Уроки без правил

— Ну, — с гордостью посмотрел на меня Тимка. — Что я тебе говорил. Отличная мастерская. Все сделали. Теперь можешь спокойно возвращать предку его «Босса».

Я кивнул. В общем-то, не считая некоторых нервных потрясений, все обошлось нормально. Мы вернулись на Сретенку и поспешили домой.

— Смотри, — указал вдруг вперед Тимур. — Будка. Сейчас догоним и проведем допрос с пристрастием, — кровожадно добавил он.

— Давай, — прибавил шаг я. Уж лучше было и впрямь поскорей все выяснить. Все равно Тимка теперь с этой темы не съедет.

Мы уже почти догнали Будку, когда он, словно что-то почувствовав, пошел быстрее. Мы тоже поднажали. Хотя нам приходилось куда трудней, чем ему. Ведь мы волокли сумки, полные учебников.

— Будка! Будка! — окликнул я. — Постой! Поговорить надо!

Митька вздрогнул. Не остановившись, оглянулся и, неожиданно перейдя на бег, смылся в Большой Сергиевский переулок.

— Ну, ни фига себе! — Продолжать с тяжелой сумкой преследование было выше моих сил.

Тимка тоже не захотел. Кинув сумрачный взгляд на Большой Сергиевский переулок, он с угрозой произнес:

— Никуда ему от нас не деться. Завтра разберемся.

Мы уже нормальным шагом двинулись дальше. Дома я, тихонько открыв дверь ключом, прошмыгнул в свою комнату и оперативно вытряс из «Босса» учебники.

— Климушка, это ты? — немедленно раздался бабушкин голос со стороны кухни.

— Я! Сейчас иду.

Схватив уже опустошенного «Босса», я закинул его в отцовскую комнату. Затем потащил на кухню бабушкины туфли.

— Вот. Возьми. Тебе сделали.

Глаза у бабушки стали квадратными.

— Климентий, откуда? — выдохнула она.

— Из мастерской, — сказал чистую правду я.

В следующую секунду до меня дошло, что я совершенно по-идиотски влип. Как мне теперь объяснить свой визит в мастерскую? И каким образом, наконец, дядя Гоча вычислил, что я внук собственной бабушки, если сегодня нас обоих впервые увидел?

— Клим, — нахмурилась бабушка. — Объясни, пожалуйста, как к тебе попали мои туфли?

— Говорю же: из мастерской. На Сухаревской площади, — старался как можно медленнее говорить я, ибо одновременно искал выход из создавшегося положения. — На Сухаревской площади, — нудным голосом повторил я. — Потом надо за книжным магазином в арку свернуть, там с левой стороны вход в «Медицинскую газету», справа…

— Клим? — оборвала меня бабушка. — Местонахождение мастерской я сама прекрасно знаю. Тебя спрашивают совсем о другом: что ты там делал и откуда у тебя взялись мои туфли?

— Делал Тимка, — решил ограничиться полуправдой я. — Свою сумку. Она у него порвалась. А я пошел за компанию.

— Допустим, — несколько успокоилась бабушка.

Тут, наконец сообразив, что надо сказать, я скороговоркой выпалил:

— А когда мы пришли, в мастерской оказался полный погром. Там все было в клею, даже кошка. Тамошний хозяин дядя Гоча, они с Тимкой давно знакомы. И Тимка спросил, что случилось. А дядя Гоча ответил, что к нему одни близнецы приходили с бабушкой. Я сразу заподозрил, что это наши, и спрашиваю: «А их, случайно, не Мишкой и Гришкой зовут?» Ну, дядя Гоча и подтвердил.

По смущенному выражению бабушкиного лица я окончательно убедился, что нахожусь на верном пути, и продолжал:

— Потом я узнал твои туфли. Ну, дядя Гоча говорит: «Вот и отнеси их бабушке. Чего ей зря бегать».

— А ты заплатил ему за работу? — с тревогой осведомилась бабушка.

— Нет. Дядя Гоча сказал, что это подарок фирмы, — вновь не пришлось врать мне.

— Как неудобно, — покачала головой бабушка. — И Мишка с Гришкой там набедокурили. Ладно. Буду проходить мимо, сама зайду.

У меня словно камень с плеч свалился. Кажется, мне удалось выкрутиться. Отметив про себя, что впредь буду думать, прежде чем что-нибудь делать, я уселся за стол. Когда понервничаешь, а потом успокоишься, почему-то всегда разыгрывается жуткий аппетит.

— Ба, обедать хочу.

— Садись, все горячее, — ответила она. — Мишка с Гришкой только что поели. Теперь спать ложатся. А ты, кстати, пойди вымой руки.

Поев, я снова отправился к себе в комнату, которой очень горжусь, а все остальные члены семьи мне завидуют, ибо, как однажды сказал мой предок: «Клим — единственный в этой квартире, у кого настоящий суверенитет».

Живем мы на Рождественском бульваре. Дом наш, говорят, был построен еще в конце девятнадцатого века. Раньше квартира, где мы обитаем, была коммунальной. Наше семейство еще без меня жило всего в двух комнатах, а остальные занимали совсем посторонние люди. Одна комната принадлежала одинокой старушке. А в другой обитала молодая семья — мама, папа и ребенок. В тот год, когда я родился, молодая семья получила квартиру, а старушка вскоре умерла. Так что квартира стала целиком нашей. А мою комнату сделали из бывшей кладовки. Когда ее разобрали, там даже оказалось крохотное окно на улицу. Во время ремонта его расширили до нормальных размеров, и я стал обладателем собственной шестиметровой комнаты.

Квартира наша находится на последнем этаже, а кусок чердака над нами отец выкупил и устроил там себе мастерскую. Как я уже говорил, он теперь у нас художник. Причем довольно известный. В основном он пишет портреты, и от заказов просто отбоя нет. Многим как очень знаменитым людям, так и не очень почему-то до зарезу хочется, чтобы мой отец отобразил их на холсте. Предок постоянно жалуется. У него, мол, совершенно не остается времени на «настоящее серьезное творчество». Вообще-то он уже несколько лет пишет какую-то большую картину, но никому ее не показывает. Даже маме. По словам предка, когда он наконец «это допишет», в современном изобразительном искусстве «случится переворот». Однако из-за хронической нехватки времени переворот в искусстве пока откладывается.

Оказавшись после обеда в своей комнате, я первым делом занялся учебниками. Сперва подклеил оторванные корешки, потом натянул синие пластиковые обложки. Теперь следов сегодняшнего происшествия практически не было видно. Затем я отправился в ванную, где выстирал свою сумку, чтобы она успела высохнуть к завтрашнему утру. Ибо отцовского «Босса» я больше брать не решался, а с зеленым чудовищем идти в школу категорически не желал.

Мне казалось, что бурные события сегодняшнего дня уже позади, однако я ошибся. Вечером, когда вся наша семья уселась за круглым столом в кухне пить чай, Женька начала бурно делиться впечатлениями от первого сентября.

Понятное дело, без упоминания моей скромной персоны не обошлось. Женька заложила меня по всем статьям. По ее словам выходило, что мы неизвестно зачем сунулись в подвал. Когда же новый завуч Николай Иванович пытался нас оттуда выгнать, мы стукнули его по башке ведром, а потом еще изваляли в цементе.

Я, естественно, тут же выступил с гневным опровержением:

— Что ты врешь? Тебя ведь там не было, и ты ничего не знаешь!

— Я рассказываю, что слышала, — не растерялась моя сестра. — А если ты знаешь лучше, то расскажи сам.

— Действительно, — поддержала Женьку бабушка. — А то днем ты как-то невнятно все объяснил.

Родители тоже захотели меня послушать. Я, естественно, совершенно не горел желанием возвращаться к этой истории, но лица у бабушки и родителей посуровели, и выхода у меня не было.

— Тут и рассказывать нечего, — я постарался ограничиться самыми общими сведениями. — Пришли утром в школу — нас не пускают. Тогда мы решили войти через подвал. А там оказался какой-то мужик с автоматом. Он запер нас, а потом пришел завуч. Но мы ведь с ним не были тогда знакомы. Поэтому нам показалось, что это террорист.

— И что вы с ним сделали? — напряженным голосом спросил предок.

— Ну, мы его, м-м-м, обезвредили, — выдавил из себя я. — С помощью подручных средств.

— Ведром и цементом, — вдруг прыснула Женька. — А Ника..

— Какая Ника? — посмотрела на нее мать.

— Не какая, а какой. Это у нас в школе так завуча прозвали, разве не понимаете? Николай Иванович Камышин. Вот сокращенно и выходит Ника. В общем, наш Ника на этих идиотов, — указала она на меня, — жутко обозлился. Потому что целую неделю разучивал речь, которую сегодня собирался произнести перед мэром. А в результате его речь произнесла Полина Семеновна — это еще одна наша завуч. Потому что пока Ника отмывался и переодевался, мэр и другое городское начальство уже успели школу открыть и уехать. В общем, думаю, Ника теперь Климке и его друзьям этого не простит.

— Откуда ты все это знаешь? — живо поинтересовалась мама.

— Тетя Нонна рассказала, — внесла ясность моя средняя сестра. — А еще, — в полном раже продолжала она, — тетя Нонна говорит, что этот Ника учился на одном курсе с Макаркой Вэ Вэ.

— Что еще за такой Макарка Вэ Вэ.? — хохотнул отец.

— Макарихин Виктор Владимирович. Наш новый директор, — объяснила Женька. — В общем, они учились на одном курсе в педагогическом. А потом Ника ушел в коммерцию. У него тут где-то на Сухаревке был киоск и…

— Хватит! — перебила мать. — Как тебе не стыдно повторять всякие глупые сплетни!

— Это никакая не сплетня, а факт, — обиделась Женька. — Тетя Нонна сама несколько лет назад у Ники в киоске что-то покупала.

— Все равно это не ваше дело, — сказала мать.

— А чего тут такого, — пожала плечами Женька. И с воодушевлением продолжила: — В общем, киоск у Ники сгорел в буквальном смысле слова. Он там кому-то чего-то недоплатил, и рэкетиры его сожгли.

— Евгения! — прикрикнула мать. — Вас совершенно не касается личная жизнь ваших преподавателей!

Но Женьку, когда она заведется, остановить невозможно. Уж на что у нас мама кремень, и то перед моей средней сестрой иногда пасует. Вот и сейчас Женька немедленно возразила:

— Личная жизнь — это если бы я сейчас вам про Никину жену или любимую девушку рассказала. А то, что вы сейчас слышали, называется трудовой биографией. Вот, например, министра какого-нибудь нового назначают, и в прессе немедленно появляется информация, где и сколько он до этого работал. Так почему же о нашем новом завуче этого знать нельзя?

— Знать можно, — сказала мама. — Но ты же, Евгения, не просто сообщила, что у него был киоск. А вот скандальные подробности, непроверенные слухи — это уже из области сплетен и досужих домыслов.

— Мама, ты вообще меня слушаешь или нет! — возмутилась Женька. — Все данные абсолютно проверены. По поводу этого киоска даже суд состоялся. Потому что…

— Достаточно, Евгения! — окончательно рассердилась мать. — Тема закрыта. Мы с тобой отдельно по этому поводу побеседуем.

Женька осталась очень недовольна.

— Как хотите, — пожала плечами она.

Утихомирив Женьку, мама перевела взгляд на меня.

— Клим, вы правда ударили нового завуча по голове?

— Ну-у… — я замялся. — Вообще-то несильно. Он больше испачкался. Мы потом его чистым видели, так у него на голове от нашего ведра не осталось ни шишки, ни синяка, ни даже царапины.

— Так, может, у него под волосами ушиб? — провел ладонью по своей густой шевелюре папа.

— На себе показывать не полагается, — тут же назидательно произнесла Женька.

Отец отдернул от головы руку, будто обжегся.

— Откуда ты такого понабралась? — затравленно посмотрел он на Женьку.

— В школе, — сквозь зубы процедила она. Видимо, все еще дулась, что ей не дали дорассказать про Нику.

— Папа, он лысый, — вмешался я.

— Кто? — уставились на меня родители и бабушка.

— Новый завуч. Он лысый как коленка. Поэтому любой след от ведра сразу был бы виден.

Ответ мой, похоже, несколько успокоил родителей. Однако мать продолжала расспросы:

— Ну, и чем эта история кончилась?

— Да, в общем, ничем, — откликнулся я. — Поругали. Потом отпустили.

— А ты не врешь? — кинула на меня пытливый взгляд бабушка.

— Если бы врал, то вас бы уже вызвали в школу, — с чувством собственного достоинства отозвался я. — И Женька наверняка бы вам об этом доложила!

Глава V. ГИДРОГОЛОВАСТИК

общем, Женьку заткнули, и она была ужасно недовольна. Я — тоже, потому что основное внимание достаюсь мне. Правда, на сей раз ничего особенного со мной не произошло. Однако я почувствовал: не только завуч, но и родители взяли меня на заметку. Как вы, наверное, понимаете, радоваться было нечему. Если меня огорчило слишком пристальное внимание к собственной персоне, то Женька, наоборот, страдала от недостатка внимания к ее персоне. Мою сестру просто распирало от новостей и желания ими поделиться. Поэтому, допив в совершенно угрюмом состоянии чай, она демонстративно уволокла Ольку в их комнату.

Проходя через некоторое время мимо их двери, я услышал взволнованный Женькин голос и остановился. Она взахлеб рассказывала Ольке о школе и о новых мальчиках из их класса. Хотя мне это было довольно скучно, я уселся на пол возле закрытой двери в надежде узнать еще что-нибудь интересное про Нику. Однако Женька никак не могла съехать с темы новых мальчиков. Когда же она наконец перебрала как достоинства, так и недостатки всех, слово взяла Олька, и я минут десять вынужден был выслушивать историю про какого-то Витьку с четвертого курса. Как он на Ольку смотрел, что сказал и как смешно извинялся, когда наступил ей на ногу. Словом, я чуть не заснул.

Когда же наконец Женька добралась до того, на чем ее прервали за столом, в коридоре совершенно некстати возникла бабушка, и мне пришлось спешно ретироваться к себе в комнату. Я только и смог подслушать, что Ника жаловался тете Нонне. Мол, Макарка В. В. зазвал его в новую школу завучем. Он, Ника, думал, что это такая спокойная безопасная работа. А на самом деле, получается, что тут чуть ли не опаснее, чем в киоске. Вон только первое сентября, а его уже едва не покалечили. Я полагаю, что тетя Нонна еще что-нибудь рассказала про Нику, но я этого не узнал. И, наверное, уже никогда не узнаю.

Поздно вечером мне позвонил Тимка.

— Можешь себе представить, Климентий, он так и скрывается.

— Кто? — не сразу дошло до меня.

— Естественно, Будка, — ответил Тимур. — Сперва я звонил ему. Потом даже зашел.

— Ну? — заинтересовался я.

— Мать сказала, что его нету, — сердито произнес Тимка.

— Может, и правда. Мало ли куда он мог уйти, — предположил я.

— Никуда он не уходил, — отрезал Тимка. — Я собственными глазами в окне его видел.

— Неужели и впрямь от нас прячется? — не понимал я логику Будки. — Какой смысл? Все равно ведь завтра в школе увидимся.

— Ясное дело, увидимся, — многообещающим голосом подтвердил Тимур.

Я понял, что Будку завтра ничего хорошего не ждет.

— Слушай, Тимка, — принялся увещевать я. — Только не переходи завтра сразу к вооруженным действиям.

— Даже не собираюсь, — сказал Тимур. — Я пока только поговорить с ним хочу. А он увиливает.