Великий князь всея Святой земли

Вечером в палатах Ростислава в смоленском детинце, на пиру, данном в их честь, разговоры велись об урожае на этот год, о том, что Днепр обмелел, в виду сильной засухи, и потому струги с трудом доходят до волока и торговля хуже, чем в году прошлом. Говорили о Мономаховых законах, и о том, что нет твердой руки ни здесь на Руси, ни там, в Свейских землях, откуда родом мать Ростислава королева Христина, а потому множатся усобицы, и всяк прыщ себя горой мнит. О ценах на скот и на коней степных, на хлеб и мед. О том, что в Переславле, у дяди Ярополка, рухнул храм Архангела Михаила, а это не к добру. А еще, говорили, что Ярило обиделся на то, что забывать стали его в землях киевских, и ударил солнечными стрелами по стольному граду. Сначала выгорел весь посад Подолом прозываемый. Но не поняли поляне предупреждения и не поднесли положенных даров. И вот, неделю спустя, погорел верхний город, все монастыри и церкви огнем смело – и было их числом под сотню. И еще, сгорела жидовская слобода, но то и понятно. Они жиды – торговый люд, мытари, мало чтили старых словенских Богов, поклоняясь каким-то своим. Видать не уберегли их новые Боги. Все это обговорили за широким столом, сытным и яствами богатым. Попенял Ростислав, что не часто его дядька Юрий жалует, но сам же оговорился, что и он не подарок, и к любимому дядьке Вячеславу, который ему Смоленский стол оставил, то же в Туров, почитай, год не заглядывал. Не преминул укорить, незлобиво, что ты княжич тоже на его дворе учебу в валетах проходил, а вот заглянуть к старику оказии не нашел. Сам же потом и успокоил, что дело важнее, тем более, если для всей родни нужное, и конечно поймут и простят старшие, но все равно не хорошо это. Забываем мы, что нам пращурами завещано. Поохали о смерти родичей. Этот год многих прибрал. Ростислав пообещал грамотки к родне Заморской отписать. Но к ночи угомонились, и разошлись по опочивальням набираться сил на завтрашний путь.

Добр и умен был князь смоленский. Видел он в Андрее то, чего ему самому не хватало – устремленность и железную волю. Пусть пока еще юнца, отрока. Но были бы кости, а мясо нарастет. А коли пойдет в отца – вот замена Владимиру Мономаху, деду великому. Плох тот, плох ныне, и не держат уже руки его бразды Руси, как прежде держали, а земле хозяин нужен мудрый и строгий. Дай Бог, из Андрея такой получится. Ростислав вздохнул и отправился в домовую церкву.

Андрей прошел в горницу, отведенную ему на ночлег, у двери сидел храбр из старой дружины.

– Значит, Данила стражу поставил. Вот старый хмырь он даже себе не доверяет. И правильно. Береженного Бог бережет.

– Вечер добрый. Как звать величать?

– Ахматом батька нарек, – Ответил вой, – Доброй ночи княже, отдыхай. Путь не близкий был и не малый впереди.

– Где старшие? Не видал?

– Воеводы караулы расставили и пошли в конюшни коней проведать и челяди указы дать. А других не видал, спят наверно, кроме тех, кто на стороже.

– Ладно, спокойного тебе караула, Ахмат, – Князь вошел в горницу.

Он скинул плащ, сапоги, праздничный жупан и стянул через голову кольчужную рубаху. Подошел к лавке ополоснул лицо в принесенном ушате ключевой воды и утерся рушником, с любовью вышитым где-нибудь в девичьем тереме. Повернулся к лежанке и остолбенел. Посреди горницы на лавке сидела Малка, в вышитой косоворотке с распущенными волосами, перехваченными кожаным ремешком.

– Тсс, – Она приложила палец к губам, – Тихо князь, я с делом к тебе.

– Ты откуда? Там же сторож у дверей.

– Ветром надуло, – Опять мелькнули хитринки, – Ладно к делу, ночь коротка, а надо еще и поспать успеть. Принесла я тебе дар от земли словенской, от Алатырь-камня, – Она развязала кружевную накидку и извлекла меч, блеснувший в лунном свете, каким-то неземным огнем, – Это меч-кладенец. Слыхал о таком в сказах да былинах. Вот это он и есть. Посылает его тебе сам Святобор. Боров это меч. Он тебе и оберег, и защита, и заговор. Что тебе еще сказать? Без нужды не вынимай, без славы не вкладывай.

– Погоди, погоди Малка, поговори со мной. Расскажи про птицу Гамаюн. Почему смоляне ее на гербе имеют? Почему Ростислав и старую и новую Веру чтит?

– Наговоримся еще княжич. Вот скоро Любеч проедем, в Киеве погостим, а там понесемся по Днепровскому раздолью на лодьях под парусом, до самого Царьграда, там и поговорим. Там делать будет не чего, только бока отлеживать. А сейчас спать, спать.

Веки князя отяжелели, сами собой сомкнулись, и через минуту он уже спокойно дышал лежа на широком лежаке, на пуховых перинах. Малка поправила ему подушку, отступила в темный угол под божницей, и растворилась в отблеске лампады, горящей под темной иконой Богородицы.

Появилась она под кремлевской стеной, на крутом яру по-над Днепром. Рядом стояли неразлучные Угрюмы.

– Ну что, – Сурово спросила Малка, – Кто это был? Откуда взялись? Чего надобно? Кто послал? Одни вопросы! Ответы где?

Угрюмы переминались с ноги на ногу, не осмелясь поднять взгляд на хозяйку. Такой они видели ее впервые. Да и предположить, что это нежное создание может так вот рубить наотмашь, мало кто мог.

– Не знаем мы Малка, кто они. На шаг от себя не отпустили. Но как заснули они, так и не проснулись. И не заговоренный туман виноват, видно хозяин их слежку почуял и убил холопов своих, что б мы по ним след не взяли, – Они опять помялись. И отважились продолжить. – Знамо дело силен он в колдовском деле. Ты уж прости нас, за совет, но ухо надо востро держать. Не простой волхв с нами в игру вступил.

– Знаю, знаю братцы, – Успокоила их Малка, – Может и не враг он нам, но силен и могуществен. Надо Старшим челом бить, не стыдно и за подмогой обратиться. Вы тут не причем. Пока ж спите в полглаза, дремлите в пол-уха, но чтоб мимо вас и мышь не прошмыгнула. Идет кто-то по следу нашему. А зачем? То моя доля узнать.

– Не кручинься хозяйка, чем сможем, поможем. Что выше наших сил – не обессудь.

– Ступайте братцы. Извините, что на вас свое зло срываю, – Малка движением руки отпустила Угрюмов, и про себя продолжила, – Птицу Гамаюн позвать, или к домовым обратиться. Так не хочется Старших беспокоить.

– Ты Малка, – Раздался вдруг голос, – Княжича береги и холь, учи его заговорам нашим и обрядам старым, а в это дело не суйся, извини за грубость, то дело серьезных ведунов, ты им, пока, не чета. А сейчас иди, поспи, отдохни, устала ты, не девичье дело по сто верст в день на коне скакать, да еще и врага в чаще высматривать. Твое дело впереди, не для того тебя в путь отправили.

Голос был до боли знакомый. Он успокоил, и все поставил на свои места. Малка завернулась в плащ и отправилась в свою горницу, соседствующую с княжеской. Караульные даже глазом не моргнули, когда она прошмыгнула между ними и направилась к своей двери, на ходу расстегивая плащ и снимая зеленую шапку. Бисова девка, как говаривал Данила.

А за Днепром, огромным серебряным блюдом с пиршественного стола качалась полная луна. И вдруг, ночную тишину разорвал волчий вой, заставивший поежится не одного караульного, и покрепче прижаться в кроватке к младенцу почти уже заснувшую мать. Вой был не волчий, оборотни вышли в эту ночь силы от полной луны набраться, с берегинями хороводы поводить, попить живой водицы из холодных лесных ключей.

Полнолуние. Колдовская ночь. Ведьмино время.

Только один Ростислав был спокоен в эту ночь, он говорил с Богом. Он знал, что пути Господни неисповедимы, и кто ж может встать на пути тому, что предначертано Роком, и кто ж может повернуть колесо судьбы вспять, и перепрясть нить Макоши. Он знал, что тетива спущена и стрела летит. Стрела может лететь только прямо. И помешать ей не может ни кто, в том числе и он. Пусть это судьба Андрея, но она судьба всей земли Славянской, и несть в ней отдельной судьбы Смоленска и Киева, Галича и Царьграда, Виндебожа и Межибора. И он в этой нити только один маленький волосок уже вплетенный в нее Великой Пряхой. Так тому и быть и не ему искать другой доли.

В жизни бывают случаи, когда самой тонкой хитростью оказываются простота и откровенность.

Жан де Лабрюйер

Андрей, проснувшись утром, сладко потянулся и подумал:

– Снятся разные сказки. Видно сильно Малка на сердце легла, если по ночам ее образ приходит. Ладно, пора вставать. Это ж надо, скоро змей-горыныч начнет сниться и сапоги скороходы.

Он бодро вскочил с лежака, сделал несколько упражнений, что бы кости размять, жилы растянуть, и поворотился к лавке, где стоял ушат с водой.

Лучик солнца проскочил в горницу сквозь прикрытые ставни, пробежал по полу, по лавке, метнулся в угол под божницу, и вдруг, отразившись от чего-то веселым солнечным зайчиком, ударил ему прямо в глаза. Андрей прикрыл глаза рукой, стараясь защитится от этого раннего гостя, и посмотрел в угол. Под божницей, на старом, еще дедовском сундуке, лежал меч. Лучик уже убежал дальше и меч теперь не сверкал, а тускло светился в полутьме, каким-то лунным светом.

Князь подошел к сундуку, взял меч в руку. Приятная тяжесть булата ощутилась сразу. И еще, будто какая-то сила перелилась в князя и наполнила его до краев. Меч удобно лег в руку, будто ковался специально для него, рукоять была древней, с какими-то непонятными узорами и незнакомыми камнями, кроваво-красного и изумрудно-зеленого цвета. Сам клинок был не короток и не длинен, в самый раз по его росту и умело отцентрирован, так, что тяжести его не чуялось, и работать мечом было приятно и легко. Мастерский меч, такие только в былинах бывают и в сказках про Ивана-Царевича. Ножны лежали рядом. Кожаная перевязь была такого же древнего вида с узорами не понятными ему, но среди которых различались знаки свастики и креста. На самих ножнах он увидел две руны «Зиг», означающие победу и руну священного служения.

Андрей покрутил головой, потрогал клинок острый как бритва. Холод стали не оставлял сомнения, что это не сон.

– Откуда такое чудо, – Вслух сам с собой начал разговор, – Может вчера не заметил, хозяйскую утварь? А это что? – Он увидел узорчатый плат, лежавший рядом с мечом.

В памяти отчетливо всплыла ночная сцена.

– Тю! Так то не сон был! Это, значит, и есть меч-кладенец, что мне ночью Малка принесла. Это значит дар от Богов словенских. Наказ от пращуров и земли праматери, – Он взял в руки плат.

От него пахло лесом, луговыми травами, лесной земляникой и чем еще знакомым и родным. Да и сам он был, как кусочек лесной полянки – зеленый и воздушный, весь какой-то сотканный из утреннего тумана и росы.

Князь аккуратно сложил его и упрятал под нательную рубаху, ближе к сердцу. Пусть Родина душу греет.

Затем умылся, собрался по-походному, надел перевязь с мечом и, пригладив рыжие кудри, уверенно толкнул дверь. Храбр Ахмат стоял, бодро улыбаясь, как будто и не было бессонной ночи.

– Утро доброе, княже. Солнышко уже с пригорка скатывается, пора в путь-дорожку.

– Доброе, доброе, Ахмат. Беги, скажи воеводам, через час отъезд, пусть седлаются.

– Да заседлано уже, княже. Еще солнышко не вставало, как Данила с Чубарем дружину подняли, собрали, покормили и подготовили.

– А чего ж меня не толкнули?

– Тебя князь будить было не велено. Дьяк Беда сказал, что у тебя впереди не нам ровня. Толковище в Любече с князем Черниговским. Должен, мол, ты быть свеж и здоров, как никогда, – И с улыбкой добавил, – Больно хитер князь Всеволод, чистый лис.

– Ладно, Ахмат, спасибо за новости. Беги, к Беде, скажи, через полчаса буду на теремном дворе.

Он удовлетворенно хмыкнул, дело свое знают воеводы отцовские. Пора и в путь, нечего рассиживать.

В палатах его встретил Ростислав, принявший, как само собой разумеющееся, скорый отъезд гостя. Ясно дело, спешить надо, проскочить по-над Днепром до Любеча не скорое дело, да еще там разместится и с Черниговским князем совет держать. И не захочешь, а поторопишься.

– Собирайся, собирайся Андрюха, – Поощрил он младшего, – Кто рано встает, тому Бог дает. Эка у тебя знатная цацка, – Заметил он меч, – Дай-ка поближе поглядеть.

Он взял в руки ножны, со знанием дела рассмотрел узор, и камни на рукоятке, выдвинул клинок, поймал луч солнца и поиграл им на булате. Вложил клинок в ножны, поцокал языком.

– Откуда ж такие вещи? Да о таком не спрашивают, – Оборвал он сам себя, – Вот теперь я вижу, Андрюха, что не просто так тебя судьба водит, знает она твою дорожку. Да и я, наберусь смелости, сказать, что вижу, куда жисть прет. Езжай братуха, помни, есть у тебя родич в землях Смоленских, что поможет тебе мечом и добром, хлебом и солью, а в общем словом и делом – друг и брат твой первый. И не просто брат, а Брат. На обратном пути из Святой Земли мимо меня не пролетай, заскочишь, есть, о чем поговорить. Ты пока сырой еще, зеленый. Это тебе не в укор, а в науку. Лупай глазами, шевели ушами – учись. Это не зазорно. Надо! Большая жизнь у тебя впереди братуха. Может, и я пригожусь, притулюсь к твоей судьбе, гляди ж, и меня помянут потом потомки. Скажут, мол, это тот Ростислав, что брат Андрюхин. Ладно, ладно не красней, как красна девица. Ишь, зарделся. Скачи. Привет деду в Киеве. Грамотки я Беде отдал. Он знает кому, когда и как подать. А ты учись. Еще раз говорю, не зазорно. Надо. Все. Провожать не пойду. Здесь расцелуемся. Храни тебя Боги, Брат.

Он обнял Андрея, троекратно расцеловал в обе щеки и губы, хлопнул по спине и вдруг, вспомнив что-то, торопливо полез в карман длинного княжеского кафтана. Достал что-то и, не разжимая кулака, вложил Андрею в руку. Шепнул в ухо:

– Оберег это заговорный, от ядов всяких, смотри братуха, траванут и други и недруги, и родня и враги, даже не поморщатся. Это ныне, как чихнуть, полюбили это дело, с легкой ромейской руки. Свою ведунью под рукой держи, она яды и всякую гадость за версту чует, – Сделал паузу, быстро метнул взгляд на собеседника, и удовлетворенно хмыкнув, продолжил, – То, что удивления не показал о моем ведовстве, хвалю. Уже вижу школу добрую. Беги братуха, жаль, мало мы с тобой побалакали, да что-то мне говорит, что не последний раз. Беги. Дружина ждет.

Андрей выбежал на крыльцо и, не касаясь стремени, вскочил на коня.

– Вперед!

– Левым берегом идите, он наш смоленский. На правый, полоцкий, не переходите, чем черт не шутит. Левым! Он и удобней – ниже. Так до самого Любеча и докатитесь, – Раздалось им вслед из окна.

– Беспокоится Ростислав. Хорош князь. Всем хорош, любой удел мечтал бы под такой рукой быть, – Дьяк уже оказался рядом, и в своей манере, будто и не прерывал разговора, обратился к князю.

– Расскажи-ка мне Дьяк про Всеволода Черниговского, он какая ни есть, а все нам родня.

– Ну, как тебе сказать. Он, в общем-то, троюродный забор нашему плетню. Женка его, княгиня Черниговская, тебе, так просто – сестра двоюродная, дочка дяди твоего Мстислава и королевы Христины. Ты вникай, не морщи лоб, просто все, как стакан квасу выпить, сестра она родная Ростиславу Набожному. А Всеволод Черниговский ейный муж. Вот это самое близкое родство, а по большому счету – все вы Рюриковичи, все от одного корня. А пока запомни, к куму в гости едем.

– Спасибо дьяк, там разберусь, вникну. Этой родни – пальцев не хватит загибать, это только здесь, в Росских землях, а по миру – так и счета такого нет. Будем учиться, считать, на ус мотать. Но что, погнали левым, как князь наказывал? Эй, дружина! Держи левым! Там берег пониже и лес пореже! – Зычно крикнул он, – Вот, теперь запоминай кто кому кум. Кто, какая седьмая вода на киселе, – Недовольно буркнул он под нос. Но потом весело вскинул голову и махнул рукой.

Дружина взяла левее и, спрямляя путь, помчалась на Мстислав, срезая изгиб Днепра. Оставив городок Мстислав по левую руку, кони вынесли их опять на берег Днепра, уже могучего и полноводного, кипевшего на порогах.

– Ну, вот, земли черниговские начались, – Дьяк говорил ровным тоном, как будто продолжая разговор, прерванный за минуту до того, – Отседа, скорым шагом, до Любеча добредем.

– В этом Любече-то князья собирались?

– В этом, в этом. Ты вон Чубаря спроси. Он помнить должен, правда, отроком тогда был, но на стороже стоял в хоромах, и с самим Владимиром Мономахом на Собор ездил. Эй, воевода, поди сюда. Князь спросить тебя желает.

Чубар подъехал к Андрею.

– День добрый, княже. Не притомились в дороге-то? Может дневку объявить? Али на Днепре привалимся, почистимся.

– День добрый воевода. Почистимся на Днепре, так вижу, хорошим ходом скоро там будем.

– Да мы не о том, старинушка, – Встрял дьяк, – Вот князь интересуется, как ты на Собор сюда с Владимиром Всеволодовичем ездил. Помнишь еще, али забыл все с годами?

– Брось ты Беда подначки свои, – Обиженно прогудел Чубар, – Кто ж свою первую службу забывает. Помню все, как вчера было. Вот этим же путем мы сюда и скакали. Только Мстислава-городка еще не было, и Смоленск так гордо голову не держал. Да и Ростов был, как бы это сказать, не обидеть. Труба пониже, да дым пожиже. Собрались, почитай, все лучшие люди земли Словенской порешать дела неотложные, а, более всего, решить, как жить, что бы друг другу постоянно чубы не драть. В этом Любече и собрались, кремль там над рекой стоит, по другому замок называется, потому, как на замке весь Днепр держит от тех, кто с верховьев к морю Русскому бежит, а с низовьев к морю Варяжскому.

– Вот так понял, – Опять встрял Беда, – Учись у людей, они помнят, то, что мы забыли. Ясно тебе, почему замки замками прозваны. Продолжай воевода, извини, что прервал.

– Собрались старшие князья в этом кремле-замке со всех уделов. От западных краев – фряжских и других свейских уделов прибыли посланцы на их Соборе выбранные. Собирались они в…, тьфу ты черт, – Он перекрестился, – Прости меня Господи, память отбило в этих как его…. Во вспомнил! В Пьянице и Клеверном. Это ж надо, такие названия местечкам давать.

– В Клермоне и Пьяченце, – Поправил дьяк, – Собирались они там, выборных в Любеч определить от своих уделов, не всем же табором к старшему столу тащится. Их там, как мух на навозе: и наместников и огнищаников и всяких других мелких князишек. Вот и выбрали, тех, кто постарше, да породовитей. Ото всех слово держать. Продолжай дядя.

– Ну, ты ж ученая башка, тебе и лучше знать, как там они наши слова переврали, басурмане, – Обиделся Чубар, – Короче, все прибегли, с четырех сторон в хоромы для того дела отстроенные, кажный, вроде как, в гости к другому ехать не желал, гонор свой тятькал и холил. Потому и отстроили новые хоромы в Любече, на перекрестке уделов – Киевского, Черниговского, Смоленского да Новогород-Северского, почитай, к тому времени, если Галицкого не считать, самых свирепых уделов словенских.

– Ты смотри, мудро как, – Удивился Андрей, – Значит, ни кто, ни к кому с поклоном не приехал. А так, выбрали место ничейное, и старший по роду и богатству его обиходил и прибрал к встречи гостей желанных. Мудро. А чего ж его Черниговцы то прихапали, в сей день?

– Это им с княжьего плеча кафтан обломился, – Подал голос Данила, подъехавший в кружок, потому как полюбопытствовал, чего это старшие в кучку сгрудились, – Что б гордыню Черниговскую унять им и пожаловали замок Днепровский – Любеч.

– Не даром, ох не даром деда, иногда, как и Ярослава, Мудрым прозывают, – Отметил Андрей.

За разговором время пролетело незаметно, и пойма Днепра вывела их к излучине реки, где стоял, по словам Чубара и Данилы, замок Днепровский.

Привычным уже действом, только раздалась команда, ватага превратилась в сватовской поезд. Развернулись стяги, бунчуки, загудели барабаны и бубны, и полилась песня былинная про Днепр-Батюшку, про Святогора богатыря.

Князь поворотил коня к Любечу.

За годы, прошедшие с Собора, Любечский замок оброс посадом, разбежался по берегу домами и домишками, сполз к Днепру сараями и баньками. Был замок – стал городок. Под стенами-то кремля, да на берегу такой реки, где и купцы с товаром и волна с рыбой, а за стенами князь или боярин с дружиной – живи. Не хочу.

Суздальцы поворотили к замку, подъемный мост надо рвом был упущен, значит ждут.

– Посмотри князь, поучись, – Обратил внимание дьяк, – По сторонам ворот башни сторожевые. И ворота защищать удобно и страже крыша от непогоды, и первый ряд обороны после моста, еще до кремля.

– И ворота – тройные заслоны, – Вставил голос Данила, – Можно первую волну меж ворот отсечь и из башен просто, тупо, в упор из самострелов расстрелять или варом обварить.

Они проехали ворота и попали во дворик стражи, уткнувшись в приземистую вежу, такой замок в замке. Вежа была высока этажа на четыре, но крепка и добротна, сделана из накатистых бревен, почерневших от древности, еще на корню. Чтобы проехать в княжий двор, пришлось по одному, почти протискиваться между вежей и низкими складами, более похожими на укрепленные лабазы. Такими лабазами был окружен весь замок.

– Двойная польза, – Опять обратил внимание дьяк, – Они тебе и стены, и крыши, они тебе и забарала – площадки, где стражу поставить, или самострелы укрепить, или котлы с варом, смолой выставить. Они тебе и клети. Хочешь склады склади, хочешь дружину или челядь посели, хочешь кузню или винный погреб ставь. Мудро сделано. И тараном бить двойная сила – стены-то две, да внутри перегородочки.

– Дыру градную, ход тайный, где хочешь там и сделай, ни кто в этих клетях во век не разберется, где комната, где склад, а где выход потайной, – Добавил Данила, – Колодец опять же тайный копай не увидит ни кто, а воду выноси с другого края пройдя по клетям. Мотай на ус, Андрейка.

За разговором подъехали к княжьему дворцу, вскинувшему свои три башенки с флажками над замковым двором. По второму этажу его опоясывали просторные сени, а на крыльце стоял сам хозяин в собольей накидке с горностаевой опушкой, не смотря на жаркий летний день.

– Во, гляди-ка, сам Всеволод встречает, – Удивился Данила, – Да еще при полном параде, всю пыль собрал в глаза пускать. Одних холопов-бояр штук двадцать, эвон красных девок, с хлебом солью, в золоченые сарафаны одел. То ли боится он тебя княже, не понятно с чего, прости уж. То ли знает что.

– Хитер князь Черниговский, держи ухо в остро, – Шепнул Беда, – Просто так мать родную не поцелует. Если он сам с хлебом солью на крыльцо выкатился, а не стал в палатах ждать, что-то есть у него за пазухой. И я точно скажу – это не краюха хлеба, – Уже по-своему, с прищуром, закончил он.

– Здравствуйте, здравствуйте гости дорогие, – Широко раскрыв объятия Всеволод спускался с крыльца, – Мне с утра еще сердце подсказывало. Будет в Любече праздник.

– Завиляла лиса хвостом, – Буркнул Данила, – Что-то он знает, чего мы не слыхали.

– А то этот старый пройдоха от женушки не знал, что мы сюда скачем, – В тон ему поддержал дьяк, – Чего ж его из Чернигова в Любеч принесло? Гляди в оба, князь, тут дело не чисто.

Андрей спрыгнул с коня и пошел на встречу хозяину, также радушно улыбаясь. Коня придержала Малка и, не разжимая губ, так как умела только она, быстро выпалила:

– В Киеве Владимир Мономах готовит пир к твоему прибытию, ходят слухи, что на старший стол он будет звать твоего отца. Черниговцам – шиш с маслом. Улещивай хозяина, больше болтай – вроде глуп сильно, что едешь в Святые Земли из-за ссоры с отцом. Остальное скажу, будет время, наедине остаться. Улыбайся по дурней – это тоже оружие. Все. Помни, кто предупрежден – тот вооружен.

Андрей расплылся в улыбке еще шире, в голове прокручивая Малкины новости и советы.

Теперь ясно Черниговский князь хотел выудить из него все, что можно об отце. О дружине, планах, женитьбе, отношениях с дедом и братьями, в общем – обо всем.

– Здравствуй, здравствуй кум, или сват, или …кто ж ты мне будешь-то? Да не в этом дело. Рад-то я как тебя видеть, – Андрей только, что целоваться не лез.

Данила с Бедой переглянулись на странное поведение князя, но, быстро взяв себя в руки, виду не показали. Значит надо.