Осколок

Войдя вместе со всеми войсками в Берлин, встретили наши герои ожесточённейшее сопротивление. В полуразрушенных домах стояли орудия и били прямой наводкой по наступающим. Пристрелян был каждый сантиметр, и укрыться было практически невозможно. Где спасались местные жители – тайна, достойная отдельных научных исследований, ибо все подвалы, все оставшиеся чердаки, абсолютно всё было так или иначе приспособлено к отражению наступления «русской орды».

В одном из переулков на окраине Берлина истончилась и вскорости порвалась совсем ниточка судьбы Саньки-наводчика.

Тщательно крутил он ручку, всматриваясь в окошечко визира – вёл своего рода дуэль с наводчиком орудия, что стояло в полуподвале в дальнем конце переулка и нещадно посылало смертные посылочки всему, что двигалось по этому переулку. Вот Санька и решил исправить эту несправедливость.

– Так, братцы, вы немного мне помогите пушечку развернуть и валяйте вон за те кучи! У тю-тю, назад чуть-чуть… Мы его из-за угла возьмём… А вечерком за день рождения мой… левее, левее… спиртику употребим… Ты как, командир… стоп, хорош… не против?

Мешать или противоречить Саньке в такие моменты было опасно. Он был наводчик от бога, наводчик-снайпер. За полгода, что повоевал он в расчёте Сергея, куда попал после очередного госпиталя, успел он подбить восемь танков.

– Фу! Восемь танков за полгода! Это снайпер!? – воскликнет мало осведомлённый читатель.

Да, друг мой дорогой, восемь. И это очень много!

Не буду вдаваться подробности, ибо это займёт немало времени, замечу только одно: поменьше верьте тому, что показывают в кино, это – кино, сказка, в жизни всё проще и сложнее одновременно. Просто поверьте – очень и очень многие расчёты вообще ни одного танка не успевали подбить…

Но не будем отвлекаться, потому как удобно устроившись, Санька ещё теснее прильнул к визиру, ловя в перекрестье противника. Остальные, повинуясь Саньке, залегли за кучей битых кирпичей и мусора.

Вот… вот… сейчас…

Тут-то и накрыло его прямое попадание бронебойным снарядом в щиток пушки. Щиток в дребезги, пушка искорёженная летит в одну сторону, как игрушка деревянная, Санька летит в другую. Огнём взрыва Саньку опалило, лежит в груде каких-то обломков, дымится.

Мужики к нему ползком через переулок потекли. Вроде живой, только молчит, глазами бездонными на обожжённом лице будто молит о чём-то, на губах кровь запеклась, и на голове ни одного волоса, только кожа почерневшая, обуглившаяся.

Оттащили ребята Саньку в развалины дома, хотели раны перевязывать.

Вдруг он, точно в себя придя, поднялся, всех растолкав, встал на ноги, достал нож и начал говорить что-то сам себе, невнятно говорить, будто рот камешками набит, и слов не разобрать. Говорил и плевался кровавой слюной, говорил и плевался. Мужики, не зная что делать, насторожённо ждали, как дело дальше пойдёт.

Долго что-то говорил непонятное Санька, пока не выплюнул все выбитые зубы, и тогда разобрали, вроде, мужики в его словах, что как будто летит на него яркое что-то, и от этого он почему-то страшно хочет есть.

Не по себе им стало от этих Санькиных слов. А он, поискав что-то глазами на земле, горестно вздохнул, потом ножом в руках поиграл, да и отхватил, как кусок тряпки, правое своё ухо. Тут все испугались уже не на шутку, фашистов не боялись, взрывов, пуль не боялись, а Саньку испугались. Кинулись на него гурьбой, хотели скрутить и нож отнять, но Санька вдруг таким сильным стал, как сказочный богатырь. Играючи раскидал всех, как детишек, ухо отрезанное сунул в рот и жуёт его.

Тут Сергей, командир всё-таки, стал командовать: «Гвардии рядовой, смирно!»

А Санька ему говорит: «Ты, Серёга, не ори, попробуй лучше – очень вкусно!» Хлясть! И оттяпал ножом второе ухо. Подаёт его Сергею, а того аж трясёт, и что делать, не известно. Стоит, как к земле прирос от ужаса, и холодным потом обливается.

Где-то в горней выси искала, видимо, дочь ночи Мойра острые ножницы, да не могла найти сразу, ну и выпала Саньке передышка.

Глаза его вдруг сделались совершенно разумными, и по лицу пробежала судорога боли.

Со стоном опустился он на кирпичи и за голову схватился, качается из стороны в сторону и почти шепотом говорит: «Командир, ты маме не пиши… Она знает уже, я это чувствую… Понимаешь, я в прицел видел, как снаряд летел… Не успел лечь… Маме не пиши…».

Затих Санька, и ребята стали к нему приближаться…

Нашла Мойра свои острые ножницы и без всяких сожалений, решив, что 23 года, это вполне достаточно, аккуратненько кончик ниточки обрезала…

Вскочил вдруг Санька, заметался и выскочил из развалин в переулок, прямо под огонь…

Вечером, как стемнело, тело Санькино вытащили из-под зоны обстрела и похоронили тут же, среди развалин. И употребили спиртику, только не за здравие… До сих пор могила Санькина где-то в берлинских кварталах среди вновь отстроенных домов в небольшом палисаднике, и написана на ней на русском и немецком языках вечная память гвардии рядовому снайперу-наводчику Саньке.

Оставшись без лучшего наводчика и без пушки, что было не первой потерей в батарее, Сергей с ребятами решил на другой день произвести разведку ближайших кварталов. Первым на разведку пополз, конечно, Витёк.

Не было его так долго, что Сергей заволновался и уже хотел Саньку-ездового посылать на розыск. Однако розыск не понадобился. Зашуршали битые кирпичи, и возник Витька, чем-то страшно взволнованный. Тут же подозвал всех к себе и стал такую речь держать:

– Мужики! Я там… вон в том доме, в подвале… Дайте воды… Протянули ему фляжку. Он как присосался, так почти всю и опустошил. Все ждали, когда же он напьётся и речь свою продолжит. Наконец он оторвался от фляжки и продолжал:

– Там справа в подвале окна выбиты, а слева за решёткой… Я через дверь разведал, вроде никого… Серёга, надо срочно сообщить…

– Что сообщать? Ты говори нормально…

– Да не могу я, блин, нормально… Гитлер там дохлый, в подвале на столе… Блин, всё, войне конец! Санёк, давай, сообщай… Серёга, спирту плесни мне!

Весть о том, что Гитлеру окончательный капут, Серёга решил пока попридержать, и ещё раз сходить на разведку, чтобы точно во всём убедиться. Дождавшись с трудом сумерек, поползли вместе с Витьком и, проникнув в подвал по уже известной дорожке, очутились в просторном помещении, вроде больничной палаты, где среди битого стекла, разбросанных кроватей и постельных принадлежностей, каких-то бумаг и непонятного назначения предметов, на железном столе при свете спички действительно увидел Сергей лежащего Гитлера. При полном параде, с колодками наградными на кителе, на груди фуражка, всем знакомая по кадрам кинохроники…

Сказать, что радость переполнила его сердце, значит ничего не сказать. Это была минута неописуемого восторга и счастья. С трудом удерживая рвущееся, как трепетная птица в небо, желание заорать во всё горло, добрались обратно до позиции и доложили о находке командиру батареи. Тот – дальше по инстанции, пока не дошло до штаба фронта, и оттуда был получен приказ: «Ничего под страхом смерти не трогать! Близко не подходить, выставить наблюдение, ждать дальнейших указаний».

Часа через два приползли три бойца с каким-то штабным офицером и в сопровождении Витька отправились к подвалу, наблюдение организовывать. Ещё через час или полтора, уже глубокой ночью, начался с нашей стороны массированный обстрел и к утру все близлежащие кварталы были заняты нашими войсками.

Часиков в шесть утра образовалась высокая комиссия во главе чуть ли не с генералом, точно не помню, может быть даже с маршалом. Серёгу и Витька погнали дорогу показывать и всей гурьбой направились на Гитлера смотреть.

Генерал (или маршал) стоял и покуривал какие-то очень хорошие папиросы, от которых сладким дымком заполнился весь подвал, а двое младшего звания офицеров производили досмотр и подробнейшую опись – протокол составляли.

Раздели Гитлера до нижнего белья, все карманы вывернули, все швы прощупали, и чем дальше продвигалось дело, тем удивительнее становилось. Карманы девственно пусты, ни бумажки в них, ни карандашика там, или ручки, ни часов на руке, ни документов – ничего, даже крошечки какой, пылинки, и той нет.

Вдруг генерал (или маршал) говорит: «Ну-ка, носки мне его дайте!» Подали носки. Взял он носки двумя пальчиками, а носки-то ношенные, на пятках заштопанные.

– Всё ясно! – говорит, – Подложили нам фрицы двойника. Пойдём, будем настоящего добивать.

И пошли все воевать дальше.

Но за бдительность и труды ратные представили всё-таки Витька и Сергея к награде, которую Сергей получил, правда лет через десять после Победы, а Витёк не успел…

Очень ему захотелось немножко на велосипеде прокатиться. Это уже числа 15-го мая было.

Нашёл он в развалинах дома отличный велосипед, совсем новый, может даже и не ездил на нём никто.

Прикатил и говорит Сергею: «Командир, я вокруг фонтана проедусь, пару кругов? А потом ты».

Хотел Сергей его остановить, да только рот успел разинуть – Витёк вскочил на велосипед и с места рванул. Только и круга проехать не сумел: в подвальном окне дома, что выходило прямо на площадь с фонтаном, что-то сверкнуло, грохнуло, и Витёк вместе с велосипедом в клочья был разнесён взрывом фаустпатрона.

Сергей, Санёк и другие воины, что случились поблизости, залегли, ожидая стрельбы, но ничего не происходило, и тогда все, окружив дом, начали по подвалам шарить, искать стрелка.

В освобождённом Берлине много дней после окончания войны встречались одиночки и целые группы немецких солдат, продолжавших воевать. Некоторые из них даже не знали, что война кончилась, другие – по убеждениям, третьи мстили, а были и бандитствующие.

Нашли наши воины стрелка – ревущего от страха мальчишку из «Гитлерюгенд» лет девяти.

Хотелось бы мне написать, что русские солдаты не смогли поднять руку на ребёнка… Но я не знаю, что было с ним дальше. Скорее всего, погиб в лагере для малолетних фашистских преступников, а может обрусел, выучил чужой певучий язык, женился, народил детей и с началом перестройки перебрался на историческую родину и теперь живёт, получая гигантскую по нашим меркам пенсию, имея полное обеспечение, уважение от правительства, соседей и потомства.

Часть II. Анастасия

Сёстры, Чемпионский прыг-скок, Белый лев

Босоногий Васятка с огромным вниманием и удивлением смотрел на пшеничное поле. Он никогда не видел моря, но сейчас в воображении его рисовались бушующие волны, с грохотом обрушивающиеся на скалистые берега… Море было золотисто-жёлтое, ласковое и трепетно волнующееся под порывами ветра. Начиналось оно прямо у ног Васятки, и, сколько хватало глаз, катились волны, наверное, до самого горизонта, туда, где небо сходилось с землёй, туда, где жили совсем другие люди, туда, к окраинам степных пространств, где начинались таинственные и непонятные горы, где была другая холодная и неизвестная Васятке страна, другая земля, имя которой Урал…

А там, на Урале, пригибаясь пониже к земле и задыхаясь от быстрого бега, утекал от конного разъезда белых сочувствующий большевикам путевой обходчик Григорий Кочнев, неся подмышкой трёхлетнюю дочурку Асю и держа за руку старшую дочку Агнию, которой только-только исполнилось пять лет.

Агния не могла бежать быстро, у неё болели ножки, и отец вынужден был часто останавливаться. Тогда он приникал ухом к земле, слушая – не приближается ли стук копыт конного разъезда. Но сердце билось так сильно, что буханьем своим заглушало другие звуки. Послушав немного, Григорий бежал дальше по бескрайнему полю высокой волнующейся под ветром ржи, стремясь достичь лесной опушки, где можно было схорониться среди высоких кустов от несущих погибель конников…

Как спаслись они тогда, каким чудом? Кто знает? Только всадники, почти настигнув их у самой кромки леса, погарцевали туда-сюда, вслепую пальнули по кустам, но в лес не сунулись, возможно опасаясь засады, и с гиканьем умчались прочь.

Больше всего в деревенском детстве своём любила Ася ходить в лес по грибы, по ягоды и лечить самодельных деревянных кукол, которых отец вырезал из берёзовых чурочек. Впрочем, отца сестрёнки видели не часто. Жизнь путевого обходчика полна неожиданностей. Вставать приходилось ему порой в три-четыре часа ночи и идти с фонарём, осматривая рельсы, несколько километров, чтобы успеть углядеть поломки всякие или возможные вредительства.

Помните у Антона Павловича рассказ такой «Злоумышленник», это про то, как крестьяне гайки откручивали для грузил, чтобы рыбачить? Так то в мирное время было. А Григорию достались лихие годочки, мутные.

Дом путевого обходчика стоял один-одинёшенек на Измоденовском разъезде, это километров десять от Бруснят. Был, правда, в доме телефонный аппарат для служебных надобностей, по которому надлежало сообщать в диспетчерскую о всяких хулиганствах или, наоборот, докладывать, что всё нормально. Только в связи с тем, что время, как я уже сказал, было мутное, работал этот аппарат лишь когда имел на то желание. Чаще же издавал он шипение или треск, и чего-нибудь вразумительного добиться от него было невозможно. В таких случаях Григорий, одевшись потеплее, шёл пешком эти самые десять километров, а то и больше, чтобы лично доложиться или попросить принять меры.

Сёстры оставались дома одни. Агния, как старшая, вела хозяйство, Ася всё больше кукол лечила.

Как и когда зародилась в детской головке мечта стать врачом, кто же теперь знает, только мечта эта крепла с годами и окрепла настолько, что, перейдя незаметно из детства в юность, Ася твёрдо решила пойти по этой тропке. И пошла. Поступила в свердловский зубоврачебный техникум, окончив до этого четыре класса сельской школы и поучившись ещё в Белоярской восьмилетней школе.

А вот Агния, на детских плечах которой лежали все основные работы по дому, учиться так и не собралась. Грамоту, правда, одолела на курсах ликбеза и только. Но всю жизнь страшно любила писать письма. Как мне нравились эти письма, написанные старательными каракулями! Иногда прочитать было практически невозможно, приходилось додумывать, из отдельных слогов по смыслу складывать слова. Но сколько в них было любви! Как душевны были эти каракули!

Деревня Бруснята, куда перебралось семейство, когда отошла в мир иной первая жена Григория, Мария, мама Агнии и Аси, носившая до замужества фамилию Пешкова, тянулась на несколько километров вдоль дороги от Белоярки до Некрасова. По дороге по этой молодёжь любила прогуливаться по вечерам, распевая соответствующие времени песни, всё больше революционные, да про неё, про любовь неразделённую.

Ася в юности своей частенько была запевалой, и её высокий чистый голос далеко разносился летним ветерком.

Впрочем, детство Аси и Агнии выпало нелёгкое. Григорий, отец, помаявшись после смерти жены, прилип сердцем к Дуне, слывущей гулящей. Что тут поделаешь, съела его проклятая новая любовь, лишила покоя. Опять же, без женских рук ох, и трудно было мужику с двумя малолетними дочками.

Стали жить одним домом. Только очень скоро жизнь эта превратилась для девочек в каторгу.

Не мог простить Григорий своей новой жене её постыдного прошлого и от того побивал её частенько, а она вымещала злобу свою на падчерицах. Особенно доставалось Агнии, как старшей.

Как-то, придя с работы, застал Григорий старшенькую всю в слезах.

– Что, дочка, случилось? Кто тебя обидел?

А та только горше зарыдала, да и кинулась в поле бежать. Григорий за ней. Догнал, конечно, и стал допытываться. Но так ничего и не выпытал. Агния лишь тихонько всхлипывала у него на груди.

Лишь поздненько вечерком, когда после ужина сидел он на завалинке и крутил козью ножку, младшая, Ася, шепотом, захлёбываясь от волнения, про побои Дунины рассказала.

– Вот, папенька, этим поленом она как огреет Агнию! И по спине два раза, и по голове попала. Мне страшно стало, я закричала и к бабе Меропье побежала. Пока тебя в окошко не увидела, так у неё и сидела.

Шибко осерчал Григорий, устроил хорошую взбучку жёнке, а про себя решил, что младшую надо к бабе Меропье пожить пристроить.

С тех пор разделилась семья надвое.

Ох, осколки вы, осколки. Не лежится вам, памяти осколки, по тихим уголкам забвения, нет, не лежится. Не успокаиваетесь, не хотите в мрак, хотите в свет, на бумагу проситесь. То скачете в хаотичном броуновском движении, о котором так много в школе говорили нам, то вдруг выстраиваетесь призрачными, как кусочки стеклянных мозаик, картинами. Бредите, тревожите, требуете, гоните прочь ночную негу, даже самый сладкий предутренний сон не может пред вами устоять. Ну что вам надо? Ну вот он, я, пишу, стараясь ухватить, как жар-птицу за перо, ваши ускользающие образы…