Умные граждане – умное государство

Решение сверхсложных задач имеет «далеко идущие цели национального или глобального масштаба, захватывающие воображение и требующие развития инноваций и прорывов в науке и технологиях»[124]. Успех премиальных конкурсов привел к изменению законодательства США: отныне их разрешено использовать в государственном секторе на общенациональном уровне»[125].

Однако премиальные конкурсы напоминают поиск иголки в гигантском стоге сена, что невозможно без солидного финансирования. В противном случае «шанс найти нужного человека равен нулю», как заметил Алок Дас, старший научный сотрудник лаборатории ВВС, руководивший конкурсом на решение задачи с автомобилями-нарушителями[126]. Конечно, денежные призы за успешное решение задач уже доказали свою эффективность – гарантия финансового вознаграждения и использование социальных сетей расширяют возможности наработки новых связей и ускоряют этот процесс. Однако быстродействие, системность и надежность этих инструментов недостаточны, чтобы заметно повлиять на способы принятия решений или урегулирование проблем государственными органами. Невозможно заменить министерство образования или министерство здравоохранения серией конкурсов с денежными призами.

Шанс сотрудничества можно считать упущенным, если проблема неизвестна тем, кто потенциально мог бы оказать помощь в ее решении. Даже в случае призовых конкурсов граждане привлекаются к участию не вследствие целенаправленного поиска наиболее подходящих специалистов, а лишь благодаря случайному стечению обстоятельств. Возможность привлечения к решению задач широкого круга гражданских специалистов не улучшает «эпистемологические способности» институтов власти получать инновационные решения и использовать их. Государственные структуры и организации не имеют возможности разыскать всех отставных инженеров и организовывать их работу над проблемами, подпадающими под их компетенцию.

Конечно, мы не можем (и не будем) разрушать традиционные институты власти только потому, что появился Twitter. Пока еще ни один из инструментов, который был создан или использован в государственном секторе, не смог обеспечить государственным органам системный доступ к экспертным знаниям, где бы они ни находились. Высокая стоимость поиска нужных компетенций – специальных знаний, которым можно доверять, – означает, что нам предстоит полагаться на профессионалов в сфере управления, а они предпочитают сохранять закрытость.

Вот почему многие организации, от инвестиционных и юридических компаний до спортивных команд и некоммерческих организаций, не полагаются на потенциальную возможность появления блестящих решений в результате краудсорсинговой инициативы. Вместо этого они прилагают значительные усилия для планомерного поиска экспертных знаний. Специалисты-консультанты разыскивают нужных экспертов в старомодных каталогах («ролодексах»[127]) по заявкам фирм-клиентов. Спортивные команды поддерживают сеть скаутов, чья профессия – выявлять таланты. Иные инвесторы боятся потратить даже доллар, не посоветовавшись с экспертами, подобранными через специализированные службы, например международную экспертную сеть Gerson Lehrman Group. Такие организации, как Фонд Макартуров, опираются на рекомендации проверенного сетевого сообщества в поиске и выявлении выдающихся, неординарных, революционных идей, творческих личностей и коллективов, которым предоставляются гранты. Современные коммерческие фирмы все шире используют высокотехнологичные решения, которые анализируют переписку и документооборот компании, чтобы помочь ей оптимизировать деятельность на основе ее собственного опыта, – одно из таких решений предлагает лондонская компания Profinda.

Краудсорсинг, с призовым фондом или без него, никогда не сможет стать основой устойчивых институциональных изменений – сколь бы успешным он ни был в течение десятилетия, прошедшего с 2006 года, когда Джефф Хоу[128] впервые ввел этот термин в статье для журнала Wired для описания онлайн-сотрудничества[129]. Противовесом опоры на счастливый случай и внезапное озарение становится усиливающееся стремление принимать политические решения традиционным способом. Будь то выявление проблем или идеи, собранные методом мозгового штурма, подготовка проектов и поправок к нормативным документам или реализация стратегий – государственные служащие, столкнувшиеся с неопределенностью и высокой стоимостью поиска экспертов, обладающих требуемыми навыками, способностями, возможностями и интересами, предпочтут полагаться на внутриведомственные ресурсы. Они не могут зависеть от краудсорсинга, охватывающего широкие массы, в то время как то, что им требуется, – это умный краудсорсинг.

Почему управление в закрытом режиме остается целесообразным

Поддержание закрытости правительственных учреждений на фоне развития краудсорсинга, гражданской науки и тенденции к открытию данных – отнюдь не результат злонамеренных действий власти. Перемены происходят столь медленно потому, что профессиональное правительство, при всех его недостатках, остается весьма действенным и рациональным институтом. Профессионализм в управлении все еще играет значительную роль. В перегруженной информационной среде лишь профессионалы способны эффективно структурировать информационные потоки и отбирать лишь то, что необходимо для производства общественных благ и принятия решений по социальным и экономическим вопросам. Трансформация информации в конкретные решения требует профессиональных знаний, поскольку только эксперты способны оценить уровень релевантности, значимости и надежности полученных сведений.

Профессиональный статус долгое время служил гарантом компетентности, помогая быстро понять возможности и навыки человека. Профессионалы следуют установленным стандартам классификации и организации информационного потока, что является надежным и легитимным основанием для принятия политических решений.

В административной системе, где от политической элиты требуется решать стоящие перед государством острые проблемы в значительной степени самостоятельно, без привлечения специальных знаний, опыта и изобретательности граждан, именно профессионалы являются носителями специальных знаний (экспертами). Вращающиеся в высоких социальных кругах, говорящие на профессиональном жаргоне, что лишний раз подчеркивает их элитарный статус, профессионалы далеки от жизни рядовых граждан[130]. Применительно к этой ситуации Роберт Даль[131] ввел термин «квазиопекунство» (quasi-guardianship) общества со стороны профессиональных политиков[132]. Гражданину отводится лишь роль зрителя – или, пользуясь определением Майкла Шадсона[133], роль гражданина-наблюдателя, принимающего или отвергающего решения, принятые другими[134]. Граждане лишь наблюдают за деятельностью профессионалов и требуют от них отчета, в то время как сами профессионалы рассматривают вопросы и принимают решения.

Поскольку мы привыкли ставить знак равенства между профессионалом и экспертом, а компетенции и, соответственно, властные полномочия подтверждать квалификационными документами, а не демонстрацией опыта и умений, мы лишаемся возможности воспользоваться знаниями и навыками тех, кто не работает в органах государственной власти. Иными словами, в процессе формирования политической системы и государственных институтов установилась ложная дихотомия между «обществом», или невежественными массами, и «экспертами» – профессионалами, работающими в правительстве и в узких околоправительственных кругах.

Действительно, большинство людей мало озабочены политикой и слабо о ней информированы. Но правда также и то – и теперь мы можем свидетельствовать это со всей очевидностью, – что «обычный человек», по определению Гарольда Ласки[135], несет в себе выдающиеся ноу-хау, умения, опыт, желания – иными словами, широкую палитру человеческих возможностей. В то же время обществу необходимо избавиться от, пользуясь словами Уильяма Блейка[136], «сознательно созданных кандалов» – нашего архаичного, нерушимого представления о том, что только профессионалы обладают опытом, необходимым для эффективного управления.

Таким образом, призыв к открытости – это призыв к впавшим в апатию гражданским силам. Призыв, мотивированный пониманием того, что обычные люди обладают глубокими познаниями, богатым опытом и надлежащей подготовкой для решения реальных проблем. Отрицание ценности коллективных проектов (например, огромное количество людей расшифровывают работы Джереми Бентама[137] или древние египетские папирусы), реализуемых непрофессионалами, означает неблагодарность со стороны общества[138]. Легковесное и слегка ироничное отношение к «рядовым» гражданам, преуспевшим в науке, музыке или искусствах, не позволяет разглядеть тот факт, что любители и хотят и могут внести значимый вклад в решение общественных проблем. Вот почему Билл и Мелинда Гейтс в совместном послании на 2015 год объявили об обязательстве поддержать создание глобальной базы данных граждан, в которой могут регистрироваться люди, готовые присоединиться к борьбе с мировой бедностью[139]. Необходимо создать базу специально обученных кадров, отметил Гейтс, которых можно будет быстро привлечь к работе в случае мировых кризисов, в частности эпидемий.

Подобные идеи противоречат повсеместной профессионализации социальной жизни, начавшейся во времена промышленной революции. Именно тогда, одновременно с появлением инструментов измерения и познания некогда загадочного мира природы – часов для определения времени, парового двигателя для получения энергии, системы мер и весов, консервирования для длительного хранения пищи, – начался переход от средневекового патроната к профессиональной бюрократии и общественному управлению. Постепенно стало складываться представление о том, что специально обученные и получающие зарплату государственные служащие смогут управлять производством общественных благ гораздо более эффективно[140].

Профессионализация государственного управления началась в США и стала результатом набирающей темп индустриализации, популярности идей научного позитивизма, а также потребности в создании надежного источника занятости для среднего класса. Конечно, существовали такие профессии, как врач, юрист или архитектор. Однако право долгое время было прикладной, а не научной дисциплиной. Этому делу обучались прямо на рабочем месте, например в адвокатской конторе или в школах права, но не в университетах.

Во второй половине XIX века происходит специализация и профессионализация того, что традиционно считалось ремеслом: от организации похорон до благотворительности, – одновременно идет и модернизация государственного управления. Профессионализация, индустриализация и формирующаяся система высшего образования развивались параллельно, подпитывая и усиливая друг друга. Профессиональные сообщества врачей, юристов, банкиров, государственных служащих – с их специфическими системами документооборота, сленгом, кодексами поведения и внутренними правилами – лишь увеличили пропасть между «посвященными» и аутсайдерами.

В результате сегодня в государственном секторе профессиональные управленцы (government professionals) воспринимаются как монопольные обладатели компетенции. Двери в сферу государственного управления закрыты даже для профессионалов из других областей, и эту закрытость поддерживают чрезвычайно сложные, формализованные, «официальные» процессы принятия решений. И специфический политический жаргон, по которому безошибочно определяют «своего», и юридические ограничения препятствуют внешнему взаимодействию.

Профессионализация создала три дополнительных барьера на пути открытых институтов власти. Эти препятствия даже более устойчивы, чем политические симпатии и интересы.

• Первое – это «миф о гражданине-зрителе» – вера, сильная даже среди реформаторов, в то, что только профессиональные государственные служащие обладают необходимым опытом и навыками управления. Сторонники этой точки зрения, которая пронизывает как теорию, так и практику демократии, полагают, что мнение граждан базируется на системе ценностей, но не на знаниях и научных фактах: конечно, можно спросить мнения людей, но участие широких масс не будет плодотворным по причине когнитивного бессилия или лени. Компетентность «приватизирована» уполномоченной профессиональной элитой. Отказываясь от знаний и опыта рядовых граждан, государство отводит им лишь роль статичных наблюдателей. Но, не признавая за гражданами способности к продуктивному сотрудничеству, мы тем самым отодвигаем перспективу умного управления.

• Второй барьер – это иерархическая традиция принятия решений, культивируемая профессиональными государственными служащими, – бессмысленно сложная и не предполагающая ни наличия установки, ни умений для эксперимента. Бюрократическое государство ХХ века поощряло механистический, причинно-следственный подход к государственному управлению, основанный на убеждении, что только специально обученные управленцы-профессионалы способны найти «верные» решения любой проблемы. Следовательно, чтобы выработать это единственно верное решение, необходимо собрать за одним столом самых лучших, самых ярких профессионалов.

Но современные институциональные системы уже не работают, а приверженность формальным процедурам не приводит к желаемым результатам. По словам Джеффа Малгана[141], им на смену пришли энергетические системы, предназначенные для производства и распределения энергии, но не для ее эффективного использования: пищевые привычки, приводящие к ожирению; система здравоохранения, в которой практически отсутствуют больницы для людей с тяжелыми паллиативными заболеваниями, в том числе душевнобольных; системы социальной защиты, не учитывающие старение населения; экономическая система, характеризующаяся глубоким дисбалансом между неиспользуемыми ресурсами и неудовлетворенными потребностями. Эти социальные институты стали жертвами своего собственного успеха, – как это часто случается, успех воспроизводится до тех пор, пока в конце концов не приводит к провалу; вот почему те, кто работает внутри системы, всегда в последнюю очередь начинают осознавать необходимость перемен[142].

Мы начинаем постепенно понимать, что, находясь внутри сложных институциональных систем, мы не вправе вмешиваться в ход событий с нашими прогнозами; вместо этого необходимо разработать инновационные и эволюционные подходы к проблемам. Мы стоим на пороге новой эры, требующей от властных институтов большей гибкости в реагировании на вызовы сетевой экономики. При этом мы все еще ограничены жесткими механистическими моделями социального управления с опорой на профессиональные компетенции, несовместимыми с доктриной «Открытое правительство».

• Третье препятствие – ощутимое отсутствие внятных «ментальных моделей»[143], дающих представление о потенциальной альтернативе профессионализированному правительству. Причиной столь глубокой пропасти между современной закрытой и будущей «коммуникативной» моделями управления является отсутствие единого понимания целей, в направлении которых следует двигаться. Ментальная модель отражает представление человека о реальности. По иронии судьбы, один из изобретателей этого термина, дав ему определение, ясно указал на то, что отсутствует в системе современного государственного управления. Наличие ментальной модели – четкой детализованной картины умных государственных институтов власти – является непременной предпосылкой для убеждения большого числа людей в необходимости и значимости участия в преобразованиях. В книге «Изменяя умы»[144] Говард Гарднер[145] объясняет, что восприятие людьми действительности меняется не в результате озарения, а лишь в ходе эволюционного процесса приобретения опыта и практического обучения.

Живучесть устаревших институциональных моделей объясняется стремлением сохранить устойчивость государственного управления – стремлением, за которым скрываются укоренившиеся ментальные парадигмы, латентное сопротивление переменам со стороны институтов власти, а также ограниченное финансирование реформ управления. Для согласованных усилий, направленных на формирование умного правительства, не существует каких-либо фундаментальных препятствий, за исключением, пожалуй, мертвого груза устойчивых принципов организации государственных институтов и устойчивой веры в опору профессионализм, в граданина-зрителя, в механистические структуры управления, в эффективность существующих ментальных моделей, – веры, которая так долго питала нас, а теперь не дает нам возможности двигаться вперед.

Действительно, в интернете появляются все новые и новые формы общения и обмена информацией. Однако открытый запрос на участие (то, что сегодня мы называем «краудсорсингом») не может стать основой для реформирования государственного управления. Это слишком ненадежный и бессистемный инструмент для того, чтобы обеспечить обмен качественной информацией между институтами власти и обществом. Руководствуясь лишь верой в общественный разум, мы рискуем получать одни и те же устаревшие идеи, иногда в новой упаковке[146].

Традиционно роль кураторов и брокеров идей возлагалась на дипломированных специалистов – носителей формальных квалификаций. Точно так же, как торговые марки помогают сделать выбор среди множества однообразной продукции, формальные свидетельства профессиональной квалификации (дипломы, сертификаты и т. д.) подтверждают «качество» эксперта и снижают стоимость их поиска.

Но новые технологии меняют эту практику. Опора на профессионалов при выработке политики имела смысл в конкретной исторической ситуации – это было ключевой посылкой прогрессивизма ХХ века, – но уже не столь актуальна сегодня. Собственно профессионализм как таковой, впрочем, не представляет собой проблемы – проблема заключается в закрытости и элитарности государственных институтов, ограничивающих взаимодействие и диалог с обществом, в том числе с другими элитами, дипломированными специалистами и носителями практических ноу-хау.

Перемены, происходящие сегодня в технологической и социальной сферах, предоставляют правительствам возможность обращаться за информацией к разнообразным экспертным сообществам и использовать получаемую помощь для совершенствования механизмов принятия решений и оказания государственных услуг. Инструменты улучшились. Теперь нам предстоит их использовать.

Последствия сопротивления инновациям

Институты управления в США весьма функциональны и эффективны. Большинство занятых в публичной политике людей – талантливые и самоотверженные профессионалы. Однако неспособность приоткрыть для общества механизмы «политической кухни» приводит к потерям из-за нереализованных возможностей. Комплексные проблемы часто представляются непреодолимыми, поскольку известные практики управления не предоставляют надежных инструментов для включения всех потенциально возможных подходов и не учитывают в достаточной мере социальную природу человека.

Но поскольку серьезность и масштаб проблем, с которыми страны сталкиваются сегодня, весьма значительны, от нас требуется переосмыслить способы управления государственными организациями. Например, все медицинские изделия подлежат строгой административной процедуре проверки Управлением по контролю качества пищевых продуктов и медикаментов (FDA[147]) как до, так и после их поступления на рынок. Процедура регуляционного тестирования в отношении предметов низкого уровня риска, например шпателя, довольно проста. Однако более сложные устройства, необходимые для поддержания жизненно важных функций, риск использования которых высок (например, съедобные биоэлектронные батарейки, представляющие собой временный источник энергии для имплантатов), до выхода на рынок должны быть одобрены соответствующими экспертами[148]. Учитывая задачу спасения максимального количества жизней, процедура валидации должна быть быстрой. Использование устройства до формального тестирования может привести к гибели пациентов. Если же процедура рассмотрения слишком долгая и громоздкая, задержка выхода на рынок может стоить многим и жизни, и работы.

Медицинское оборудование усложняется, для его производства используются все новые научные разработки – от нанотехнологий до 3D-печати, поэтому только на сбор пула квалифицированных специалистов уходит до девяти месяцев. Если Управление по контролю качества пищевых продуктов и медикаментов продолжит полагаться на традиционный подход к подбору экспертов, процедуры проверки будут становиться все продолжительнее без возможности качественного улучшения.

Но есть и обнадеживающие примеры: Ведомство по патентам и товарным знакам в 2009 году стало ограниченно привлекать к своей работе общественных экспертов и внедрять отдельные организационные инновации. В результате длительность рассмотрения патентной заявки сократилась, а качество деятельности повысилось. Открытость и мобильность организации, как мы видим в очередной раз, позволяет ей работать эффективнее и быстрее.

Но практика открытого участия граждан – это не просто ускоритель процесса, а механизм для нивелирования зависимости избираемой траектории от неверного выбора, сделанного на ранней стадии. Государственная политика – это неповоротливая система, неспособная справиться с непредвиденными последствиями принятых решений – последствиями часто настолько масштабными, что они могут свести на нет любой кратковременный положительный эффект[149]. Более того, при нынешнем состоянии бюджетов смена ранее выбранного, но ошибочного курса обойдется слишком дорого. А значит, система нуждается в инновационных инструментах, которые позволили бы новейшим достижениям науки и техники влиять на государственную политику. И чем сложнее выбор, тем сильнее потребность в открытости и сотрудничестве для поиска оптимальных альтернатив и, при необходимости, последующей их корректировки.

Вот довольно яркий пример, подтверждающий справедливость этого тезиса. В 2002 году каждый военнослужащий США мог выбирать между двумя вариантами камуфляжа: зеленым или кофейного оттенка. Позднее, примерно через десять лет, каждый вид вооруженных сил решил разработать собственный и современный дизайн специальной униформы, не задумавшись о способности такой формы служить маскировкой и уберегать от травм. Армия потратила на разработку дизайна 3,2 млн долл. И еще 5 млрд долл. на производство «универсального» камуфляжа, предназначенного для «использования везде, но он оказался непригодным нигде». Затем было потрачено еще около 4 млрд долл. на пошив нового камуфляжа. Этой бессмыслицы не произошло, если бы решения принимались исходя из накопленного годами опыта, а не из принципа, сформулированного подполковником в отставке и специалистом по камуфляжу Тимоти О’Нилом: «потому что это круто»[150].

Подобно многим политическим решениям, безопасность солдат – это не вопрос точной науки, который можно решить только с помощью данных. Эту проблему нельзя решить, безопасность можно только обеспечить. В этом случае не срабатывают практики, основанные на иерархии или высокой самооценке. Обращения к дипломированным специалистам тоже окажется недостаточно – вопреки распространенной иллюзии, что «самые лучшие и блестящие» технократы могут справиться с любой проблемой[151]. Скорее в подобных случаях следует делать выводы исходя из опыта апробации, анализа результатов и совершенствования лучших решений – в диалоге с носителями научного и практического ноу-хау.

В отличие от фиаско с дизайном военной формы, реформа американской системы здравоохранения 2013 года проводилась в атмосфере открытости и эксперимента. Как пояснил Атул Гаванде[152] на страницах журнала New Yorker, половина законов были посвящены программам «тестирования разнообразных способов сократить издержки и повысить качество» медицинских услуг[153]. Именно большое количество экспериментальных проектов, нацеленных на уменьшение впечатляющих расходов в системе здравоохранения и повышение ее качества, и является фактором риска для американской экономики. Поэтому в рамках реформы был законодательно создан единый центр по разработке и тестированию инновационных предложений. Комиссия еще не оценила успех такого подхода, но первые результаты выглядят многообещающе.

Старомодная, «раболепная» приверженность жестким правилам и укоренившимся практикам (как будто существует лишь один правильный способ действия – и это именно то, как всегда поступало правительство), в сущности, гарантирует, что мы не сможем справляться с серьезными вызовами будущего. Подобные консервативные, элитарные практики ограничивают общество, навязывая ему единственно возможный взгляд на решение проблем – с высот профессионального Олимпа, из бюрократических кабинетов Вашингтона, Брюсселя и прочих центров политической власти, доступ к которым открыт лишь могущественным и богатым[154].

В широко обсуждавшемся исследовании политологи Майкл Джиленс из Принстонского университета (штат Нью-Джерси) и Бенджамин Пейдж из Северо-Западного университета (штат Иллинойс) пришли к выводу, что предпочтения богатых людей гораздо сильнее воздействуют на политические решения, чем взгляды среднего класса и неимущих американцев. Похоже, это действительно так, и мнение населения с низким доходом, как и представляющих их групп влияния, оказывает незначительное или опосредованное влияние на политические решения[155]. Но хуже то, что элитарные методы управления не порождают ясных, обоснованных и гуманных идей (которые могли бы помешать проводить несправедливую, нечестную и ошибочную политику, оказывать некачественные услуги) и, будучи неспособны сделать человека центром политики, подвергают опасности и без того изношенную социальную структуру.

Например, в районе Квинс в Нью-Йорке было зафиксировано 100 000 незаконных перепланировок – как правило, в низкокачественных, ветхих, субарендованных помещениях цокольных этажей, занимаемых нелегальными мигрантами. Жилищные инспекции не могут получить доступ в эти квартиры в 67 % случаев из 23 410 попыток, осуществленных в течение года в 8345 квартирах, по поводу которых в инспекцию поступили жалобы; в 39 % случаев провести обследование оказалось невозможным (чтобы обойти возражения жильцов, инспектор должен предъявить ордер, который выдается лишь на 1 % квартир, в осмотре которых было отказано). В 2008 году в одной из таких квартир случился серьезный пожар, в результате которого погибли три человека. Помещение было незаконно поделено на четыре однокомнатных квартиры с единственным выходом, что является грубым нарушением строительных норм[156]. Износ социальной структуры – это когда правительство неспособно обеспечить безопасность гражданам (особенно незащищенным категориям) на самом элементарном уровне.

В 2012 году городские власти Нью-Йорка сделали процедуру инспекции домов открытой и стали принимать жалобы на нелегальное жилье от горожан по горячей линии 311. Систематизируя поступающие данные, директор аналитического отдела мэрии обнаружил поразительный факт: оказалось, что незаконные перепланировки создали условия, которые приводили к смерти или ранениям пожарных. После этого не составило труда убедить противопожарную службу сопровождать жилищных инспекторов во время осмотров, что автоматически открывало двери всех квартир.

Еще одна мировая проблема – голод – известна и американским жителям. Каждый шестой американец живет в условиях, не позволяющих ему потреблять достаточное количество пищи. Около 50 млн человек испытывают нехватку продовольствия, из них 17 млн пропускают как минимум один прием пищи в день. Нехватка продовольствия означает ежедневные компромиссы между платой за еду, платой за жилье и оплатой медицинских услуг. При выборе продуктов питания люди вынуждены выбирать между меньшим количеством еды высокого качества и более обильной, но менее питательной едой, употребление которой приводит к ухудшению здоровья и росту платы за медицинское обслуживание.

За одну и ту же сумму можно приобрести либо низкокалорийные свежие фрукты и овощи, либо высококалорийный, но малополезный фастфуд. Проблема не решается за счет плохо проработанных программ социальной помощи, в которых соус для пиццы все еще считается овощем. Дефицит, вызванный недостатком пищи, увеличивает вероятность того, что ребенок бросит школу, тем самым ухудшая свои перспективы на будущее. Миллионы людей зависят от государственных и частных программ продовольственной помощи, и миллионы нуждаются в помощи, но не получают ее.

Для преодоления этого кризиса требуется вмешательство правительства. Но ни одно «верное» политическое решение не сможет положить конец проблеме голода; для этого бедствия нет «решений». Глубинные причины бедности сложны и тесно взаимосвязаны, для борьбы с ними требуется множественное и многостороннее воздействие. Общество остро нуждается в политических инновациях в борьбе с нехваткой продовольствия, но в равной степени оно нуждается и в институтах, способных выявить и применить инновации.

Голод невозможно победить методом краудсорсинга. Но открытые и готовые к сотрудничеству государственные институты, взаимодействующие как с экспертами, так и с рядовыми гражданами, осведомленными о ситуации, могли бы помочь систематизировать меры частичной компенсации нехватки продовольствия у отдельных групп населения Америки. Выявление нуждающихся не может проводиться средствами централизованной бюрократической системы, даже через региональные ведомства; подобная работа по силам лишь широкой сети граждан и организаций, способных точно указать, где именно требуется помощь. Упрощение порядка предоставления услуг не только снижает давление на бюджет – обращение за социальной помощью воспринимается менее болезненно. Однако подобные реформы требуют как нового мышления государственных служащих, так и взаимодействия их с неправительственными организациями, обладающими опытом и знаниями в области социального проектирования, ориентированного на человека.

При расширенном гражданском участии и контроле, потенциально осуществляемом через онлайн-платформы, Конгресс окажется менее подвержен давлению лоббистских групп, выступающих за сельскохозяйственные субсидии – например, на выращивание белого картофеля или кукурузы, являющихся основными ингредиентами малопитательного рациона.

Улучшить качество оказанных услуг могут и свежие идеи, появившиеся вне правительственных кабинетов. Существует немало примеров интересных экспериментов, подталкивающих людей к потреблению более здоровой еды. Новые формы государственночастного партнерства могут предоставлять людям возможность самостоятельно производить пищевую продукцию. Этому будут способствовать и новые механизмы финансирования, и специально разработанные приложения для совместного управления общественными наделами земли. Внимание, отзывчивость и финансовая поддержка со стороны правительства позволят развивать программы соседской помощи: люди станут по очереди покупать еду и готовить друг для друга ради экономии времени. Оценка эффективности и неэффективности методов будет осуществляться и быстрее и качественнее, если на замену правительственным инспекторам придут граждане-ученые, собирающие, анализирующие и распространяющие информацию через мобильные приложения.

Не существует естественного закона, который бы гласил, что демократические институты со временем неизбежно теряют гибкость и восприимчивость, отгораживаясь от людей формальными правилами. И все же на редкость поверхностное внимание уделяется институциональным инновациям при сравнительно большом количестве исследований, посвященных политическим системам и нарушениям в их функционировании, гражданственности, инновациям в науке и бизнесе. Мы гораздо сильнее полагаемся на «байки и догадки», чем на процессы, помогающие институтам по-новому использовать информацию и развивать сотрудничество с людьми ради улучшения их жизни[157]. Вопрос не в том, как привлечь науку к процессу принятия решений на государственном уровне. Наоборот, необходимо сосредоточиться на стремлении справиться с общественными проблемами и на том, что могут сделать наука и технологии, чтобы помочь в этом[158].

Почему ответом может стать умное управление

Незыблемость консервативного (закрытого) стиля управления вполне понятна, несмотря на возможность повысить эффективность власти и доверие к ней общества, связываемые с реализацией открытого правительства. В то время как в стране нет недостатка в талантливых людях, готовых к результативному взаимодействию с властью, до сих пор отсутствует практика их поиска и предоставления им возможностей, которые бы отвечали их способностям и интересам. Как правило, такое сотрудничество имеет характер нерегулярный и необязательный.

Между тем во многих странах, в том числе в Мексике и США, открываются правительственные стипендиальные программы, нацеленные на привлечение талантливых людей к работе в сфере государственных услуг. Как пояснил Микки Дикерсон, в прошлом сотрудник Google, а ныне глава Правительственной цифровой службы США, его решение прийти в государственный сектор после проектной работы над сайтом www.healthcare.gov объясняется тем, что «это… гораздо важнее и значимее, чем все то, чего я мог бы достичь на своей прежней работе»[159].

Одновременно правительством разработан набор методик оценки гражданского участия, например комментарии по процедуре. Впрочем, основаны они скорее на предположении, что стороннее участие повышает доверие к принятым решениям, но не является необходимым для активного гражданского участия или эффективного управления. Однако, даже несмотря на интернет-методы краудсорсинга и сетевой коммуникации, до сих пор еще не найдены системные способы повысить уровень вовлеченности граждан.

В то время как краудсорсинг и технологические платформы для коллективного участия (engagement platforms) создают возможности для сетевого сотрудничества, экспертные сообщества (expert networks) создают условия для умного управления за счет таргетинга специалистов и выстраивания нужных связей. Сетевые технологии выявления компетенций позволяют отдельным личностям, группам и командам проявить весь спектр своих талантов, навыков и возможностей:

• новые платформы для дистанционного обучения демократизируют образование;

• новые инструменты идентификации позволяют децентрализовать процесс выявления носителей ноу-хау;

• новые методы обработки данных позволяют обнаружить реальные способности человека, основываясь не только на формальных сведениях о его публикациях или полученных им грантах;

• поисковые инструменты, такие как LinkedIn, помогают найти в интернете людей с широким набором знаний и навыков.

Будь то бейджи[160] сайта дистанционного обучения (например, Khan Academy[161]), подтверждающие приобретенные навыки или умения, или рейтинг преподавателей на платформах поиска репетиторов (WyzAnts или Helpouts), свидетельствующий о навыках преподавания, – такие инструменты ломают стереотип, ассоциирующий профессионализм с дипломом, и способствуют автоматизации поиска экспертов как внутри, так и вне организации. Используя комбинацию массивов данных и несистемной информации, вводимой людьми о себе и других в ручном режиме, подобные инструменты позволяют отбирать и сортировать сведения о людях: их интересы, опыт и знания, документы об образовании, подтверждающие квалификацию, перечень научных статей и другие данные, которые в совокупности формируют обширную информационную базу для поиска и обнаружения экспертов.

Например, приложение PulsePoint, созданное Противопожарной службой города Сан-Рамон (штат Калифорния), оповещает граждан о необходимости оказать срочную медицинскую помощь. Но это не открытый запрос на участие – PulsePoint не рассчитано на массовость. Наоборот, оно нацелено на специалистов-волонтеров, обладающих специальными знаниями о сердечно-легочной реанимации (СЛР).

В США около 424 000 человек ежегодно переносят внезапную остановку сердца, ежедневно это заболевание уносит жизни примерно тысячи человек. Своевременно начатые реанимационные мероприятия вдвое или втрое увеличивают шанс полного восстановления жизненно важных функций организма, но немедленную медицинскую помощь получает менее половины пострадавших. Очевидец происшедшего может сделать три вещи:

• позвонить в службу спасения;

• начать непрямой массаж сердца;

• применить дефибриллятор.

Если квалифицированная помощь прибывает в течение пяти минут после остановки дыхания и кровообращения, вероятность летального исхода снижается на 50 %.

Согласно данным Американской кардиологической ассоциации[162], реанимационные мероприятия проводятся очевидцами лишь в 25 случаях из 100. Для того чтобы изменить ситуацию, и была создана платформа PulsePoint. С ее помощью местные службы спасения уведомляют об экстренном случае зарегистрированных на сайте специалистов, владеющих методиками реанимации и имеющих соответствующий сертификат: докторов, медсестер, полицию, просто людей с соответствующей подготовкой. Платформа рассылает сообщение «ТРЕБУЕТСЯ CPR!». За пять лет существования PulsePoint на ее призыв откликнулось более 11 000 человек, придя на помощь 4000 людей в 1100 городах из 14 штатов США.

Британское приложение Good SAM (SAM – аббревиатура слов Smartphone Activated Medics, то есть врачи, задействованные с помощью смартфона) – аналогичная услуга, разработанная Воздушной скорой помощью Лондона. Его аудитория – свободные от службы врачи, медсестры, фельдшеры, которые регистрируясь должны загрузить на сайт свое служебное удостоверение, например больничный бейдж, и указать индивидуальный номер медицинского работника. Как показывают такого рода службы, люди умелы и находчивы, они обладают способностями и специальными навыками, и в случае серьезной необходимости многие готовы прийти на помощь.

Подобные поисковые системы с базой данных узких специалистов являются технологиями выявления уникальных компетенций трех типов.

1. Во-первых, это теоретические и практические знания профессионалов, работающих в правительстве, которые не отражаются в названии должности. Одно дело – знать, что кто-то является помощником заместителя директора, и совсем другое – увидеть список его проектов и перечень членов рабочей группы, разработанные или прокомментированные регламенты, созданные и внедренные инициативы, иметь возможность оценить практические навыки сбора данных, разработки гуманитарных проектов, подготовки контрактов и тендерной документации или обслуживания клиентов. Мы мало знаем о человеческом капитале, скрытом за стенами государственных институтов, – будь то дипломированные специалисты, теоретики или практики.

При помощи подобных инструментов руководители властных структур смогли бы лучше использовать таланты государственных служащих более низкого ранга. Например, Департамент полиции Нью-Йорка располагает базой данных специальных навыков своих сотрудников, включая самые неожиданные: умение изъясняться на хинди и хауса, знание пчеловодства или музицирование. Эти знания могут пригодиться, когда возникает необходимость, например, спасти пчел, улетевших из улья в Бруклине, или спеть национальный гимн на китайском языке на школьном выпускном в Чайнатауне.

Поступая на работу в полицию, новые сотрудники заполняют подробную анкету, указывая и свои особые умения. Выше всего потребность в полицейских с лицензией пилота для аварийной службы, сертификатом дайвера для портовой службы, а также в специалистах по информационным технологиям[163]. И хотя сведения о наличии или необходимости экспертов другого профиля незначительны, равно как и понимание, какое применение им будет найдено, Департамент системно регистрирует различные умения, от акупунктуры до преподавания йоги.

2. Во-вторых, эти инструменты позволяют найти дипломированных специалистов, работающих вне правительства. Это дает возможность наладить прямое сотрудничество политиков с учеными и отраслевыми профессионалами, не работающими в правительственных организациях. Лишь немногие из них состоят в консультативных комитетах, но тех, кто способен поделиться своими знаниями и практическим исследовательским опытом, гораздо больше.

Многие университеты используют исследовательские сетевые платформы для каталогизации профессиональных компетенций ученых факультетов. Например, VIVO – финансируемый государством проект создания единой базы данных исследователей в области биомедицины. А Conversation – платформа, являющаяся независимым источником новостей научного мира, – объединяет организованные по отраслям знаний блоги вузовских профессоров и ученых-исследователей.

Многие дипломированные специалисты не являются сотрудниками университетов. Как носители профессиональных знаний, они могли бы быть зарегистрированы в социальных сетях, объединяющих лиц, способных продуктивно решать возникающие проблемы; но поскольку они не являются сотрудниками университетов или государственных органов, этих людей особенно сложно выявить.

3. И, наконец, технологии обнаружения компетенций помогают выявлять практические навыки самого разного толка – от умения проводить реанимационные мероприятия до садоводства (через участие садоводов-любителей в онлайн-форумах). Эти инструменты помогают находить людей, получивших данные навыки на дистанционных курсах или на основании опыта проживания в конкретном месте, через практический опыт создания, строительства и изобретений; а также людей, наделенных особой прозорливостью и интуицией, способностями в сфере физики и математики.

С распространением подобных инструментов профессиональная компетенция перестает быть отличительной особенностью элит, наделяя их особым социальным статусом; она становится нейтральным описанием различных форм знания, распределенного среди более широкой аудитории. Профессиональная компетенция может быть элитарной (подтвержденной университетским дипломом) либо неэлитарной и не подтвержденной документом об образовании. Компетенция может характеризовать как трудящихся в сфере государственного управления, так и людей, работающих за ее пределами. Она может относиться как к теоретической, так и к практической сфере.

Новые технологии позволяют быстрее и легче выявлять и использовать компетенции, какова бы ни была природа их происхождения. Это не означает, что каждый сможет стать частью умного управления. В отличие от избирательной кампании, цель состоит не в том, чтобы привлечь к участию каждого, а в том, чтобы увеличить частоту, количество и разнообразие возможностей взаимодействия. Поиск людей, наделенных специальными талантами и способностями, несомненно, установит некоторую иерархию: в определенных обстоятельствах к определенным людям будут обращаться чаще. Подобно тому как большинство читателей Wikipedia не редактируют онлайн-статьи, а большинство пользователей открытого программного обеспечения не пишут коды, участие не станет всеобщим.

Однако работа по выявлению компетенций может открыть путь к участию в управлении для гораздо большего числа людей как внутри правительства, так и вне его – за счет активного развития горизонтальных связей и альтернативных форм доступа. Именно в использовании таких технологий заключается ключ к трансформации закрытого государственного управления в открытое, ориентированное на активный диалог с людьми, имеющими соответствующие навыки и интересы.

Еще недавно отсутствие технической возможности выявления подходящих людей для выработки решений вынуждало правительство опираться на мнение ограниченного круга профессионалов, что было наиболее рациональным способом снизить стоимость поиска необходимых для государственного управления компетенций. В наши же дни все большее количество людей приобретают новые навыки в обход университетской скамьи и профессионального обучения; и в случае запроса со стороны государства они готовы отдавать свои знания и браться за решение сложных общественных задач.

Возможность более детально описать собственные достижения и способности дает новый стимул для обучения и повышения квалификации. И, что еще более важно, применительно к перспективам государственного управления – инструменты выявления компетенций позволяют обнаруживать людей, обладающих широким набором навыков. Образцы работ, данные о цитируемости и количестве скачиваний статей, отзывы коллег, баллы и бейджи, рейтинги и таблицы лидеров облегчают поиск талантов и способностей, предлагая более высокую степень детализации, чем дают ученые степени, дипломы и сертификаты.

Теперь, если городские власти нацелены на разработку удобной схемы велодорожек, они должны иметь возможность обратиться к градостроителям, инженерам-транспортникам, активным велосипедистам, водителям такси и предложить им участие в проекте. А для того чтобы оценить эффективность деятельности медицинских учреждений, желательно установить контакт с врачами, медсестрами, работниками больниц, пациентами и их семьями. Такие действия не исключают участия любого желающего. Они также не препятствуют участию в гражданских инициативах, не зависящих от правительства. Скорее, представление о возможностях людей повышает шанс привлечь тех, кто хотел бы принимать участие в управлении и применять свои таланты в интересах общества. Технологии выявления компетенций прокладывают путь к радикальному реформированию способов управления. Если разнообразные компетенции становится легко обнаружить, участие граждан в государственном управлении способно превратиться в укоренившуюся и привычную практику, а гражданская позиция потенциально может стать более активной и полноценной.

Глава 2

Становление профессионального управления

Всякая профессия есть заговор против непосвященного.

Джордж Бернард Шоу, «Дилемма доктора», 1906 год[164]

Джордж Вашингтон[165], Томас Джефферсон[166], Джеймс Мэдисон[167], Александр Гамильтон[168]. Имена знаменитых «отцов-основателей» Соединенных Штатов известны каждому. Однако лишь немногие слышали об Эбенезере Боумане или Стивене Чэмберсе из Пенсильвании, Оливере Эллсворте из Коннектикута или Натаниэле Горхэме из Массачусетса, несмотря на важную роль этих исторических деятелей.

Это лишь единицы из тысяч – «нас, народа»[169], – боровшихся за принятие Конституции США и ратифицировавших ее на учредительных собраниях в каждом из штатов. Несмотря на сложность задачи, авторы Конституции, принятой на Конституционном Конвенте в Филадельфии, пошли на беспрецедентный шаг, предложив ратифицировать ее именно народу, а не Конгрессу конфедерации или законодательным собраниям штатов – иначе говоря, любителям, а не профессионалам.

В Войне за независимость сражались десятки тысяч рядовых граждан, а не только те, кого историк Т. Х. Брин назвал «горсткой представителей элиты, спорившей о политической теории». Поэтому, переселяясь в еще не достроенную президентскую резиденцию в Вашингтоне, Джон Адамс[170] понимал, что его направили сюда те самые люди, с которыми он плечом к плечу воевал против Британской империи. Белое каменное здание было не просто резиденцией, оно почти сразу стало символом этой своеобразной и хрупкой демократии.

Любопытные соседи беспрепятственно бродили по строительной площадке. В 1801 году Джефферсон открыл двери особняка для посетителей и устроил для всеобщего развлечения выставку экзотических животных. Он поручил Льюису и Кларку[171] пригласить в гости представителей коренного населения, с которым они неоднократно встречались, исследуя необъятные просторы Америки, и вскоре вожди нескольких индейских племен разбили лагерь на лужайке «великого вождя» в Вашингтоне.

Однажды встреча Джона Адамса с государственным секретарем Генри Клэем была прервана неким Элеазаром Паррали, зашедшим приветствовать президента и пожать ему руку. Паррали представился местным зубным врачом. Президент немедленно завершил встречу с государственным секретарем и попросил Паррали удалить больной зуб.

Авраам Линкольн пускал солдат на второй этаж, где они могли немного поспать на установленных там диванах. Франклин Пирс, занявший пост президента в 1850-х, однажды так ответил прохожему, просившему разрешения зайти и оглядеть красивое здание:

Мой дорогой сэр, дом принадлежит не мне, а народу! Конечно, вы можете ходить по нему, если захотите.

По современным стандартам, в отношениях между народом и властью царила полная неформальность. Несмотря на горячую веру А. Г. Черча[172] в эффективный административный аппарат, профессиональных государственных служащих в Америке не было до конца XIX века. Строго говоря, отсутствие профессиональной государственной службы и свобода толкования, которую конституционные нормы давали в вопросах администрирования, вовсе не означали отсутствия административных функций. Сбор налогов, корабельных пошлин, создание системы частных патентов стали жизненно важными источниками средств для молодой и обремененной долгами нации. Среди государственных социальных проектов начала XIX века были лишь пенсии ветеранам и их вдовам да материальная помощь пострадавшим от стихийных бедствий. Эмбарго Джефферсона 1807–1809 годов[173], наложенное на все иностранные суда, было важным внешнеполитическим маневром, но его практическое осуществление потребовало высокого административного искусства[174].

Тем не менее государственное управление по-прежнему оставалось «лоскутным одеялом» из отдельных мер, в основном местного характера. Заслуги не являлись решающим фактором при трудоустройстве. Не существовало факультетов политических наук, где учились бы те, кому предстояло работать в правительстве. Впрочем, и сами социальные науки еще не были выделены в то время в отдельную академическую область. Отсутствовала устойчивая система единого административного права.

Практическое государственное управление было темой не научных исследований, а так называемой «литературы гражданского высказывания» (citizens’ literature)[175]. Первый профессор права и государственного управления Университета Виргинии использовал в своей программе не учебники, которых тогда еще не существовало, а такие документы, как Конституция, сборник «Федералист»[176], прощальная речь Джорджа Вашингтона, решения верховного судьи Джорджа Маршалла, резолюции генеральных ассамблей штатов Виргиния и Кентукки[177]. Отцы-основатели были не профессионалами, а практиками, объединившими в своем лице «джентльмена и колониста, для создания нового американского гражданина»[178].

В организации жизни новых общин бескрайнего Северо-Запада активно участвовали обычные люди. Фредерик Джексон Тернер[179] восхищался эффективностью самоуправления американскими лесными и приграничными поселениями, высоко оценив его в фундаментальном труде «Важность новых территорий в американской истории»[180]: «Каждая мобилизация милиции, строительство каждого дома, спуск баржи, соревнование по стрельбе, забег по плавающим бревнам были по своей сути политическими собраниями, на которых лидеры общины выступали с речами, зачитывали свидетельства и боролись за голоса избирателей»[181]. Путь к административной работе был открыт для каждого, и выполнять ее приходилось людям без политического опыта.

Однако к середине XIX века эпоха основателей подошла к концу. Вместе с ней ушли в прошлое и «литература гражданского высказывания», и джентльмены – хранители закона, и вольная демократия приграничных поселений. Как на общенациональном, так и на местном уровнях управления рядовых граждан заменили профессионалы, к которым перешло право принимать решения. Постепенно утрачивались неформальность доступа и простота непосредственного участия, свойственные общественной жизни до индустриализации, когда повседневными делами общества приходилось заниматься каждому.

XIX век шел своим чередом, страна росла, совершенствовались технологии. В борьбе с крайностями развивающейся капиталистической экономики и на фоне растущей озабоченности городскими проблемами формулировались вопросы труда и социальной помощи, муниципальной реформы, защиты потребителей, – оформлялись интересы аграриев в области железных дорог, тарифов и антимонопольного регулирования[182]. Все это требовало более эффективного управления. По сравнению с 780 правительственными служащими (без учета помощников почтмейстеров) 1792 года, в 2014 году в исполнительной ветви власти федерального уровня было занято более 2 млн профессионалов государственного управления[183].

Итак:

• Почему в современной традиции государственное управление воспринимается как область деятельности профессионалов?

• Как сумело это представление так глубоко укорениться в политической культуре, что стало аксиомой?

• Почему широкие слои населения больше не привлекаются к управлению общественной жизнью?

• Почему считается, что авторитетное мнение высказывают лишь юристы и политологи?