучше чтобы на глаза не лез, а здесь скромно шнырял. Вот как тогда думал Маркел, стоя перед теми задними воротами, а мимо него взад и вперед (то есть в ворота или из ворот, кому как это было нужно) ходили дворцовые люди, не обращая на него внимания, потому что у всех было дело. Так и тогда, думал Маркел, их здесь было полно и так же были открыты ворота, когда вдруг ударили в набат. Подумав так, Маркел обернулся и увидел верхушку колокольни, а остальное всё было закрыто спереди Константиновской церковью, слева самим царицыным дворцом, а справа – кормовым дворцом, то есть, если по-простому, то кладовыми с припасами. Но у царей всё дворцы, не удержавшись, подумал Маркел. После чего сразу подумал, что с того места, где он сейчас стоит, да и вообще от Фроловских ворот, того места, где преставился царевич, не видно. То есть если кто его убил (а вдруг всё же такое было!), то отсюда никто этого не видел. И поэтому тот, кто убил, мог ножик тихо в кусты бросить и мимо кормовых построек незаметно проскользнуть сюда и выйти в ворота! А там – через Каменный ручей и на посад, а там ищи-свищи! И грози, саблей маши боярин Михаил Нагой, а злодей уже сбежал!

Подумав так, Маркел насупился, поправил шапку и еще раз посмотрел на ворота, в которых никто не стоял, кроме дворцового сторожа, да и тот был, сразу видно, крепко выпивший, а тогда и его, может, не было. Подумав так, Маркел еще раз осмотрелся и подумал, что весь внутренний дворцовый двор – это большой трехстенок, у которого одна стена – это сам царевичев дворец, а вторая – это каменная кремлевская стена, повернутая к Волге, а третья – это стена тоже кремлевская и тоже каменная, и из этого трехстенка есть только два выхода: один – это перед ним, а второй – это те ворота, на которых как тогда, так и сейчас стоит Кирилл Моховиков, вот так-то! Ему тогда велели их закрыть. А почему эти не велели? Да потому, наверное, что Михаил Нагой про них и не подумал, он в них, может, никогда и не езживал, не лазил, вот и не подумал. А злодей (если он был) наоборот, подумал бы! Потому что если будешь выходить через передние брусяные ворота, то тебя могут приметить, а тут разве кто кого приметит: вон сколько их туда-обратно шныряет! Так что если был тогда злодей, то он побежал через эти ворота, даже просто только обязательно! Вот о чем тогда Маркел подумал, хотя тут же подумал и такое, что злодея могло и не быть, а царевич просто сам зарезался или его зарезали те, кого народ побил, то есть младший Битяговский, младший Волохов и младший же Качалов, и их сегодня хоронят.

Но всё это, тут же подумал Маркел, пока что только его выдумки-придумки, а голос ему был совсем другой: иди, Маркел, ищи Петрушу Колобова и остальных ребят и их расспрашивай, и не будет в том греха, что они однажды крест уже целовали, они же дети неразумные, безгрешные, вот как сказал ему святой Никола! Или он так сам подумал, а Никола только на него смотрел и сердито молчал, потому что почему Маркел пришел не сразу, а только на пятый день, как загордился! Ну да сейчас он всё исправит, он одумался! И с такими мыслями Маркел быстро развернулся и пошел, но не обратно, а дальше, то есть сперва мимо сказанной старой Константиновской церкви, а дальше мимо кормовых палат, а после уже между ними и стеной, то есть, думал он, тем же ходом, которым тогда убегал злодей, а он теперь как бы шел ему навстречу! Вот так-то, думал он, на ловца и зверь бежит, а здесь пока наоборот, ловец идет на зверя!

9

Но, правда, никого он тогда на том своем пути не встретил, а даже больше. То есть, никем не замеченный, прошел под кремлевской стеной и вышел прямо к тем яблонькам, под которыми царевича тогда не стало. И тогда там было много крику и много народу, а теперь зато пусто и тихо. Но Маркел еще раз осмотрелся и опять ничего такого приметного или необычного не заметил, а только под одной из яблоней стояла маленькая скамеечка. Маркел сел на нее и подумал, что эта скамеечка стоит здесь неспроста, а это ему знак.

И только он так подумал, как из-за угла (а это был угол уже не кормового, а хлебного дворца) вышел мальчик лет примерно десяти и с удивлением, а еще больше с робостью посмотрел на Маркела. А Маркел его сразу окликнул:

– Петруша!

Мальчик от этого еще сильнее оробел и сразу заскочил обратно, и его не стало видно. А ведь и вправду он Петруша, если он так напугался, подумал Маркел, низкий тебе поклон, святой Никола, это ты мои стопы сюда направил. И только Маркел так подумал, как тот Петруша опять показался. Маркел махнул ему рукой, чтобы не робел и подходил. Но Петруша опять скрылся. Понятное дело, подумал Маркел, натерпелся отрок страху, это же какая страсть – царский сын при нем преставился, ведь же могли сказать, что это Петруша его и зарезал. А что, продолжал думать Маркел, вон как в прошлом году был случай, князь Семен рассказывал, а Ларка Фомин ездил расследовать…

Ну и так далее. То есть Маркел, пока Петруши видно не было, стал вспоминать про то, как в прошлом году в Рязани было дело, когда такие же мальчишки, и тоже играючи в тычку, заспорили между собой, а после один пырнул другого, и вся недолга. И Ларка ездил, и его там подкупали, дело получилось очень шумное, и тогда сам князь Семен Михайлович, а это вам не просто кто-нибудь из неизвестно какого разряда, а из самих Лобановых-Ростовских, племянник князя Петра, Новгородского наместника, ездил в сказанную Рязань и раздавал там подарки, вот каковы тогда пошли круги! А тут…

Но дальше Маркел подумать не успел, потому что на этот раз из-за угла хлебного дворца вышел уже не хлипкий мальчишка, а высокий и широкоплечий человек, по одежде сразу было видно – непростого звания, и руку он держал на сабле, которая пока что еще была в ножнах. И этот человек шел прямо на Маркела! Но Маркел не стал заранее вставать, а только тряхнул правым рукавом, чтобы поправить в нем нож. А тот непростой человек уже подошел совсем близко и, не убирая руки с сабли, сердито спросил:

– Ты кто такой и что здесь делаешь?!

– Я Маркел, я из Москвы, – сказал Маркел. – Я человек князя Лобанова-Ростовского, а здесь пока что при боярине Василии. А ты кто?

– А я Самойла Петров Колобов, боярский сын, – сказал тот человек. – Я здесь при царице служу. И мой сын при ней же служит. А ты чего к нему цепляешься?!

– Я, – сказал Маркел, – ни к кому не цепляюсь. Я не репей. А я, еще раз повторяю, из Москвы, служу там стряпчим в Разбойном приказе, князь Семен Михайлович Лобанов-Ростовский – мой господин. Про таких слышал?

– Ну слышал, – сказал Колобов.

– А это видел? – продолжил Маркел и показал овчинку.

Колобов уже только кивнул, а рта уже не раскрывал.

– Садись, – сказал Маркел, – чего там, в ногах правды нет, я знаю, где она. Садись! – сказал он еще раз и указал рядом с собой.

И Колобов, боярский сын, сел рядом, а куда ты денешься, с безродным стряпчим. А этот стряпчий (Маркел) продолжал, глядя на него вполоборота:

– Зря ты, Самойла, горячишься. Я же ничего ни твоему Петрушке, ни тебе самому творить дурного и не думал, и не думаю. Царевича не стало, вот где горе! И вот из-за этого мы сюда и приехали. Ты думаешь, мне в Москве плохо было? Я же и там тоже в кремле живу, только в московским, у князя Семена, если будешь там, так мимо княжеских хором налево за поварню и там, но это уже направо, наверх отдельный ход. А дальше так: князь Семен за стол садится, и сразу бегут за Маркелом. Маркел – это я. И князь Семен на серебре – и я на серебре. Ему чашу – и мне чашу. И не хмыкай! Потому что что такое князь Семен, если Маркела нет поблизости, а нужно срочно делать дело, раскрывать злодея, царь-государь гневается и при всей Думе его срамит, и все, кто и выше и ниже сидят, над ним, отпрыском славных князей ростовских, потешаются?! А с Маркелом славят! Так и князь Василий, отпрыск славных князей суздальских, давняя родня князей ростовских, как только к вам сюда собрался, сразу послал гонца к князю Семену и стал просить его, чтобы он дал ему меня в дорогу, чтобы я сюда приехал и сразу взял злодея, вот как!

И тут Маркел наконец замолчал. Зато Колобов сразу недобро усмехнулся и так же недобро спросил:

– Ну и как, взял уже?

На что Маркел так же недобро усмехнулся и ответил:

– Взять не взял, зато уже нашел. А не беру потому, что боярин пока не велит.

– А почему он не велит? – спросил Колобов.

– Ну мало ли, – сказал Маркел. – Может, хочет взять всех сразу. А может, хочет взять на Троицу, чтобы была людям память, не знаю.

– Ловок ты! – сердито сказал Колобов. – Языком молоть мы все умеем.

– Э! – строго сказал Маркел. – Ты поосторожнее, Самойла. Я-то мелю потому, что у меня служба такая, а тебе могут язык и подрезать.

– За что?!

– Да вот хотя бы за то, что я твоего Петрушку звал, хотел снять с него расспрос, а ты мне этого не дал, а я царев слуга, я блюду царев интерес, а ты его рушишь! Так на козла тебя и пятьдесят кнутов тебе, вот так!

И тут Маркел даже махнул рукой очень сердито и решительно.

– Э! Э! – быстро сказал Колобов. – Ты что это?! Ты не пугай! Я пуганый! И с меня расспрос уже снимали! И с моего Петруши тоже! А ты что его здесь караулишь? Знаешь, он какой после того напуганный?! Он по ночам не спит, подкидывается! Беда, совсем беда, совсем дитя испортили!

– Эх, да, – сказал Маркел уже без всякой злости. – Жалко мне Петрушу твоего. Разве я не понимаю? Понимаю! А чем помочь? Изолгались же здесь все! Никто слова прямого не скажет! И может, я даже всё знаю, а чем докажу? Вот как твой Петруша! Вот ты говоришь, что его уже к кресту приводили и уже расспрашивали. Ну и что?! Да я, хоть там не был, скажу, что там было. Твой Петруша сказал так, что они и государь играли в тычку, но тут вдруг на него нашла падучая и он упал и бился на земле, пока не наткнулся на нож и зарезался, и твой Петруша тогда закричал и побежал отсюда вот туда, – и тут Маркел при этом даже показал рукой, куда бежал Петруша, а после продолжил: – и там добежал до крыльца, а там стояла его мать, твоя жена, и он ей крикнул, что царевича не стало, так?

– Так, – сказал с опаской Колобов.

– Ладно, – сказал Маркел, немного помолчал и вдруг спросил: – А куда побежали другие?

– Другие кто? – не понял Колобов.

– А другие ребятишки, – продолжал Маркел. – Их же там было четверо: твой Петруша, это раз, и еще Ивашко Красенский и Гришка Козловский, и еще, чуть не забыл, Бажен Тучков, Тучковой Арины сын. А та Арина, как и твоя Марья, тоже стояла на крыльце тогда же. А теперь мне объясни, Самойла, почему твой побежал, а Тучков нет? Ведь твоего и его матери обе стояли там вместе, а побежал только один Петруша. А что Бажен?

– Ну! – только и сказал на это Колобов.

– А вот и ну! – гневно сказал Маркел. После спросил: – Дьяк у него про это спрашивал?

– Нет, – уже совсем невесело ответил Колобов.

– А ты? – спросил Маркел.

– А что, – теперь уже сердито спросил Колобов, – ты что, хочешь сказать, что наши ребята в этом виноватые?!

– Я, – сказал Маркел почти насмешливо, – никогда ничего не говорю, пока наверняка не узнаю. А тут я ничего пока не знаю. А ты не хочешь отвечать. А почему это так? Ты что, злодея укрываешь или, может, сам злодей?!

– А! – только и воскликнул Колобов очень сердитым голосом. А после повернулся к углу и грозно велел: – Петруша, выходи!

Из-за угла вышел Петруша. Старший Колобов, уже ничего не говоря, только махнул рукой младшему, и тот подошел ближе.

– Вот, Петруша, – сказал, обращаясь к сыну, старший Колобов, – приехал из Москвы вот этот человек. – И он кивнул на Маркела. – Это главный ловец разбойников по всему нашему царству. И он приехал нас с тобой ловить.

– Нет, я приехал не ловить, – сказал Маркел. – А я приехал за правдой. Потому что а кого ловить, если никто не виноват? Ведь так же, Петруша?!

Тот кивнул.

– Вот, хорошо, – сказал Маркел. – Я тебе верю, Петруша. И мне тебя жалко. Ты же вон каких страстей здесь натерпелся! Перед тобой царевича не стало! А вы же с ним, небось, крепко дружили?

Но Петруша молчал и головы не поднимал. Тогда за него сказал его отец:

– Крепко не крепко, как тут скажешь, а каждый день были вместе. И государь Петрушу отличал. И нам за это была честь от государыни. Так или нет?

– Так, – тихо сказал Петруша и, осмелев, даже немного поднял голову.