Я тщательно завернулся в ковер и закрыл глаза. Я хотел спать, но мне никак не удавалось заснуть. Я стал повторять в уме таблицу умножения — и это не помогло. Тогда я вспомнил про средство, всегда помогавшее мне заснуть. Я закрыл глаза и так закатил их, что зрачки были направлены вертикально вверх, а потом попытался ни о чем не думать. Подступила дремота и… Стоп, что это было?

Я высунул голову из-под ковра и внимательно посмотрел в сторону Халефа. Он тоже насторожился, потому что вытянулся, как бы прислушиваясь к звукам на судне. Теперь я ничего не слышал, но только опять приложил ухо к палубе, звукопроводность которой была лучше, чем воздух, как снова услышал странный шорох, прогнавший мою дремоту, хотя и был он чрезвычайно тихим.

— Халеф, ты что-нибудь слышишь? — прошептал я.

— Да, сиди. Что это такое?

— Не знаю.

— Я тоже. Слушай!

Едва уловимый ухом всплеск донесся теперь с кормы. Огонь на берегу потух.

— Халеф, я схожу на несколько минут на корму. Стереги мое оружие и одежду.

Из тех троих, что вернулись на борт, двое уже спали, улегшись прямо на палубу. Третий присел на корточки… и тоже спал. Возможно, за мной наблюдали из каюты, поэтому мне надо было проявлять величайшую осторожность. Я отложил ружье и штуцер, а также снял тюрбан и бедуинский плащ хаик, которые могли меня выдать своим белым цветом. Потом, пригибаясь к палубе, я добрался до борта и медленно пополз, пока не достиг того места, где вдоль бакборта хлипкое сооружение, что-то вроде куриного насеста, вело на крышу перегородки и к рулю. Я медленно, как кошка, полез наверх — необходимо было соблюдать осторожность.

Мой план удался, и тогда я пополз вниз, в гребной отсек. Разъяснился и странный шорох. Лодка, доставившая женщин и взятая самбуком на буксир, была привязана так плотно, что находилась прямо под люком в широкой корме корабля. Из этого-то люка в тот самый момент, когда я осторожно подсматривал сверху, спустили на линьке маленький, но нелегкий предмет. Трение линька о край люка и вызывало слабенький шорох, который, правда, можно было различить только тогда, когда ухо прижималось к доскам палубы. Внизу, в лодке, находились трое мужчин; они приняли неизвестный предмет, а потом подождали, пока линь снова пошел вверх и с корабля смайнали [79] вторую посылку.

Мне все сразу стало ясным. В лодку перегружали золото верги-баши, то есть тот налог, который он собрал, и… Для дальнейших предположений у меня не было времени.

— Взгляните наверх — нас предали! — крикнул низкий голос с высокого берега, откуда можно было видеть всю палубу; одновременно хлопнул выстрел, и пуля вонзилась в доску рядом со мной.

Второй выстрел раздался сверху. Пули, по счастью, летели мимо, но я не мог дальше рисковать. Я только успел увидеть, как линь снизу обрубили, а лодку отогнали; потом я спрыгнул с надстройки на палубу.

В этот же самый момент открылась дверь каюты, и я заметил, что в задней стенке не хватает двух досок и через это отверстие бесшумно поднимаются несколько человек. Женщин я не увидел, но человек девять набросились на меня.

— Халеф, сюда! — громко крикнул я.

Вытащить оружие я не успел. Трое нападавших схватили меня и позаботились о том, чтобы я не смог дотянуться до пояса. Трое прыгнули навстречу Халефу, а остальные повисли у меня на руках, когда я попытался защищаться. На берегу раздались выстрелы, зазвучали проклятия, крики о помощи. Временами густой бас, знакомый мне с недавних пор, отдавал команды. Это был голос дервиша.

— Это немей. Не убивайте его, а только свяжите! — приказал один из тех, что держали меня в своих объятиях.

Я попытался освободиться, но это не удалось. Шестеро против одного! Где-то недалеко от меня сухо щелкнул пистолетный выстрел.

— На помощь, сиди, я ранен! — крикнул Халеф.

Мощным толчком я отбросил державших меня на несколько шагов.

— Оглушите его! — раздался задыхающийся голос.

Меня опять схватили — еще крепче, и я, несмотря на отчаянное сопротивление, получил несколько ударов по голове, повергнувших меня на палубу. В моих ушах словно шумел морской прибой. Посреди этого гула я слышал, как щелкали ружья и звучали голоса. Потом мне показалось, что меня стянули по рукам и ногам шнуром и поволокли. Потом я уже совершенно ничего не ощущал.

Когда я очнулся, то почувствовал жгучую пульсирующую боль в затылке. Вокруг меня было полностью темно, но громкое внятное бульканье позволило мне предположить, что я нахожусь в трюме быстро идущего корабля. Мои руки и ноги были так крепко связаны, что я не мог пошевелить ими. Правда, путы не врезались в тело, тому что связали меня не веревками или ремнями, а тряпками, но они все равно мешали отгонять судовых крыс, очень тщательно обследовавших меня.

Прошло много времени, а в моем положении ничего не менялось. Наконец я услышал шум шагов, однако не смог ничего увидеть. Мои путы развязали, и чей-то голос приказал мне: «Вставай, пойдем с нами!»

Я поднялся. Меня вывели из трюма через полутемную среднюю палубу наверх. По пути я осмотрел свою одежду и обнаружил — как к своему удивлению, так и успокоению, — что ни малейшей вещи, кроме оружия, у меня не отобрали.

Выйдя на палубу, я заметил, что нахожусь на маленьком барке со строгими очертаниями, несшем два треугольных паруса и один трапециевидный. Такой такелаж на этом обильном штормами, шквалами, рифами и мелями море требовал от капитана хорошего разумения своего дела, мужества и хладнокровия. Команды на корабле было по меньшей мере втрое больше, чем нужно, а на носу стояла пушка, так замаскированная ящиками, тюками и бочками, что ее нельзя было заметить с другого судна. Команда состояла из шумных обветренных матросов, каждый из которых нашпиговал свой пояс стреляющим, ударным и колющим оружием. На корме сидел мужчина в красных штанах, зеленом тюрбане и голубом кафтане. Его длинный жилет был богато украшен золотом, а в служившей ему поясом сотканной в Басре шали сверкало дорогое оружие. Я сразу же узнал в нем дервиша.

Возле него стоял араб, которого я на самбуке повалил на палубу. Меня подвели к ним. Араб разглядывал меня мстительно, дервиш — презрительно.

— Знаешь ли, кто я? — спросил меня дервиш.

— Нет, но догадываюсь.

— Ну, так кто я?

— Ты Абузейф.

— Верно. На колени передо мной, гяур!

— Разве не написано в Коране, что поклоняться должно одному только Аллаху?

— На тебя это не распространяется, потому что ты неверный. Я приказываю тебе стать на колени, чтобы выразить свою покорность.

— Я еще не знаю, заслуживаешь ли ты почтения, и даже если бы я узнал это, то выразил свое уважение к тебе другим способом.

— Гяур, ты встанешь на колени, или я снесу тебе голову!

Он встал и выхватил свою кривую саблю. Я приблизился к нему еще на один шаг.

— Ты в самом деле Абузейф или палач?

— Я — Абузейф и сдержу свое слово. На колени, или я положу твою голову к своим ногам!

— Береги свою собственную!

— Гяур!

— Трус!

— Что! — зашипел он. — Ты назвал меня трусом!

— Почему ты напал на самбук ночью? Почему переодел своих шпионов в женское платье? Почему ты показываешь отвагу здесь, окруженный и защищенный своими людьми? Стал бы ты против меня один на один — посмотрел бы я на твою удаль.

— Я Абузейф, Отец Сабли, и десять человек, таких, как ты, ничего не смогут сделать против моего клинка!

— Так смело можно говорить, когда боишься действовать!

— Действовать? Разве этот десяток на месте? Будь это так, я бы доказал тебе в одно мгновение, что говорю правду!

— Десятка не надо… Достаточно одного.

— Может быть, ты и хочешь стать этим одним?

— Ба! Ты же этого не позволишь!

— Почему это?

— Потому что ты боишься. Ты убиваешь языком, а не саблей.

После своих слов я ожидал от разбойника усиленного взрыва гнева, однако был разочарован. Он спрятал свой гнев под холодным, убийственным спокойствием, снял саблю с пояса у своего соседа и протянул ее мне.

— Вот, бери и защищайся! Скажу тебе открыто: даже если ты обладаешь ловкостью Афрама и силой Келада, при третьем моем ударе ты станешь трупом.

Я взял саблю.

В странной ситуации я оказался. Видимо, Отец Сабли фехтовал, по восточным понятиям, отлично, но я знал, что восточный человек чаще всего оказывается в сравнении с европейцем столь же плохим фехтовальщиком, как и плохим стрелком. Мне еще не довелось скрестить клинки с восточным противником по всем правилам фехтовального искусства, и хотя врученная мне сабля была довольно непривычной — слишком легкой для парирования ударов, но весьма тяжелой для обманных движений, — я испытывал большое удовольствие, готовясь продемонстрировать Отцу Сабли превосходство европейской школы владения холодным оружием.

Вокруг нас собрался весь экипаж. Кажется, никто не сомневался, что при третьем ударе Абузейфа я в самом деле стану мертвецом.

Отец Сабли напал на меня столь быстро и резко, не признавая никаких правил, что у меня не было времени занять оборонительную позицию. Я парировал нечеткий удар из кварты [80] и тут же попытался использовать ослабление его защиты. К моему удивлению, от удара наотмашь он ловко увернулся под моим клинком. Абузейф поставил защиту и попытался сделать обманное движение, но неудачно. Я в свою очередь точно так же защитился и поразил его кончиком сабли. Мой укол пришелся в задницу, поскольку я вовсе не собирался серьезно ранить его. Разъярившись, Отец Сабли забылся, отступил для разгона и в прыжке попытался снова нанести удар из кварты. Я сделал полшага вперед, поставил жесткий заслон — оружие вырвалось у него из руки, описало в воздухе широкую дугу и, перелетев через фальшборт, упало в воду.

Все вокруг замерли. Я отступил и опустил оружие. Отец Сабли стоял передо мной, неподвижно уставившись мне в глаза.

— Абузейф, ты очень искусный фехтовальщик!

Мои слова вернули его в сознание, но вопреки своему ожиданию я увидел на его лице не признаки гнева, а изумление.

— Человек, ты — неверный, а все же победил Абузейфа.

— Ты облегчил мне поединок, потому что фехтовал необдуманно. Мой второй удар стоил тебе крови, а третий выбил у тебя оружие. Да, я совершенно не был готов к своему третьему удару, тогда как твой должен был меня поразить насмерть. Вот твоя сабля — я в твоих руках.

Разумеется, этот взвешенный призыв к его благородству возымел успех.

— Да, ты в моей власти, ты мой пленник, но свою судьбу ты держишь в собственных руках.

— Как это?

— Если ты сделаешь то, что я от тебя потребую, ты скоро снова станешь свободным.

— Что я должен сделать?

— Ты обещаешь, что будешь заниматься со мной фехтованием?

— Да.

— И учить меня так, как этому учат у немей?

— Что ж, могу.

— И пока будешь плыть на моем корабле, ты не дашь увидеть себя ни одному чужому глазу?

— Хорошо.

— Ты должен немедленно покидать палубу по моему приказу, когда на горизонте покажется любой другой корабль.

— Согласен.

— Своему слуге ты не скажешь ни единого слова.

— Где он?

— Здесь, на корабле.

— Связанный?

— Нет, он болен. Точнее, ранен в руку, а еще у него сломана нога, так что он не может подняться.

— Тогда я не могу дать такое обещание. Мой слуга — мой друг, за которым я должен ухаживать. Тебе придется разрешить мне видеться с ним!

— Я не разрешаю этого, но обещаю тебе, что о нем будут хорошо заботиться.

— Этого мне недостаточно. Если он сломал ногу, я должен ему ее выправить. У вас на судне нет, пожалуй, никого, кто бы понимал в этом.

— Я сам в этом понимаю. Не хуже врача. Я перевязал ему рану и положил ногу в лубок. У него уже нет болей. У тебя есть друзья среди инглис?

— Да.

— Это значительные люди?

— Среди них есть паши.

— Значит, они тебя выкупят.

Это было нечто совершенно новое! Стало быть, убивать он меня не хотел. Он требовал только, чтобы я оплатил свою свободу.

— И сколько же ты желаешь?

— У тебя при себе очень мало золота и серебра. Сам ты не сможешь себя выкупить.

Значит, мои карманы он уже проверил. Но то, что я зашил в рукава моей турецкой куртки, он не нашел. Впрочем, этого было мало для выкупа. Поэтому я ответил:

— У меня ничего нет — я небогат.

— Я верю этому, хотя у тебя отличное оружие, да еще ты возишь с собой неизвестные мне инструменты. Но ты знатен и знаменит! Ты сам сказал это на самбуке вот этому человеку.

— Я пошутил.

— Нет, ты говорил ему серьезно. Кто так силен и так умеет владеть саблей, как ты, тот должен быть офицером высокого ранга, за которого твой падишах охотно заплатит выкуп.

— Мой король ничего не будет платить за свободу. Он потребует ее от тебя безвозмездно.

— Я не знаю никакого короля немей. Как же он будет говорить со мной, как он вынудит освободить тебя?

— Он сделает это через своего посланника.