Блудное чадо

Дома была суета – Митенька плакал и не хотел засыпать. Это перескочило и на Вареньку – тоже принялась реветь. Женщины прямо с ног сбились, укачивая детишек и успокаивая Денизу. Анриэтта сбежала от суматохи в сад и сидела там угрюмая – Ивашке даже пришло на ум сравнение с голодной и злой волчицей.

– Что случилось? – спросила она Ивашку.

Московиты редко испытывали почтение к своим женщинам, потому что бабья дорога – от печи до порога. Даже верховые боярыни, толковые и деловитые, знающие счет деньгам и ведущие царицыно немалое хозяйство почти без мужской помощи, не внушали особого уважения: их никто и не видел, разве что знали про их существование. Даже властные купеческие вдовы, после смерти мужей возглавившие дело и сумевшие удвоить и утроить доходы, могли вызвать страх и зависть, но не уважение. Вот разве что пожилые и опытные игуменьи больших девичьих монастырей – и то почитали не столько каждую известную матушку, сколько ее чин в церковной иерархии.

Но Анриэтта и Дениза были из другого мира – из того, где женщины порой справлялись с мужскими обязанностями лучше мужчин. Они в Царевиче-Дмитриеве рассказывали Ивашке, Петрухе, Ордину-Нащокину и оставшемуся при нем подьячему Посольского приказа Арсению Петровичу Шумилову, как во время французского бунта аристократов против короля, получившего название Фронды, знатные дамы командовали отрядами солдат и стравливали между собой герцогов и прочих вельмож. Это было странно и даже страшновато. Узнав про похождения герцогини де Лонгвиль, очаровательной блондинки, которую прозвали черным ангелом Фронды, Афанасий Лаврентьевич даже перекрестился, пробормотав:

– С нами крестная сила, последние дни настали…

Так что Ивашка, зная, какой жизненный опыт приобрели его супруга и Анриэтта, рассказал о побеге Ордина-Нащокина-младшего. Анриэтта задала несколько вопросов и задумалась:

– Знаешь что, братец? Это ведь очень опасная интрига. Я сейчас скажу, о чем совещаются ваш царь и господин Башмаков.

Башмакова она знала – когда Ивашка привез в Москву француженок, дьяк Приказа тайных дел нарочно приезжал ночью в Замоскворечье, чтобы побеседовать с ними. Не вызывать же этих баб в Кремль среди бела дня!

– Рассуждают, куда этот дурень Войнушка с бумагами и с деньгами подевался и для чего потащил с собой Ваську Черткова! – брякнул Ивашка.

– Не так все просто. Ты ведь в шахматы играешь?

– Играю немного.

Действительно, Ивашка с Денизой иногда шахматами забавлялись.

– Этот молодой господин – такая пешка, что может доставить много хлопот королю и ферзю. Он на что-то смертельно обижен. Недаром же господин Башмаков пытался разведать, в каком он настроении. Если ты правильно передал слова его величества, то обида случилась, когда господин Ордин-Нащокин вечером ждал в Кремле, пока его величество вернется с охоты. Вместе с его величеством было много придворной молодежи; вот я и думаю, что эти бездельники наговорили господину Ордину-Нащокину глупостей. Скорее всего, они его жестоко оскорбили. Это тот случай, когда стрелу вроде бы пускают в сына, а метят в отца. Нужно узнать подробности.

– Я постараюсь.

– Я встречалась с этим молодым господином в Кокенгаузене, – сказала Анриэтта, которая никак не приспособилась выговаривать «Царевиче-Дмитриев». – Мое мнение – он слаб. Он живет за спиной отца, который силен, и он не научился сам быть сильным. Поэтому он не принимает вызова, не идет в бой, а убегает. Как дитя, которое прячется от няньки в кустах. Его оскорбили – он мог, как у вас принято, броситься в ноги вашему царю, принести жалобу, дать обидчику пощечину, раз уж у вас не бывает дуэлей…

Про дуэли Ивашка слыхивал, но ни одной не видал даже в Курляндии, а не то что на Москве; разве что в Немецкой слободе иноземцы могли схватиться на шпагах, так не станешь же нарочно там сидеть и ждать, пока они поругаются.

– Да что пощечина – плетью бы их!

– Тоже хорошее средство. Так вот – его величество и господин Башмаков сейчас, если только не пошли спать, рассуждают: что будет, если беглецы сумеют добраться до Польши.

– А что будет?

– Они попадут в когти к иезуитам. И это уже – настоящая опасность.

Глава третья

Ивашке было стыдно.

Он не понял, что требуется Башмакову, и отнесся к поручению спустя рукава. Решил: раз Воин Афанасьевич развлекается конными прогулками с давним приятелем, то все замечательно. А надо было расспросить людей, в каком настроении вернулся Ордин-Нащокин-младший из Кремля, не пил ли с горя, не сказал ли чего важного.

Поспав в подклете, Ивашка с утра поспешил на Варварку.

Ему показалось странным, что ночью не было сказано ни слова о дядьке Пафнутии. Насколько Ивашка знал Войнушку Ордина-Нащокина, тот просто был обязан взять с собой дядьку. Кто же ему, горемычному, постельку стелить будет, за бельишком смотреть, утром и вечером головушку чесать? Сказано было: ушли на двух аргамаках. Не посадил же Ордин-Нащокин-младший дядьку сзади на конский круп.

Купец Кольцов, приютивший Воина Афанасьевича с дядькой, как раз выходил из калитки с двумя приказчиками – спешил на торг, к своим лавкам. Ивашка наобум лазаря спросил про Пафнутия: он-де уговаривался со стариком, что навестит и поклоны от родни передаст.

– Спиной скорбен дядя Пафнутий, – ответил купец. – Как его скрючило, стал, как буква глаголь, не разогнется. Мы знахаря позвали, третий раз уж его в баню водит, правит спину – все без толку.

Ивашка чуть было не воскликнул «Слава богу!».

Его отвели в чулан к дядьке Пафнутию. Тот, увидев знакомца, обрадовался, пожаловался, что хвороба не позволила сопровождать питомца, и, будучи стариком разговорчивым, рассказал все, что знал про Войнушенькино житье в Москве.

Оказалось, придворная молодежь честила его оборванцем и иноземцем, издевалась над его невеликим ростом, над плохо растущей бородой. Даже государя не постыдились – он эту ругань застал. И питомец, хоть и был принят государем, хоть и был обласкан Алексеем Михайловичем, хоть и получил с царской руки дорогой перстень, вернулся домой злым, раздраженным и близким к отчаянию. Он толковал, что даже при дворе курляндского герцога не бывает такого поношения и бесчестья, а уж при французском, испанском и английском дворах – тем более. Он называл молодых языкастых стольников дикарями и дармоедами, не знающими грамоты даже настолько, чтобы по молитвослову акафист без запинки прочитать. Даже перстень не радовал – Воин Афанасьевич понимал, что подарок даден за отцовские, а не за его собственные заслуги.

Про Ваську Черткова дядька Пафнутий сказал кратко:

– Скоморох, прости Господи!

Ивашка пошел домой, размышляя: возможна ли такая обида, чтобы из-за нее предать своего государя? Разве что, может, государь на жену или на дочь покусился. И то, зная Алексея Михайловича, трудно вообразить, что он пойдет на такой грех. Хотя в европейских странах всякое случалось. В Посольском приказе не брезговали и слухами – надо же знать, с кем имеешь дело. Так про английского короля Карла, почти вернувшего себе престол, было известно, что ни одной красивой девки не пропустит. Дед нынешнего французского короля тоже был сластолюбец изрядный, но во всем прочем – человек почтенный. Да что далеко ходить – курляндский герцог Якоб, хотя в молодые годы много постранствовал и вряд ли хранил целомудрие, женившись, стал примерным супругом, а если позволял себе шалости, то тайные.

Дома он вызвал в сад Анриэтту. Она была рада сбежать от детских криков и бабьей суеты.

– Я думаю, замысел сбежать зрел у него давно, – сказала Анриэтта. – Но зрел так, как у слабых людей. Я вот тоже могу мечтать, как на луну полечу, и даже читать книжку господина де Бержерака «Иной свет».

Ивашка перекрестился.

– Это не про загробную жизнь. В книжке два романа, так, в одном автор рассказывает, как он на луну летал, какие там государства видел. Так я могу, когда мне все надоест, мечтать о луне, но на самом деле, даже если мне предложат верное средство, как в книжке…

– Там есть верное средство добраться до луны? – Ивашка был совершенно ошарашен. Оказалось, во Франции и на луну летать выучились, а московиты только таращатся на нее без толку!

Анриэтта с немалым трудом объяснила возмущенному московиту, что такое писательское воображение.

– Можно проделать опыт, – предложила она. – Разденьтесь ночью догола и ложитесь в саду. К рассвету ваше тело покроется росой. Потом роса начнет испаряться, и вместе с этими испарениями вы подниметесь в небо. Так советует господин де Бержерак. Ночи теперь теплые – попробуй!

– Спаси и сохрани, – Ивашка опять перекрестился.

– Вот слабый духом человек будет читать такую книгу и представлять, как он летит на луну. А на луне хорошо – все благовоспитанные, галантные, всюду звучит приятная музыка, никого за проступки не наказывают. Вот так господин Ордин-Нащокин думал про Францию, Италию и Голландию. Он ведь встречался с иноземцами, которые хвалили свое отечество, им так по долгу службы полагалось. А тут ваша Москва и приласкала его на свой лад. И он решил лететь на луну…

Теперь Ивашка понял иносказание.

– Но, если его там примут плохо, он ведь сразу домой прибежит? – предположил он.

– Побоится, – твердо сказала Анриэтта. – Будет там в свином хлеву у свиней помои воровать, а вернуться – страшно и стыдно. Много должен будет пережить этот господин, чтобы вернуться. Но и когда приедет, верить ему опасно.

– Отчего?

Тут в окошко стали звать Анриэтту к Денизе, и она ушла.

А Ивашка хотел было поразмыслить над этим странным делом, но прибежала сваха Марковна. Ему было не до Петрухиных невест, но выслушать бабу пришлось. Тем более невеста оказалась подходящая, дочка подьячего Земского приказа, а там у подьячих много серебра к пальцам прилипает.

– В какой храм она ходит? – спросил Ивашка.

– Во Всехсвятский на Кулишках. Они там в Зарядье живут.

– Завтра пойду взгляну, какова собой.

Это было вранье – не завтра, а сегодня же, и не сам, а пусть матушка Марфа Андреевна сходит. Ей, матушке, сподручнее к подьяческой дочке приглядеться, она, может, что важное разведает. Тем более, как все пожилые бабы, она страсть как любит все сватовские и свадебные затеи.

До вечера Ивашка успел сходить в Посольский приказ, поузнавать насчет будущего Петрухиного тестя, застрял дотемна, а когда вернулся – оказалось, во дворе сидит сердитый Башмаков.

– Где тебя нелегкая носит? – напустился он на Ивашку. – Поди приведи ту бабу, что ты вместе со своей женой из Курляндии вывез. Я за ней вашу дворовую девку посылал, так она у вас бестолковая – ушла и пропала.

Ивашка привел Анриэтту.

Она уже привыкла одеваться на русский лад, в летник поверх красной рубахи, отвыкла от корсетов, но очень не любила прятать волосы – а ее светлые волосы, если их распустить, были превеликим соблазном. Однако, узнав, что ждет дьяк Приказа тайных дел, она убрала косы в волосник, а сверху – простой белый повойник, но не удержалась – выпустила на лоб короткие кудряшки. Так на Москве не было принято, но она раз в два-три месяца просила Денизу подкоротить кудряшки и, глядя в тусклое зеркальце, видела себя прежнюю.

Башмаков встал и поклонился – не в пояс, мазнув пальцами по земле, а кивком и легким наклоном стана. Примерно так же поклонилась ему и Анриэтта.

– Толмачить будешь, – сказал Башмаков Ивашке. – Как тогда.

«Тогда» Ивашка переводил их разговор с русского на французский и обратно.

Анриэтта подтвердила, что слышала о побеге Воина Ордина-Нащокина. А на вопрос о подстерегающих беглеца опасностях ответила так:

– Он знает о польских, голландских и французских нравах только из книг и по встречам с теми иноземцами, которые бывали при курляндском дворе. Но там все стараются быть кроткими, как голуби. Он не знает, как ярится польский пан, над которым неудачно пошутили. Он не знает, как французский дворянин вызывает на дуэль за кашель или чихание в своем присутствии. И его никто не обучал ни рубке на саблях, ни фехтованию на рапирах и шпагах. Так что первая опасность – смерть в поединке. Но, господин Башмаков, это еще не самое страшное.

– Что вы имеете в виду?

– То, что в лучшем случае он умрет, не успев причинить вреда своему государю.

Башмаков, услышав перевод, посмотрел на Анриэтту озадаченно – не ждал, что женщина способна так рассуждать.

– Какого вреда нам от него ждать?

– Иезуиты, господин Башмаков… Вот кто вцепится в него мертвой хваткой. Потом он вернется, он на коленях приползет к своему батюшке, он получит прощение, ваш государь его помилует… Но он уже будет тайным католиком! И он уже будет служить иезуитам! Все, что он будет делать в Москве, он сделает во благо общества Иисуса.

– Вы католичка?

– Да. Но я просто католичка, я верю в Бога так, как меня в детстве научили. Я верю… я верю, когда мне нужна Божья помощь, когда я в опасности… тогда я очень горячо верю! Но я не желаю власти. Я видела, как борются за власть, и поняла: люди, которым нужна власть, далеки от веры. А братству Иисуса нужна только власть. Они, как муравьи, способны пролезть в любую щель. Знаете ли, как они сейчас взяли в свои цепкие лапы польское королевство?

– Я слыхал.

Ивашка покосился на Башмакова: ему казалось, что дьяк Приказа тайных дел знает все на свете; во всяком случае, чем живет Речь Посполита, он знать обязан. Та простая мысль, что Башмаков – не змей-горыныч, имеет всего одну голову и эта голова не в состоянии вместить сведения, которыми располагают все государевы приказы, Ивашке пришла уже потом.

– Они там уже лет сто, не меньше. Все школы в их руках, они отличные учителя, да только их наука – им одним на пользу, а полякам – во вред. Я слыхала, будучи в Курляндии, что «кровавый потоп» по их вине возник. Что паны после их выучки не смогли поладить с казаками. Хотя точно я не знаю… Но от них всего можно ожидать.

– Они и к нам приходили, чтобы посадить на русский трон королевича Владислава, – сказал Башмаков. – Это давно было, больше чем полвека назад. Нашелся человек, объявился в Польше, выдал себя за покойного царевича Дмитрия. Здесь бы не посмел, здесь бы его сразу вывели на чистую воду… Переведи, Ванюша, повразумительнее. А там – сошло! Иезуиты поняли, какой клад им в руки дался. Этот Лжедмитрий обещал им, если приведут его к власти в Московии, вся Московия подчинится папе римскому. Ввели самозванца в дома вельмож, посватали ему дочь сандомирского воеводы Мнишека – Маринку, добились того, что король Сигизмунд стал собирать войско для похода на Россию. А самозванец от православной веры торжественно отрекся – хотя черт его разберет, какой он веры до того был. В Москву-то он попал – на коне въехал, а из Москвы по воздуху улетел…

Ивашка воззрился на Дементия Минича: неужто на луну? Да и Анриэтта явно удивилась.

– Убили, тело сожгли, пеплом пушку зарядили да в сторону Польши выстрелили, – объяснил Башмаков. – Что ты так глядишь, Ванюша? Такие вещи знать надобно. С той поры, со времени великой Смуты, мы здесь иезуитов не любим. И к себе не пускаем.

– Правильно делаете. А сейчас ваш перебежчик может им узкую щелочку открыть, и они протиснутся. Они ведь не носят сутан…

Ивашка перевел слово «сутаны» как «монашеские рясы».

– Они знают ремесла, они обучены такому обхождению, что любого на что угодно уговорят. А господина Ордина-Нащокина и уговаривать не придется – особенно когда у него деньги кончатся.

– Вы все очень хорошо объяснили.

– Я еще не все объяснила! Знаете ли вы про государство Парагвай?

Башмаков посмотрел на Ивашку, Ивашка – на Башмакова. Оба услышали это слово впервые в жизни.

– Я сама плохо себе представляю, где это, надо посмотреть в какой-нибудь космографии. Иезуиты начали там проповедовать. Они увлекли бедных индейцев, они построили города, они говорили, что хотят защитить индейцев от жестоких португальцев и кровожадных испанцев. Им поверили! Они ведь отличные проповедники и охотно учат чужие языки. И они создали свое государство в государстве. Поверьте, если сюда придут иезуиты, вы по речи не сможете отличить их от природных московитов. А проповедовать они будут так, что толпа зальется слезами восторга. Судьба индейцев была такова: у них отняли всю собственность и загнали их в мастерские и на огромные поля. За работу и послушание им выдают только еду и одежду. Они выделывают кожи, прядут шерсть, выращивают табак и много иного, все это иезуиты продают за большие деньги, а деньги идут в казну ордена. Для них главное – братство Иисуса, сами себя они не называют иезуитами… Теперь понимаете, что будет, если они проберутся в Московию?

– Вас настолько беспокоит судьба Московии? – удивился Башмаков.

– Вы простодушны, как те парагвайские индейцы, – ответила Анриэтта. – Я не желаю вам такой судьбы, вот и все. Я не желаю, чтобы духовником вашего царя был иезуит. Я не желаю, чтобы ваших царей убивали потому, что они не угодили иезуитам. Так было много лет назад, когда они наняли убийцу для доброго короля Генриха. Но что я могу? Только сказать вам о своих опасениях.

– Про Парагвай мы не знали.

– Теперь будете знать. Индейцы тоже не подозревали, что их могут обмануть.

– Благодарю вас, сударыня, – церемонно сказал Башмаков и встал. – Ванюша, никуда не отлучайся, жди моих приказаний.

После чего дьяк в государевом имени, как велено было писать его в бумагах, Дементий Минич Башмаков, заложил два пальца в рот и громко свистнул. Из переулка ответили таким же свистом, и чуть погодя у садовой калитки появился уже знакомый Ивашке конюшонок – сам на бахмате, другого бахмата вел в поводу.

Башмаков, как почти все московиты, прекрасно ездил верхом. В седло он взлетел, казалось, едва коснувшись рукой конской холки. Дьяку было чуть за тридцать, и он не нуждался в услугах конюшего, подававшего стремя.

– Вот так-то, сестрица, – сказал по-русски Анриэтте Ивашка. – Натворил бед наш Войнушка…

– Еще только собирается натворить, – по-французски ответила она. – На месте господина Башмакова я бы отправила за господином Ординым-Нащокиным надежных людей.

Ивашка чуть было не спросил: зачем? Но догадался сам.

Пропали два дурня где-то в польских чащобах – ну и царствие им небесное.

Жалко было Воина Афанасьевича – все, кто состоял при Афанасии Лаврентьевиче в Царевиче-Дмитриеве, поневоле сдружились, а воеводский сын был хорошо образован, знал ответы на многие вопросы, не наушничал батюшке, если кто-то из писцов или толмачей начудит или явится на службу лишь к обеду. Под батюшкиным руководством цены бы ему не было, а каково сам собой руководить будет? При всем хорошем отношении к Воину Афанасьевичу Ивашка бы ему покупку коня на торгу не доверил – обманут, всучат старую беззубую клячу.

Наутро Ивашка услышал матушкин донос о Петрухиной невесте.

– Я рядом с ней встала, – сказала Марфа Андреевна. – Девка в соку, лет ей не девятнадцать, как Марковна врет, а все двадцать два, нос длинноват, да это все не беда, а вот сущая беда – изо рта воняет.

– Будь она неладна! – воскликнул Ивашка. – Такой нам не надобно! Что ж это такое? На всей Москве для Петрухи подходящей девки нет!

– Марковна сперва норовит лежалый товар сбыть. Погоди, она нам еще двух-трех негодных предложит, а потом, коли хочет с нас денег за услугу взять, и хорошую невесту посватает.

Но не судьба была Ивашке наскоро женить лучшего товарища. В обеденную пору прибежал посыльный – истопник Приказа тайных дел, также Ивашка, передал грамотку. В грамотке сказано: собираться в дорогу, а спозаранку, еще до того, как начнут отворять кремлевские ворота, быть у Боровицких, у калитки.

Ивашка поспешил к Денизе. У нее сидела Анриэтта, и он объяснил женщинам, что, сдается, будет послан в погоню за Войнушкой Ординым-Нащокиным и беспутным Васькой Чертковым.

– Вряд ли они застряли в Курляндии, – сказал Ивашка. – По моему разумению, оба уже в Литве, у литовских панов меды пьют. В Курляндии-то до них легко дотянуться. А Литва не на краю света. Может, месяца через полтора и вернусь. Может, даже к Успенью.