Прощальный поцелуй

– Можно задать вам один вопрос?

Она не ответила.

– Вам ведь плевать на журнал «Капитал». Но что же для вас важно, Розамунда Бейли?

Он посмотрел ей прямо в глаза, и это застало ее врасплох. Проклиная себя за то, что отвлекается на его красивые ресницы, она быстро взяла себя в руки.

– Для меня важно равенство, справедливость. Я считаю, что у каждого должен быть шанс, независимо от того, кто он такой и где родился.

– Полагаю, что этого же хочет большинство людей по обе стороны политических баррикад. Консерватизм берет начало в меритократии[18], либерализм – в равенстве, но разве это просто не варианты понятия «справедливость»?

Роз фыркнула. Она не любила, когда ее на чем-то подлавливали. Ей нравилось гонять людей по кругу в процессе спора, но что-то удерживало ее от того, чтобы рассердиться на Доминика Блейка.

– Бросьте. Давайте более конкретно, – не унимался Блейк. – Какие проблемы вас волнуют на самом деле? Что заставляет вас кипеть от злости, когда вы читаете прессу?

– Меня волнует то, что разработка ядерного оружия ведется бесконтрольно. Меня волнует то, что права женщин до сих пор и близко не соответствуют правам мужчин…

– Так напишите об этом! Для меня. Для «Капитала». Объясните, что вокруг не так и почему.

– Писать для вас? Для «Капитала»? Да вы смеетесь надо мной!

– Я никогда не смеюсь над теми, с кем хотел бы сотрудничать.

– Я не хочу писать для «Капитала», – пролепетала она, до сих пор не веря, что он ей это предложил.

– Но почему же?

– Вы, может быть, и не считаете его рупором правых идей, но я другого мнения.

– Мисс Бейли, митинги на улицах – и даже в Гайд-парке – это замечательно, но я все больше склоняюсь к тому, что политическую борьбу следует вести в прессе, во время радиодебатов и телевизионных передач. Я не сомневаюсь, что вам хотелось бы быть услышанной, но что может быть лучше для этого, чем печататься в серьезном издании, имеющем влияние на людей, которые действительно могут что-то изменить?

– Если только вашим читателям понравятся мои взгляды, – насмешливо бросила она.

– Вот именно! – невозмутимо произнес Доминик. – Половина из них, скорее всего, ни о чем подобном не слышала. Они общаются с друзьями, такими же, как они, которые думают так же, как они. Как можно заставить изменить образ мышления, если не подбрасывать им что-то, над чем нужно было бы думать? Чтобы по воде пошли круги, мисс Бейли, нужно бросить в воду камень.

Розамунда посмотрела на него с возмущением, но уже по другому поводу. Внутренний голос подсказывал ей, что он говорит толковые вещи, но она ни за что не призналась бы в этом даже себе самой, а не то что ему.

– Мне пора идти, – наконец сказала она, отводя глаза в сторону.

– Жаль. – Он снова взял в спешке распечатанный информационный листок и пожал плечами. – Кто-то дал мне это в руки незадолго до вашего прихода. Я прочел и подумал, что написано хорошо. Для пылкого одностороннего взгляда, по крайней мере. У вас есть талант. Убрать этот задиристый и оскорбительный тон – и я уверен, что люди будут с удовольствием читать ваши материалы.

Он погасил окурок в хрустальной пепельнице и открыл ящик стола.

– Мое предложение тем не менее остается в силе, – сказал он, протягивая ей свою визитку. – Возможно, в следующий раз вы мне просто позвоните, вместо того чтобы кричать под окнами.

Глава 7

Это была обычная улица. На самом деле настолько обычная, что она вообще показалась Роз какой-то пародией. Деревья, аккуратно припаркованные семейные автомобили, низенькие ограды из красного кирпича, отмечающие границы ухоженных садиков с подстриженными лужайками, живыми изгородями и клумбами. Как будто кто-то нарисовал картину под названием «Идиллия английского пригорода», а затем оживил ее. Роз было странно ощущать себя настолько отстраненной от всего этого. Это была та самая Акация-авеню в Теддингтоне, где она играла еще ребенком, где каталась на своем самокате, а потом и на велосипеде, где рисовала мелом классики на вымощенном плитами тротуаре. Но теперь это выглядело так, будто она смотрела фильм про чью-то чужую жизнь. Все было знакомо, да, но в то же время не имело никакого отношения к ней, несмотря на то, что здесь был ее дом.

Она остановилась у калитки с номером 22 на ней. Белая, деревянная, с планками, расходящимися в форме лучей встающего над горизонтом солнца. Роз прекрасно знала, как она заскрипит, если толкнуть ее.

– Это ты? – раздался чей-то голос еще до того, как она успела переступить порог дома.

Когда на вокзале Роз выходила из поезда, было холодно, темно, шел дождь, а здесь топящаяся печка наполняла кухню теплом, в воздухе витали запахи готовящейся еды, смешанные с ароматом первых нарциссов, букет которых стоял в кувшине на столе.

Разумеется, ее мать что-то пекла: на кухонной стойке стояли миски, горшки, какие-то пакеты, а рядом расположились весы и открытая книга с рецептами, и все это было слегка припорошено мукой.

– Прости за такой беспорядок, – сказала мать, отодвигая стопку книжек, высившуюся на деревянном столе, и указывая на стул. – Твой отец на огороде, занимается помидорами. Одному Богу известно, почему нам просто не купить их в овощной лавке, как делают все остальные, но он клянется, что наши намного вкуснее.

Розамунда посмотрела в окно и улыбнулась.

Сэмюель Бейли работал в отделении большого коммерческого банка – открывал счета, оформлял закладные и выдавал небольшие кредиты. Роз всегда считала, что работа эта никогда его особенно не интересовала. Но по вечерам и в выходные он с головой окунался в волнующий мир своих многочисленных хобби. Их дом был буквально забит проявлениями вспышек его энтузиазма: шаткая деревянная подставка для тостов – результат его увлечения столярным делом; заброшенный кларнет, оставшийся со времен, когда ему не давали покоя лавры Бенни Гудмена[19]; множество черепков, осколков стекла и обломков курительных трубок в шкафу в прихожей, которые он собрал после того, как прочел книгу по археологии.

– Папа, давай домой! – позвала она его, почувствовав вдруг острое желание поговорить с ним.

Мама налила ей чашку чая и уселась за стол напротив нее.

– Как прошел день? – спросила Роз.

Валери отвела глаза в сторону.

– Давай дождемся твоего отца, чтобы обсудить это. А пока разложи столовые приборы и достань стаканы. Еще пару минут – и мое творение будет готово.

Войдя в дом, Сэмюель Бейли поцеловал дочь в макушку.

– Я все закончил, – улыбнулся он, моя руки дегтярным мылом над кухонной мойкой. – К июню у нас будут свои помидоры, красная фасоль и лук.

– И я смогу сделать чатни[20], – негромко произнесла Валери.

Роз поймала себя на том, что невольно улыбается. Иногда она чувствовала себя неудачницей из-за того, что в свои двадцать четыре года все еще живет с родителями. Все ее друзья по школе и колледжу уже давно либо переженились, либо снимали небольшие холостяцкие квартирки или комнаты по всему городу. Она хорошо понимала, что такое положение дел позволяло ей экономить немало денег: она никогда не смогла бы позволить себе работать в ГПД, если бы ей пришлось оплачивать съемную квартиру. Но дело было не только в этом. В Группе прямого действия всегда кипели страсти, то и дело возникали стрессовые ситуации, поэтому ей нравилось каждый вечер возвращаться в Теддингтон, в родительский дом, где вдали от ярких огней Сохо и борьбы в мировом масштабе можно было спокойно поболтать о том о сем.

Надев рукавицы-прихватки, Валери вынула из духовки тяжелую форму для запекания, поставила ее на стол и попросила мужа налить им по стакану воды.

– Этот рецепт дала мне наша соседка Марион, – сказала она, ожидая, когда домочадцы попробуют блюдо и похвалят ее стряпню.

– Очень вкусно! – сказал Сэмюель, быстро сообразив, что от него требуется.

– Итак, что у вас за новости? – спросила Розамунда.

– Похоже, к нам переезжают дедушка с бабушкой, – безо всяких предисловий выложил Сэмюель.

– Почему? – удивилась Розамунда.

– Дедушка все мается со своей ногой, а у бабушки никак не заживет запястье после того, как она упала на него, выходя из почты, – пояснила мать. – Но на самом деле просто они все время ссорятся, вот я и предложила им переехать к нам, решив, что так будет лучше.

– Точнее, они предложили, – пробормотал Сэмюель себе под нос.

Розамунду, которая мгновенно оценила последствия такого хода событий, охватила паника.

– А где они будут спать?

От нее не ускользнуло, с каким выражением лиц переглянулись родители.

– В действительности других вариантов и нет. Они займут твою комнату, а ты переберешься в чулан.

– В чулан?!

– Я понимаю, что условия там не идеальные, но выбирать не из чего. Они мои родители, твои дедушка и бабушка, и они нуждаются в нас.

– Я не могу спать в чулане. Я даже не уверена, что там станет кровать.

– Согласен, – сказал Сэмюель.

На кухне повисло неловкое молчание.

– Тогда я вынуждена буду съехать отсюда, – медленно произнесла Роз. Это был уже не вопрос, а констатация факта.

– Возможно, это как раз тот толчок, который так тебе необходим, – сказала Валери, стараясь подбодрить дочь.

Роз внимательно посмотрела на нее:

– Что ты имеешь в виду под этим «толчок, который так тебе необходим»?

– Дорогая, ты же знаешь, как мы тебя любим, но мы тут переговорили с твоим отцом и думаем, что, живя здесь, ты тормозишь развитие своей карьеры.

– Каким это образом, интересно?

Роз поймала участливый взгляд матери.

– Розамунда, у тебя есть диплом магистра Лондонской школы экономики. Ум у тебя острый как бритва, и твоя судьба в твоих руках. Мы знаем, тебе нравится то, чем ты занимаешься сейчас… – Роз видела, что мать очень тщательно подбирает слова, но уже понимала, что за этим последует. – Но когда же ты найдешь себе достойную работу?

Ну вот. Приехали. Она испытала чуть ли не торжество, услышав наконец эти слова.

– Я руковожу инициативной политической группой, мама. У нас есть свой офис, и я осуществляю…

– Настоящую работу, я имею в виду, – перебила ее Валери. – С заработной платой и пенсионными отчислениями. С перспективой продвижения по службе. Это, конечно же, не студенческий союз, детка.

Запретить создание бомбы, вывести войска, противостоять апартеиду – Розамунда испила эту чашу до дна, и все это придавало ей силы, как глоток кислорода. В первые недели после своего поступления в Лондонскую школу экономики она организовала сидячую забастовку в университетской столовой в знак протеста против увольнения вахтера, в полной мере насладившись поднявшейся суматохой и, следует признать, ощущением власти над другими людьми. Через пару дней все это захлебнулось, когда соратники начали отлынивать и уходить на лекции, но сам факт, что у нее это получилось, стал для Розамунды настоящим откровением, и она решила продолжать бороться против того, что казалось ей несправедливым. Теперь же она не могла поверить, что ее мать воспринимает все это как какое-то не очень-то подходящее хобби.

– Конечно же, все могло сложиться иначе, если бы ты была замужем, если бы у тебя была какая-то поддержка. Вот Джанет с нашей улицы много работает, занимаясь благотворительностью, ну так у нее муж бухгалтер, который очень неплохо зарабатывает.

Розамунда чувствовала, как закипает от злости.

– То, чем занимаюсь я, делается не ради денег. А ради того, чтобы что-то изменить.

– А как насчет того, чтобы зарабатывать себе на жизнь? – огрызнулась мать. – Ты даже не можешь позволить себе иметь собственную крышу над головой. Ладно, мне сейчас нужно пойти кое-кому позвонить.

– Кому это позвонить? Бабушке? – по-детски запальчиво воскликнула Роз.

– Я оставляю вас вдвоем, вот и поговорите. – Выходя из комнаты, Валери даже не посмотрела в сторону дочери.

С ее уходом напряжение немного спало. Мать всегда была заводной и горячей, она никогда не боялась высказывать свое мнение открыто, в результате чего они с Роз периодически схлестывались. По крайней мере Розамунде хотя бы было понятно, почему у нее вздорный и вспыльчивый характер.

– Если тебя это как-то утешит, я тоже не горю желанием видеть их в нашем доме, – сказал Сэмюель, доедая свою порцию жаркого.

Розамунда выжала слабую улыбку.

– Помню, мы как-то ездили с ними в Уэртинг, в отпуск. И когда дедушка захрапел за стенкой трейлера, можно было подумать, что взорвалась бомба.

Они помолчали несколько секунд.

– Так что это было, папа? – наконец спросила Роз. – Жесткость из лучших побуждений?

– Ты же знаешь, наш дом будет твоим всегда. Здесь всегда найдется для тебя кровать, даже если мне придется ночевать в огороде. Но твоя мать в чем-то права, ну, что тебе нужно отсюда выбираться.

– Ты не одобряешь мою работу в Группе прямого действия? И ты тоже?

– Конечно одобряю, – ответил он, и отец с дочкой грустно посмотрели друг на друга.

Семья Бейли – Базельски в недалеком прошлом – приехала в Англию перед самой войной в качестве беженцев из Венгрии, где власти опасно шарахались из стороны в сторону и где в конце концов встал вопрос о жизни и смерти для любого, у кого были еврейские корни.

Роз помнила, как любила в юности слушать рассказы Сэмюеля, его воспоминания о Будапеште, где она родилась. О том, как они с Валери поженились, как счастливы были до тех пор, пока стало уже невозможно игнорировать неуклонно возрастающую мощь и зловещие амбиции соседней Германии. Про его судьбоносное решение покинуть родину вместе с женой и маленьким ребенком, когда местное правительство начало принимать разные антиеврейские законы.

– Почему же никто их не остановил? – все время спрашивала Розамунда, когда слушала, как их родственников отправляли в концентрационные лагеря в Освенциме и Треблинке, и Сэмюель мог на это сказать лишь, что, наверное, сначала никто не понимал, что происходит, а потом стало уже слишком поздно.

Розамунда, которая жила в состоянии постоянного беспокойства, что все это может повториться, дала себе клятву, что никогда не будет молчать, что будет делать все возможное, делать хоть что-то, чтобы остановить подобные злодеяния.

Сэмюель заерзал на стуле.

– Я знаю, насколько важна для тебя политика, детка. Твоя мать не против, чтобы ты ею занималась. Она хочет сказать, что, когда ты почти два года работаешь без перспективы роста и даже без зарплаты, возможно, это не лучшее применение твоих талантов и квалификации, и в этом я с ней согласен.

– Так что же вы мне предлагаете? – спросила Розамунда, глядя на него с вызовом.

– Стань членом парламента. Так у тебя будет и заработная плата, и пенсия, и шанс что-то изменить.

Роз фыркнула.

– Я не хочу всю жизнь выступать на открытии какой-нибудь очередной гимназии или отделения почты.

– А как же твои амбиции? Как насчет твоего «я хочу стать первой женщиной – премьер-министром»? – мягко произнес отец.

– Мне тогда было десять лет.

– Но ты говорила совершенно серьезно.

– Ни одна держава в мире не будет иметь во главе правительства женщину. При моей жизни, по крайней мере.

– Индира Ганди была премьер-министром Индии и главой правящей партии. Мне кажется, ты недооцениваешь потенциал женской половины человечества.