Там, где тебя еще нет… Психотерапия как освобождение от иллюзий

– А я рад, что знаю. Я ведь уже с самого начала зимы понял, что у меня какая-то своя особенная история. Вот только не знал – какая. Теперь знаю. У меня глаза открылись. Мне раньше даже трудно было представить, что за чудовище – этот остров.

– Странно, что ты остров называешь чудовищем, это же просто кусок суши. А вот то, что люди сделали с этим островом… Правление… Да и мы все. Эрик прав – «как овцы».

– Как мне жить теперь здесь, я не знаю. Как вы живете, зная все? Как Эрик жил, зная?

– Не знал он, я думаю, догадывался только. А как я живу? После смерти Агнесс, наверное, не живу вовсе. Пока она была рядом, мне было все равно, что вокруг, какие порядки, на чьей стороне справедливость. Меня интересовало только одно – чтобы она была счастлива и не страдала. Но даже этого я не смог сделать для нее. Разве я имею право жить после всего этого? Тем более пока ее убийца – прыщавый Якоб продолжает заводить на этом острове свои порядки. Меня только и держат на этой земле Себастьян да ноющее, как мои старые колени, чувство мести.

– Так что же мне делать? – Рассвет, потихоньку прокрадывающийся в комнату рыбака, все сильнее освещал два напряженных лица: молодое и старое. – Мне кажется, что если я сейчас соглашусь, то не вырвусь потом. Ощущение, что это – ловушка, хитро расставленная специально для меня. Все внутри вопит: беги! Беги, прячься, уноси ноги! Но куда бежать? Куда здесь можно убежать? Ведь если Смотрители следят за всеми жителями Города, то от них не скрыться…

– Если? Ты еще сомневаешься?.. Боюсь, сынок, у тебя пока нет другого выбора. Чтобы убежать с этого острова, нужен план, и, видимо, значительно более продуманный, чем был у нас с Агнесс и твоим отцом. Но тогда у нас не было времени. А у тебя оно есть. Немного, но есть. Мой тебе совет: поработай, присмотрись. Наблюдай и запоминай. Ничего не решай и тем более не действуй, пока не поймешь, что пора, что готов и знаешь, как попасть туда, куда ведет тебя твоя мечта. Ведь я вижу, что теперь у тебя есть мечта. – Старик со вздохом погладил Ганса по голове.

– Да, я хочу видеть солнце. Еще я хочу не бояться думать и говорить. Я хочу выбирать, где мне жить и куда плыть, если на то возникнет охота. И вообще, хочу знать, кто же такой бывший сапожник Ганс, на что он еще способен.

– Как много всего и сразу! – Рыбак улыбнулся, отчего морщинки на его лице пришли в движение, и лицо ожило, превращая его из угасшего и старого рыбака в мудрого художника. – Ну что ж, дерзость – удел молодых. Когда еще не хотеть всего и сразу, как в молодости. Ну, иди. Возьми инструменты, которые тебе могут понадобиться, два дождевика возьми, до лета вас еще не раз дождями помоет, вещи нужные. Не думаю, что они тебя скоро отпустят, ведь от рощи до Верхнего Города путь не близкий. И еще возьми из дома талисман какой-нибудь, вещицу памятную, чтобы не забыть там о своей мечте, пусть с тобой всегда будет. Береги ее. Ну, иди, сынок… и возвращайся.

Ганс вернулся в мастерскую и стал быстро собирать вещи. Он с удивлением отметил, что еще никогда не собирался в дорогу. Он не появлялся в мастерской самое большее два дня – однажды, когда на сборе смолы его застала сильная гроза и он не мог вернуться домой, заночевал в каком-то полуразва-лившемся сарае.

Сейчас ему необходимо было решить два важных вопроса: во что сложить вещи и что взять с собой как талисман. Вещи вместились в старый-престарый саквояж, оставшийся от умершего еще до рождения Ганса мужа Жильберты, которого она часто вспоминала и оплакивала. Талисман… Взгляд Ганса метался по комнате, не находя в ней чего-то хоть мало-мальски значимого для него, годного для этой цели. В это время в комнату ввалились люди и сказали только одно слово:

– Пойдем.

Ганс спускался с ними, и в голове его навязчиво крутилась беспокойная мысль: «Талисман! Я не взял талисман». Когда они уже были на выходе из Нижнего Города и им предстоял длинный путь через поля к роще, к Гансу вдруг подбежала маленькая белокурая девочка в сильно поношенном платьишке, но с задорными кудряшками, весело подпрыгивавшими при каждом ее движении. Девочка что-то сунула ему в руку, обдав его теплом и подняв волну умиления, которое всегда вызывает маленький и симпатичный ребенок.

Когда Ганс разжал кулак, на его ладони лежала какая-то странная стекляшечка цвета свежего меда, она была почти круглая, и если присмотреться, то можно было обнаружить внутри пузырьки, будто в ней застряли капельки солнца. «Вот и талисман», – почти не удивился Ганс. Само солнце теперь всегда будет с ним. И он бережно положил его в карман.

«Как все-таки плохо, когда у тебя нет друзей: совершенно не с кем посоветоваться», – привычно пребывала в своих унылых мыслях Анна, не замечая бурлящей за пределами ее депрессии весны. Вера, если бы узнала эти ее мысли, возмутилась бы: «Есть друзья, и ты советуешься, вот только в ответ слышишь совсем не то, что хочешь услышать, а потому чужие советы ты выкидываешь на помойку – в каком-то смысле им там самое место».

Что она обычно делала, когда не знала, как поступить? В детстве, конечно, спрашивала у мамы. Делала, как правило, по-своему, но спросить могла. Сейчас ей что-то подсказывало, что мама в этом вопросе – не помощник: ее саму придется утешать и вытаскивать из водоворота чувств, если Анна только словом обмолвится о том, что с ней происходит. Еще она искала ответы в книгах. Удавалось. Но не всегда. К тому же сейчас на это не было времени, да и непонятно было, за какую книжку стоит взяться, в какой из них будет тот самый ответ, который она так жадно ищет.

Что делает современная девушка, когда не знает, как ей поступить? Она залезает в Интернет. К своему удивлению, она нашла много ссылок на слово «депрессия». Выяснилось, что этим занимаются множество специалистов: невропатологи, психиатры, психотерапевты, психологи. На форумах самые разные люди задают им много вопросов, и не возникает ощущения, что все они психи. Придирчиво исследовав выставленные в Интернете резюме не одного десятка психологов, включая тех, кого ей порекомендовала Вера, Анна остановилась на трех кандидатурах.

Все три чем-то ее привлекали, но не были достаточно хороши. Номер один – дама лет пятидесяти. Участливое лицо, добрые глаза и, судя по резюме, много опыта. Несмотря на возраст, выглядит современно, и ей, пожалуй, можно было бы довериться и все рассказать. Но она чем-то неуловимо похожа на маму: прическа или улыбка… это очень смущает.

Номер два: молодая женщина за тридцать или к сорока, взгляд мягкий, глубокий, послужной список не такой внушительный, и это почему-то немного успокаивает: к очень опытным идти страшно – они наверняка способны «просчитать» человека в три секунды. Правда, про ее методы работы написано много непонятных слов, большинство из которых Анна никогда не слышала. Это пугает: а вдруг ей эти методы не подойдут или она не будет знать, что делать? Как в этом разобраться-то?

Номер три: молодой парень, мужчина. Очень обаятельная улыбка и пишет про себя и про свою работу так интересно, что к такому хочется не то что пойти – побежать. Вот только если она опять влюбится? Она ведь при нем мычать начнет, как дура. А то еще хуже: вдруг она влюбится, а он ее потом кинет, как Димка? Нет уж! Она со злорадством закрывает окошко с его страничкой. Не сейчас! Не готова она пока о своих проблемах рассказывать всяким красавцам.

Короче, никто не подходит. Она же всегда знала, что она – особенная, а это значит, что не каждый может ей помочь. Ей стало легче. Никто не может ей помочь. Вот в чем дело! Просто не родился еще тот психотерапевт, который бы смог ей помочь. Значит, надо просто жить дальше.

Эта спасительная мысль, а также весна, окончательно победившая в московском регионе, вернули ее к жизни. Она вышла на работу, перестав даже смотреть в ту сторону офиса, где сидели «гламурные дуры», перетиравшие ей кости тогда в закусочной.

Переписка с Верой увяла. Анне не хотелось писать: наверное, было стыдно за то, что не последовала ее совету. А может, просто рассказать было особо нечего, ведь ничего нового не происходило в ее жизни, все как всегда: дом – работа – дом. Феоктист так достал, что даже отпала охота шутить на его тему, девицы стали для нее даже не врагами, она гордо решила исключить их из вида homo sapiens, а потому не удостаивала своим вниманием. Окончательно победившая весна не казалась ей всеобъемлющей и достойной обсуждения темой. Так что писать было не о чем: нудеть уже нет никакого желания, а похвастаться пока нечем.

Ей каким-то образом удалось подойти к вопросу кардинально: выключить себя из жизни, не обращая внимания на активно бурлящий город, радостно проснувшийся после зимней спячки. Москва расправлялась с весной, зажигая тополя, зеленый цвет которых был готов вновь обернуться белым лишь для того, чтобы засыпать накаляющиеся улицы навязчивым пухом – кошмаром аллергика. Оставаясь безучастной ко всем метаморфозам города, Анна сильно удивилась, получив от Веры письмо в самом начале лета.

«Привет, Аня. Извини, что долго не писала. Такая суета, столько событий. Сложных для меня, к сожалению. Поручили один очень непростой проект по работе с персоналом. Не буду тебе описывать подробности, скажу только, что он довольно масштабный. Мне пришлось выбить право на то, чтобы сформировать проектную группу. У нас много филиалов по стране, и было так непросто придумать и создать большую, но хорошо работающую систему. Чудесная группа, отличные ребята, столько удовольствия от того, что решаешь такую трудную задачу, несмотря на бессонные ночи и утомительные командировки. Решаешь вместе, споря до хрипоты, ловя в воздухе идеи, разделяя работу так, чтобы никто не упал без сил и все получилось. И вот три недели назад мы ее доделали. Наше начальство было счастливо. Альберт Владимирович, наш главный, был воодушевлен и откровенно доволен. Мы и сами раздувались от гордости. Да ты, наверное, знаешь, каково это – когда берешься за почти невозможное, и все получается, несмотря на сомнения, тревоги и отчаяние.

Но что-то вдруг внезапно изменилось в “верхах”, и нашему любимому главному пришлось уволиться в два дня, ничего никому так и не объяснив. Мы были в замешательстве, но у нас еще теплилась надежда, что вновь пришедшее начальство одобрит наш проект и запустит его в жизнь. Как же мы были наивны! В Крысиванне (Кристине Ивановне) наши идеи почему-то породили настоящий шквал эмоций.

В тот злополучный понедельник она вызвала меня “на ковер”. Я, как “умная Маша”, стала объяснять ей важность этого проекта, его нужность, продуманность и потенциальную эффективность. Она во время всей моей пламенной речи смотрела на меня так холодно, изучающе и жестко, что даже у меня пробежал холодок по спине, а меня, ты знаешь, вообще-то нелегко “пробить”. Стало возникать ощущение, что она совершенно беспричинно ненавидит меня всю. Это было так неожиданно и непривычно! Никто никогда не смотрел на меня так! Я никак не могла понять, чем вызвано такое отношение ко мне. Она же меня совсем не знала! За что ей было так сильно меня ненавидеть? Мы всей командой создали и готовы были отладить отличную систему, аналогов которой в российском бизнесе, возможно, и нет. Это ведь и ей, как руководителю, был бы большой бонус.

Моя психотерапевтша предположила, что это могла быть зависть. Ведь у меня есть то, что ей недоступно: я не соблюдаю “дресс-код”, меня любят и уважают коллеги, я, в конце концов, моложе и свободнее. К тому же я не боялась ее, как другие, несмотря на ее уничтожающую манеру вести беседу. Если это правда зависть, тогда я не знаю…

Знаешь, первый раз сталкиваюсь с этим, и оказывается, вообще не представляю, как с этим быть, с чужой завистью. Мне иногда даже кажется, что моя терапевтша ошибается. Я никогда не завидую, мне сложно представить, что кто-то может делать это так… уничтожающе. Вскоре все разъяснилось.

После того нашего с ней разговора она стала вызывать к себе по одному ребят из нашей проектной группы и предлагать им места в других отделах и филиалах банка. На кого-то давила, с кем-то была нарочито любезна, кому-то льстила. В результате все они согласились. Все. Я осталась без команды. По понятным соображениям, мне она ничего не предложила. Ничего не оставалось, как уволиться. Это тоже было не самым страшным. Ребята поступили так, как им было важно. Я стала неугодна начальству и вынуждена была уйти. Все это грустно, неприятно, но переживаемо. А вот то, что она сделала потом с нашим проектом, как исковеркали идеи все те, кого она привела с собой, как извратили, подчинили каким-то своим диктаторским целям…

Представь себе, что ты создаешь проект в организации, где работа с персоналом основана на гуманистических принципах, а потом ситуация меняется, и твои идеи превращают в нечто противоположное – они становятся инструментом в руках новоявленной диктатуры, которая преследует исключительно ма-нипулятивные цели. И страшно даже не то, что теперь мое имя с этим как-то связано, но и то, что кто-то искалечил твой проект, как будто отобрал и покалечил твоего ребенка.

Очень скоро и ты ощутишь на себе все последствия случившегося. Ваше руководство может, конечно, все это пустить на самотек. Но если начальство сменится и у вас, если придут ее люди, то… держитесь.

Я пока без работы, перевариваю случившееся. К тому же – лето…

Надеюсь, что у тебя, по крайней мере, все в порядке. В июле едем на Селигер, поедешь с нами? Сегодня мне в это трудно поверить, но жизнь все-таки продолжается ©. Обнимаю. Вера».

Анну в очередной раз оглушило Верино письмо. Ей было снова стыдно за то, что в своих тайных мыслях она вот уже несколько месяцев жевала упоительно-страдательную жвачку: «Она мне не пишет, значит, я ей не нужна, ну и обойдемся без нее». Собственный эгоизм мешал ей представить, что у Веры могут быть тяжелые времена и что, может быть, ей самой сейчас нужны помощь и поддержка.

Ей было по-настоящему трудно представить, что пришлось пережить стойкой Верочке. Анна вдруг отчетливо поняла, что ей было бы не справиться и с десятой долей проблем, выпавших на долю подруги. Она не смогла бы сделать проект, не пережила бы унижения от начальства, предательства команды и разрушения надежд. Чем она может помочь? Посоветовать, утешить, исправить? Ничем. Ей просто нечего ответить. Она сама никогда даже не оказалась бы в подобной ситуации. Что она может?.. С этими мыслями она и заснула, так и не решившись написать Вере ответ.

Ночью ей приснились туманный остров и молодой, красивый рыжеволосый юноша, убегающий от людей в темных капюшонах, внезапно срывающийся со скалы. Она стоит наверху и смотрит, как свирепое море беспощадно бьет его молодое тело о скалы. Просыпается в ужасе и холодном поту. «Кто-то уже умер», – вертится у нее в голове. Юноша из ее сна, как будто еще кто-то. Еще кто-то важный.

Лишь к вечеру, уже ложась спать, она поняла, что опять не написала ответ.

«Да что с тобой? Твоя подруга пишет тебе о трудных событиях, тяжелых временах, а ты как неживая, даже слова не напишешь!»

«Я не могу, кто-то умер».

«Черт побери, я знаю, кто умер. Это ты! Ходишь как кукла, набитая сеном. Эдакий страшила. В тебе не осталось ничего человеческого».

«Я? Нет. Просто не было времени сегодня. Завтра отвечу, прямо с работы. Я не умерла, просто дела…»

«Не было у тебя никаких неотложных дел, тебе просто нечего ей ответить. В тебе не осталось ничего живого и доброго. Ты – труп, дорогая! Самый что ни на есть вонючий трупешник!»

«Я – труп?! Да сама ты… труп!»

«Приехали…»

Той же ночью у нее даже не написалось, а выдох-нулось письмо Вере, начинающееся со слов: «Прости, у тебя чуть не умерла подруга…» Утром по дороге на работу она позвонила психотерапевту, которая помоложе. Та была довольно дружелюбна и назначила ей встречу через два дня. Два дня, которые еще предстояло прожить. Анна вдруг так явственно ощутила ценность каждого дня и каждой минуты, что даже слегка разозлилась на психолога, которая не смогла принять ее немедленно, прямо сегодня. Два дня стали казаться ей вечностью и большой потерей. «Тому, кто собирался годы, два дня – совсем небольшое наказание», – сказал бы ей Бог, если бы услышал ее стенания.

* * *

Они шли на запад к рощам, слева из тумана начинал проглядывать Главный Город – так называлось место, где жили члены Правления и чиновники. Домов было не очень много, но все они были добротно сложены из аккуратного кирпича, в отличие от домов Верхнего и Нижнего городов, сложенных из серого скального камня. Дома «главных» имели разнообразные красивые крыши и сады. Больше ничего разглядеть не удавалось, поскольку Главный Город был обнесен стеной, и за ворота простые люди, такие как мастеровой Ганс, не допускались.

Достигнув рощ, они взяли еще западнее и вскоре вышли на поляну, на краю ее лежали срубленные деревья, посередине стоял наскоро сбитый сарай: грубо сколоченные доски пропускали дождевую воду, отчего в сарае было темно, сыро и прело. Там Ганса уже с утра поджидали помощники, молодые ребята, сидящие за грубо сколоченным столом. Из пяти человек Ганс знал только Хилого, который радостно вскочил ему навстречу. Он познакомил Ганса с командой.

– Видел поваленные деревья на поляне? Из них собираются делать доски для новой вышки, – докладывал ему Хилый, которого так прозвали еще в глубоком детстве за то, что он без конца кашлял и болел. Но за последние лет пятнадцать, после того как умер его отец, он стал образцом атлетизма: крепкие руки и ноги, широченные плечи, низковатый, с вечной хрипотцой, голос. Его облик комично контрастировал с кличкой, ставшей столь привычной, что уже давно никто не помнил его настоящего имени.

Поляна была заполнена людьми в капюшонах – это были Смотрители стройки. Покосившись на них, Ганс полушепотом сказал Хилому:

– Но ведь эти бревна кривые! Из них же невозможно будет сделать ровные доски.

– Ну а где здесь, на острове, найдешь прямые-то? Тут же ветра какие, ни одно дерево не устоит, если не будет кривым и малорослым, как эти.

– Ладно, а что мне-то здесь делать?

– Сейчас пойдем смолу собирать, а потом состав будешь делать. Ты смолу во что собирал?

– В чашу глиняную.

– Сейчас скажу Смотрителю, пусть выдаст нам шесть чаш и идем. А ты, кстати, пока скажи вон тому, что еще тебе надо для состава.

Они вооружились скребками и ушли в рощу на целый день. Один из Смотрителей всегда следовал за ними, и Гансу начало казаться, что тот все время не упускал из виду именно его.

Когда им удавалось уйти чуть дальше от своего надзирателя, Ганс терзал Хилого вопросами:

– А вам тут платят?

– Да ты что, нет, конечно, это же честь – работать на Правительство. Это очень важный объект – смотри, сколько людей за нами наблюдает.

– А что в нем важного, в этом объекте?

– Ну, вышка будет высокая, говорят, для защиты Города от врагов.

– А кто говорит, Смотрители?

– Нет, ты что, эти вообще не говорят, только слушают и смотрят. И еще иногда отдают распоряжения.

– Вот мне не платят, а на что я жить буду? Я же сапожник, живу тем, что сошью или починю. И как мои люди будут теперь без сапог ходить?

– Да ты не волнуйся, к осени тебя отпустят. Ты же только состав сделаешь, и отпустят тебя, а к осени за свои сапоги снова возьмешься.

– А ты почему здесь работаешь? Чем твои родители кормятся, пока ты здесь? Ты весенне-летний лов пропустишь, с чем будешь зимовать?

– Так а Правление на что? Они о нас и позаботятся. Не дадут же с голоду помереть, если мы им такую махину отстроим. А родители хоть и затянули пояса, зато гордятся мной – я же тут один из начальников.

– Что ты думаешь об Эрике?

– Уж не знаю, что и думать, – бодрость и оптимизм Хилого как ветром сдуло, – непонятная история. В тот вечер Эрик не пил даже, мы тут все под присмотром, в Город нас только раз в неделю выпускают. Он, конечно, бузил здесь слегка, идеи всякие странные толкал. Но как он вообще в тот район попал – непонятно, да и зачем на скалы полез? Без Эрика здесь как-то пресно стало. Не могу поверить, что он сам мог сорваться…

– Слушай, а тебе когда-нибудь хотелось убраться с острова, другие земли посмотреть?

– Ну ты даешь, Ганс! Нет, конечно. Других земель же нет. А здесь-то тебе чем плохо? Или ты, как Эрик, тоже будешь недовольство везде сеять?

– Да нет, мне не плохо. А вдруг есть? Вдруг другие земли все-таки есть, ты не думал?

– Да ну тебя… И откуда это только в твоей голове?

Один на целом острове… Только старый рыбак и его сын могут понять, о чем толкует и тоскует Ганс, и сами они, скорее всего, тоскуют о том же. Все остальные жители острова как загипнотизированные – верят в эти мифы. И ни у кого из работающих на стройке не возникает вопрос: почему они должны бесплатно работать на Правление?

Через месяц состав был приготовлен, и им можно было обрабатывать доски. Но у Ганса внутри все противилось этой идее: тратить драгоценный состав на то, из чего точно не получится вышка. Он пробовал еще раз объяснить это Хилому, потом рассказал одному из Смотрителей. Тот сначала пожал плечами, а наутро сам подошел к Гансу и сказал:

– Сегодня после полудня к тебе придет Главный по строительству, ты ему скажешь то, что сказал вчера мне, но если тебе нечего предложить взамен своего недовольства, то ты сильно рискуешь.

Ганса насторожила фраза «сильно рискуешь», но он придумал, как можно было бы поступить с этими досками.

В какой-то момент Гансу показалось, что Главный – это и есть тот пожилой, что приходил тогда в его дом поутру: тот же немного сиплый, задыхающийся голос.

– Чем ты недоволен? Ты отказываешься делать свою работу?

– Нет, просто такие короткие и кривые доски будут плохой опорой для вышки. Нужны высокие деревья, с ровными прямыми стволами.

– Это и без тебя понятно, что прямые были бы лучше, только где их взять? Ты же знаешь, что на острове все деревья низкорослые и кривые.

– Там, где ветра, – да. Но возле большой Горы, прямо рядом с ней тоже есть леса и рощи, там ветра наверняка меньше, потому что Гора гасит ветер, и, быть может, мы там найдем то, что ищем?

– …Возможно, в этом и есть какой-то смысл. Но скажи, для чего тебе так понадобилось оказаться поближе к Горе? – Главный закашлялся и вынужден был присесть на бревна.

Ганс поежился: тот словно прочитал его мысли.

– Да мне-то особо и ни к чему, хотите – намажу составом эти доски. Ваша вышка, вам и решать, – безуспешно и слегка нелепо попытался он изобразить безразличие.

– Вышка – не «ваша», а «наша». Но решать, действительно, нам. В любом случае ты туда не отправишься. Завтра туда пойдет разведывательный отряд, главным будет Хилый. А ты можешь пока возвращаться к себе в мастерскую. Если понадобишься, мы тебя позовем.

Ганс с облегчением поднимался домой в Верхний Город. Его радостно приветствовали соседи, и он ощущал странное чувство свободы, от которого совершенно отвык на строительстве, ежеминутно находясь под пристальным наблюдением Смотрителей.

Возле его двери выстроилась вереница прохудившейся и сношенной обуви. «Будет у меня работа», – радостно подумал он.

Молочница Марта испекла большой пирог в честь его возвращения. Парней, работающих на строительстве, в Городе почему-то считали настоящими героями. Хотя ничего геройского в этом, на взгляд Ганса, не было: наоборот, ему самому это строительство казалось бессмысленным и провальным с самого начала, если только оно не было затеяно ради каких-то других целей…

Слишком много было там странного. Говорят о чертежах, но на самом деле никто их в глаза не видел. Говорят о вышке, но кажется странным, что ее собираются строить в низине, а не в Верхнем Городе – на самой высокой точке острова, за исключением, конечно, самой Горы. Для чего нужна вышка – тоже никто не знает, а главное, задавший этот вопрос может дорого заплатить за свое любопытство. Слишком много загадок…

Старый рыбак так радостно обнял Ганса, что у того аж кости захрустели. Откуда в старике такая сила взялась? Только к ночи, когда все соседи разошлись, они остались втроем: он, старик да еще Себастьян.

– Ну, сынок, расскажи, что довелось тебе узнать и услышать.

Ганс рассказал ему все: про Смотрителей, следящих за каждым их шагом, про разговор с Главным, про свое желание оказаться в рядах разведывательного отряда и про разоблачение.

– А почему тебе так хотелось попасть к Горе? У тебя появилось какое-то предположение?

– Я еще в детстве думал, что мог бы увидеть, окажись я по ту сторону Горы. Ведь никто никогда там не был. Люди Города, по-моему, даже близко к ней не подходили. Что там? А вдруг там другое течение, как предполагала Агнесс и надеялся мой отец? Или там, за Горой, еще какие-то другие земли. И вдруг там, на тех землях, нет тумана, а есть настоящее солнце? Мне кажется, что Гора может как-то приблизить меня к моей мечте.

– Кто знает, кто знает… Я никогда не слышал, чтобы кто-то бывал на самой Горе и тем более за ней. Но ты же можешь потом расспросить Хилого, когда он вернется. Я так понимаю, вы сдружились?

– Расспросить можно, но сдружились – вряд ли. Уж больно мы разные. Хилый верит во все эти басни, как дитя верит сказкам. Эрик что-то знал или подозревал, поэтому, я думаю, они его и убили. Вот только что именно знал, теперь нам никогда уже не понять. А что вы знаете об Эрике? Кто его родители?

– У Эрика была только мать. Он – незаконнорожденный ребенок. Кто отец – неизвестно. Его мать в молодости работала в Главном Городе, так что его отцом вполне мог быть какой-нибудь чиновник или кто-то из их прислуги. А почему тебе это интересно?

– Я просто думаю, почему он и я – не такие, как все. Почему все остальные так верят во все эти сказки, даже Клаус и Стефан?