Красные пинкертоны

Не прошло и получаса, как Турин постучался в дверь приёмной секретаря губкома.

— Василий Петрович вас ждёт, проходите, — открыла ему дверь кабинета секретарша. Однако, шагнув внутрь, Турин оказался в пустом помещении.

— Отлучился. Бывает, — не смутилась секретарша. — Значит, кто-то вас опередил, но он велел ждать. Может, хотите чаю?

Турин отказался, а секретарша быстро ушла, так как совсем близко ему почудился тихий женский голос и смех.

«Такого ещё не бывало, — задумался Турин, — этим поступком Странников после всего случившегося даёт понять, что полностью мне доверяет. А я бы скрыл от него тайную комнату, если б она имелась?..» Домыслить он не успел, неслышно отворилась незаметная дверца за креслом ответственного секретаря, и он, пригибая голову, без смущения и неловкости предстал перед начальником губрозыска. Они уже несколько раз переговаривались по телефону с утра по поводу отъезда Опущенникова, но эти короткие, мелкие фразы, похожие на намёки, объясняющего конца не имели, а Турин жаждал большого, ясного разговора, рассчитывая, что Странников всё же не забудет добра и своих обещаний. На всякий случай он тоже пришёл не с пустыми руками — заготовил предложение о выселении семьи погибшего ребёнка на Восток, поближе к Узбекистану, убрал другие шероховатости автоаварии, подчистив так, что комар носа не подточит. Были у него и другие задумки, с которыми он не спешил, но помнил и перебирал в мыслях, пока бежал в губком.

— Ну как? Проводил? — присев к столу и, пригласив сесть рядом, спросил Странников рассеянно.

— Распрощались.

— Ковригин куда пропал?

— Объяснения писал.

— Ты его не трожь. Мне оставь. Я уже к нему привык. Хороший мужик.

— Как скажете, Василий Петрович.

— Теперь будем ждать, кого вместо Опущенникова назначат? — откинулся секретарь на спинку кресла.

— С этим тянуть не станут, — сохраняя безразличие на лице, сказал Турин. — Желающих на освободившуюся должность хватает.

— Давай без лукавства, — скрипнул зубами секретарь. — Тебе надо здесь командовать! Заслужил! И я добьюсь! А пока исполняй обязанности! — Он приподнялся, вскочил и Турин, секретарь крепко пожал ему руку. — Рассусоливать обо всём остальном не будем. У меня вот какая к тебе необычная просьба…

— Я бы сначала хотел?.. — заикнулся тот.

— Благодарности потом.

— Я о мальчишке…

— Что? О каком мальчишке?

— Отец пожелал уехать отсюда… События печальные, то, сё, — сочинял Турин на ходу.

— Пусть едет. Мы его не держим.

— Ясно.

— Ты присядь, присядь. У меня ведь к тебе дело необычное. Я бы сказал, сверхсекретное. Чаю будешь?

— Не откажусь.

И за чаем Странников подробно, в деталях, рассказал Турину всю позорную историю с докладом.

— Мейнц с Распятовым доклад уже перелопатили. Теперь зазвучит как надо. Я его два раза тоже пробежал. На конференции услышишь, но гложет меня одна закавыка.

— Что такое, Василий Петрович?

— Подлецов не терплю при себе! — хлопнул по крышке стола секретарь. — Дурачка Таскаева кто-то здорово подставил, а с ним и меня замыслил свалить. Отыскать негодяя, как ни пытался, не смог. Я его изничтожу, суку! Но ГПУ привлекать не хочу, Трубкин начнёт копаться, кишки все выест, а дело толком не решит. Не везёт мне на помощников, хоть расшибись!

— А Ковригина подключить?

— Не справится.

— Я ему в помощь Сунцова дам. Помните, я делал предложения вам насчёт него? Цепкий работник.

— Китаец…

— А что? Пусть он займётся аппаратной связью.

— Чем?

— У вас внутренняя связь с отделами существует?

— Трубкин всё обещал, да никак монтировать не начнёт. Весь в своих делах.

— Вот и поручите Мейнцу. Прикрепите к нему Сунцова. Командующему орготделом как раз по теме.

— Но и твой китаец все разговоры будет прослушивать!

— Наш китаец, Василий Петрович, — осторожно поправил его Турин. — Всю информацию он будет докладывать лично вам.

— И тебе…

— Ну, без этого не обойтись, — не смутился Турин. — Врать не стану. Но со мной она и умрёт.

— Хорошо! — недолго думая, рубанул рукой воздух секретарь. — Нас с тобой за эти несколько дней повязало так, что сомневаться в тебе уже поздно. Но учти! Малейший прокол!.. Или до меня докатится какая информация!..

— Никаких проколов, товарищ ответственный секретарь губкома! — Турин вытянулся во весь рост и щёлкнул каблуками. — Ни одна шельма не подберётся, не то, чтобы враг!

— Ладно, ладно. Может, выпьешь?

— Не откажусь.

Странников нажал невидимую кнопку под крышкой стола, и тут же влетела секретарша. Не говоря ни слова, он кивнул ей за спину на шкаф. Через минуту они потягивали коньяк, молчали, и каждый думал о своём.

— Слушай, Василий Евлампиевич, а может, я тебе старый доклад покажу? — прервал молчание секретарь.

Турин насторожился, отставил рюмку.

— Глянь на него профессиональным взглядом. Нюх-то у тебя есть. Может, ты без китайца сам вычислишь паршивого червяка? Оторвал бы я башку ему к чёртовой матери и точку на этом поставил.

Турин поднял брови.

— Не люблю я все эти прослушки, — Странников поморщился.

— Давайте, гляну, — согласился Турин.

— Наталья! — приказал Странников секретарше, когда та заглянула к ним. — Найди-ка тот доклад Таскаева. Он, наверное, у него и валяется где-нибудь. Неси его.

— И Таскаева пригласить?

— Зачем он нам… — Странников долил коньяк в опустевшие рюмки. — Лимончика ещё не найдётся?

— Минуточку, Василий Петрович, — исчезла секретарша за дверью.

— Обученный у вас контингент, — не удержался от комплимента Турин.

— Заведешь свой не хуже. Потерпи.

— Вашими бы устами…

Они чокнулись.

Но выпить не успели. Дверь распахнулась, и в кабинет влетел Таскаев без очков, с безумными глазами:

— Василий Петрович! Доклад пропал!

— Как пропал? — Странников схватил бедолагу за плечи и затряс так, что Турин забеспокоился за жизнь второго секретаря.

— Похитили, — пролепетал Таскаев.

Часть третья. Чёрный платок

I

Полпред частного сектора местных рыбопромышленников Лёвка Узилевский, возвратившись из поездки, привёз дурную весть: Попкова переводят на повышение, до Москвы дотянулся проныра. Его место займёт Васька Дьяконов, другой кандидатуры на пост заведующего торготделом не обсуждалось.

— А значит?.. — ловя каждое слово, разевали рты Заславские Хацкель и Николашка, Фраткин Самуил и Кантер Эмиль, Креснянский Евсей и прочие господа хорошие, помельче рыбопромышленники, облепившие Лёвку тесной гурьбой и набившиеся по этому поводу в контору фирмы «Перворосрыба».

Лёвка сел, горькую гримасу состряпав:

— А значит, дураку понятно… Валька, и раньше заправлявший всем, превратит ручей текущих в его карманы податей в речку, а то и в ревущий поток. Открывай деловой человек мошну ширше, деньжата швырять придётся направо и налево. Дьяконов удержу и так не знал, а теперь совсем укорота не будет.

— Только братьев Солдатовых и признаёт! — не стерпев, выкрикнул кто-то.

— Пётр у них заправляет, — буркнул один.

— Пётр любит крупную игру, — тут же поддал огня в костёр перепалки другой. — На карту тыщи швыряет. Вот и выигрывает!

— Все эти тыщи в карманах Дьяконова да Авдеева оседают! — разгоралось пламя. — А те за это — льготы да услуги лучше обычных.

— И ты ставь! Чего не ставишь? Робеешь против них?

— А где взять?

— Если б гуртом, со всех собрать!

— Кто даст на всех? Ищи дураков! Каждый на себя одеяло тянет.

— Вот и не каркай!

Гвалт поднялся не на шутку. Не ассамблея деловых людей, не коалиция, а сходка горлопанов. Лёвка поморщился, в лице перекосился — всегда с этим народом так, поднял руку. Вроде стихло мал-мал, но грызлись в углах, зубы скалили неугомонные.

— Тише там! — прикрикнули на них.

Льва Наумовича Узилевского не то чтобы уважали безмерно, ценили за его способности вести диалоги с властями. Лёвкой кликали между собой, близок был, доступен для каждого и внимания на грубые фамильярности не обращал, к любому подход имел.

— В Саратове, откель я намедни возвернулся, встреча была доверительная, — зашептал Узилевский. — Комиссия их заслушивала.

— Обоих к себе требовали? — переспрашивали те, что дальше.

— А как же? Обоих! Одного на повышение, другого вместо него, — возмущались те, что поближе недогадливостью задних. — Тише вы!

— Попков уже в должности заместителя уполномоченного Наркомторга по нашему краю просил Валентина Сергеевича особливо не трогать братьев Солдатовых… — продолжал также доверительно Узилевский, — ну и ещё пару-тройку лиц.

— Кого это? Кого ещё? Почему? — закричали, запрыгали, возмущаясь, остальные. — Мало всё братьям! И так более остальных хапают! И поблажки им, и скидки, и условия особые! Что ж творится-то?

— Ребята они крупные! — объявил со значением Узилевский и оглядел всех, медленно и тяжело, так, что присели, смолкнув, наиболее горячие.

Тишина воцарилась, слышно, как муха билась в стекло. Рвалась дурная, не зная, что на дворе к ночи уже холод лютый заворачивает, день бы прожить не удалось, выпусти кто наружу. Но сердобольный нашёлся, прицелился, ловко прижал ногтем к стеклу. Щёлк! И снова тишина пуще прежней…

— С братьями Солдатовыми лучше не связываться, да и обсуждать их — боком выйдет! Были недовольные когда-то да сгинули без следа.

— Что же делать? — пискнул кто-то в углу за спинами.

— Жили до этого, — размышляли другие, — не сгинем и далее.

— А если письмецо заслать? — опять подал голос писклявый.

— Какое письмецо? — вытянув шею, попытался углядеть советчика Узилевский. — Кому? Куда?

— Известно. В органы. В ГПУ. В милицию-то, знамо дело, бесполезно.

— Сам писать будешь? — бросил наугад Узилевский, не обнаружив советчика.

— Найдутся. Накатают.

Кто-то нервно хихикнул, не выдержав, или просто поперхнулся. Смешок тут же и замер, не найдя поддержки.

— Писаку и упекут, дурило! — здраво рассудил кто-то. — И правильно сделают!

— Оно, конечно, но что ж тогда? — не унимался писклявый.

— Да кто ты там?! — приподнялся Узилевский, ошалев от безуспешных попыток разглядеть дотошного.