Путь к Океану

— Польный пилёт плять! Рул плава на болт! Волёдя на бак! Декс на ют! Стоп машина! Атдать швартовы ёпанамать! (нахватался с других судов, у нас так не командовали).

Из курилки его было не выгнать, а когда оставался там один, брал кем-то не потушенный бычок и пытался затянуться. Я спалил его раз за этим делом, отнял окурок, набил пачку «Родопи» сладкими хрустящими палочками, похожими на сигареты и вручил — на, Лёха, кури. Тот потом только эти палочки и «курил», откусывая потихоньку.

Отца Лёха боялся, а мать не слушался абсолютно. Стала она как-то раз на него наезжать, как обычно, в салоне, во время обеда. Тот вдруг бац кулачком по столу:

— Пашла накуй, ктё в доме хазяин!

Мы выпали под столы, а та к Чифу со слезами жаловаться. Отхватил пацан писдюлей по-полной и малость приутих, но ненадолго.

Скучно нам стало, когда его увезли домой — настоящий мареман растёт!

Мак и крановщица

Просыпаюсь ночью от какого-то хруста, продираю глаза и вижу такую картину — Дексон усердно крутит мясорубку, перемалывая мак, который давно уже высох в пароходной трубе.

— Варить — палево, — говорит Декс, — давай сушняка хапнем.

— Ну, давай.

Сидим и закидываем ложками, запивая клюквенным морсом. Схавали по три весла, минут двадцать посидели — не прёт. Закинули ещё по трёхе — никакого ощутимого эффекта, только почёсываться начали.

— Ну его накуй, такой кайф, зря собирал, — обламывается Декс и поднимается в рубку на вахту.

Я следом, — мне скучно.

Утречко наступило, стоим в Черепке у причала, выгружаем чугунную чушку. Беру от некера делать бинокль и гляжу по сторонам. На противоположном берегу трахается раком молодая парочка, заметив зайчик от бинокля, машут нам руками и ускоряют темп.

— Вот те и порно халявное.

Декс хватает второй бинокль и начинает со смаком комментировать, а я перевожу окуляры на кабину крана. Там ловко двигает рычагами молодая девушка, черпая грейфером чугунную чушку из нашего трюма.

Видимо, мак всё-таки попёр, потому что я пошёл на берег и полез по скобам на работающий портовый кран с вращающейся башней. Крановая, слава богу, вовремя это заметила и остановилась.

— Свистнул хотя бы, — говорит, — на неделе один из ваших чуть не писданулся.

Только познакомились, в кабину вваливает амбал с монтировкой:

— Нина, всё путём?

— Нормально, разговариваем, — отвечает Нина.

Оказывается, её недавно какой-то пьяный придурок с рудовоза изнасиловать пытался прямо в кабине. Поговорили о жизни в Череповце.

— Как вы умудряетесь здесь выживать? — спрашиваю (огромный металлургический комбинат отравляет всё вокруг, и воздух и воду. На подходе к Черепку видишь ядовитое оранжевое марево над ним, а если вдохнуть полной грудью, клинит лёгкие).

— Да вот так и живём, — отвечает Нина. — Детишки уродами рождаются, продолжительность жизни очень короткая. За такую зарплату местные не хотят на комбинате гробиться, так туда вьетнамцев нагнали. Деваться просто многим некуда, родились здесь, жильё, работа какая-никакая.

Сидим, болтаем в таком духе, она увлекается иногда, поворачивается ко мне, и в это время грейфер бьёт по стенке трюма аккурат под каютой спящего капитана. Наконец, Кэп просыпается и высовывается из люмика, быстро просекает ситуацию и грозит мне кулаком. Пришлось спускаться.

— Делать некуя?! — Спускай шлюпку и подкрась буковки на носу.

Завидует, Казанова кораплядский, что я могу вот так запросто залезть на кран к бабе, а ему положение не позволяет. А мак? Да ну его накуй этот северный мак — беспонтовый он.

Адреналин и «Агдам»

Для чего мы встали на рейд Черепка, уже гружённые на Север, никто не знал. Вероятно, просто для того, чтобы затариться алкоголем. Пока мы с Дексом спали и стояли дневную вахту, Чиф, боцмэн и монтёр ездили на спасательном мотоботе на берег и привезли ящик «Агдама», поэтому половина команды была уже хорошо поддатая и требовала продолжения банкета.

— А мы что, будем смотреть на это пьяное быдло трезвыми глазами? — говорит Декс.

— Ты же в завязке?

— Да уж, тут завяжешь. Пошли, вон Чиф мотобот по-новой спускать собирается, заодно и прокатимся.

На левом борту расположилась пьяная четвёрка — боцмэн, монтёр и буфетница, во главе с Чифом, сидящим на руле, а мы с Дексом, абсолютно трезвые, курим на правом. (Спасательный мотобот похож на маленькую подлодку — при аварийном спуске во время шторма команда забирается вовнутрь и задраивает люки, в нашем случае достаточно присесть на «крыше», держась за леер посередине. Управление находится внутри). Двинулись через судовой ход в сторону пляжа. Бухой Чиф разгоняет бот и на полном ходу кладёт руль на правый борт, решив повыёживаться перед бабами на пляже. Бот, естественно, почти ложится на воду левым, да так, что старпом из своего люка в воду башкой макается, а остальные повисли на леере, болтая ногами.

Умники, наблюдавшие за нами с судна, доказывали нам потом, что спасательный мотобот практически не может перевернуться — он, как поплавок, сам встанет на ровный киль. Мы же с Дексом так не думали, нам лучше знать, каким героическим рывком мы вывели посудину из критического крена — вцепившись за леер по центру, всю массу своих тел перенесли на правый борт, бот ещё несколько раз качнуло, и мы под собственное дружное ржание и аплодисменты зрителей благополучно пересекли судовой ход и причалили на пляже.

— Ну вот, — сказал Декс, адреналина хапнули.

— Угум, прокатились, млядь, теперь нужно водки хапнуть, — говорю я, — купаться на судовом ходу вовсе в мои планы не входило.

Чиф приказал боцмэну сторожить мотобот, на что тот долго отнекивался, потом жутко обиделся и сказал:

— Ну и куй с вами.

Не успели мы отойти метров на пятьсот, как услышали звук движка — обиженный боцмэн, толком не умея управлять посудиной, попёрся назад к рудовозу через оживлённый судовой ход. Мы с Дексом и монтёром смотрели, ожидая, когда на предателя наедет какой-нибудь буксир, но чухану повезло, чудом добрался невредимый.

А Чифу покую всё, он пребывал в эйфории — взяв под ручку Мартышку, скакал вприпрыжку к выходу с пляжа, напевая детские песенки. Они направлялись в кабак «Садко», а мы по тропе, проторенной утром монтёром, в общагу к цыганам, которые банчили вином. Монтёр с Дексом поднялись наверх, я остался курить на крыльце с двумя типами сомнительной наружности, утренними знакомцами монтёра.

— Слышь, брат, у тебя есть гондоны?

— Есть, а что?

— Да там в 512-й комнате две вьетнашки дают, за 15 рублей всего (пузырь «Агдама»), прикольно так, лежат: «Епася-епася!»

Я отказываюсь, курим, и, наконец, появляются гонцы с тридцатью 700-граммовыми бутылками «Агдама». Такого Нефтерудовоз «Х» ещё не видел. Все ужрались в хлам, начиная от буфетницы и заканчивая капитаном. По нижней палубе катались бутылки, разлились лужи вина, казалось, даже от переборок исходил перегар. Монтёр с боцмэном валялись в одних трусах в курилке, увешанные гондонами, с надписями «пидор» на лбах красной помадой (наши тётки постарались). Повариха спала у Кэпа, буфетница у третьего меха, мы с Иванычем в ЦПУ, а Декс потерялся на полубаке.

Вот и все

Вот и последний рейс, ноябрь, конец навигации, порядком настоепавшей своей монотонностью. Тайга вокруг уже не красивая, а унылая, пьяные морды команды, за восемь месяцев въевшиеся в печень, соответствуют пейзажу. Погода дрянь — ветер и дождь, ночи всё длиннее, и все вздохнули с облегчением, когда пришло указание идти в порт приписки зимовать. В Кандалакше в любимый нами «Бриг» попасть не удалось, как и в другие кабаки. Пришлось набирать водку у таксёров. Было всё же немного грустно — замечательный город Кандалакша, и люди в нём живут хорошие, но хлёсткий северный ветер предупреждал, срывая фуражку: «Пора вам съёживаться отсюда подобру-поздорову, Господа Мореманы!»

В Черепке встали на рейд — закончилось бухло. С утра мы с Дексом в состоянии глубокой абстиненции отправились на рейдовом катере на берег, в «Садко». А там закрыто — профсоюзное собрание, дебилизм эпохи перестройки. Но кому очень нужно, суют канистры через окно и им наливают, за двойную цену, правда. Дексон тоже залез, пока наливали, порывался митинг устроить:

— Люди, чего молчим, как овцы, млядь! Барыги спецом кабак закрыли, чтобы навариться! Громи их накуй, Мама Анархия!

Люди не реагировали, в Черепке народ вялый, и я стащил друга с подоконника. Пришлось лакать холодное пиво прямо из канистры. Когда всё таки они открылись, мы зашли не в бар-гадюшник, а в ресторан — там немного культурнее. После горячего стало совсем хорошо, похмелье улетучилось, Декс стал рассказывать о широте морской души местным ханыгам и поить их пивом. Потом вовсе разошёлся — навалял в клозете халдею и отобрал у него водку, которую тот продавал на вынос по тройной цене. Пришлось спешно ретироваться. По дороге били друг другу морды без какой-либо обиды, просто для профилактики. На одной остановке он мне заехал в челюсть, на другой я ему. Добравшись до рудовоза, я вырубился, а Декс, как обычно, стоял за меня ночную вахту. С утра за всех почти сутки пришлось отдуваться мне. Декс не вставал со шконки, литрами лакал воду и жрал папаверин.

— Сдохнешь ты так когда-нибудь, дурик.

— Мы все живём для того, чтобы завтра сдохнуть, — изрекает друг словами из песни.

Так и очнулись в родном порту, встав под зачистку, все живы и здоровы, слава Богу. Пьяная навигация завершилась благополучно.

КОНТРАБАС

Валютой в 90-е родное пароходство нас не баловало, поэтому приходилось крутиться самим. Те, кто имел небольшой начальный капитал, покупали в Германии или Нидерландах (в основном ходили в эти страны из Эстонии) убитые «бани» (десятилетние тачки), подшаманивали кузов, колдовали над движком и гоняли в Россию, где впаривали лохам «чудо» западной автоидустрии по удвоенной стоимости. Тогда это было легко — граница открыта, оформление транзитных номеров занимало не более получаса. Но это лишь в случае ухода в отгулы — обычно машина впаривалась по приходу эстонским погранцам прямо на причале. Был случай, когда я сдал за 200 баксов старую «Копейку», взятую в Финляндии за 100 и литр белой. Но уж слишком большую роль в этом бизнесе играл случай — не каждый рейс можно было найти подходящую тачку, да и с погрузкой ее на борт в некоторых портах возникали проблемы.

А вот с водкой было поинтереснее: в Скандинавии она шла в два раза дороже, чем в Прибалтике, а в Гейропе раза в полтора. Но это была уже голимая контрабанда, как и сигареты. Декларировать с собой разрешалось литр водки и блок сигарет, а какой с этого навар? Поэтому, где только можно, делались тайные нычки. Нас круто не шмонали, и из-за этого команда совсем потеряла нюх — держали десятки поллитровок в рундуках собственных кают. Дело тут ещё в комсоставе и, непосредственно, в капитане. Если он лоялен и сам этим занимается — команда в шоколаде. Всё делается чётко и слаженно, на общак, налажены рынки сбыта и спалиться практически невозможно. Но это, в основном, у речников, которые с Ярославля на Финляндию гоняют. У них всего 3–4 валютных дня выходило (валюту давали суточными командировочными при открытии границы), поэтому котрабас водкой — основной заработок.

Мы же ходили с Прибалтики, которая уже стала заграницей, и валюта капала каждый день. У капитанов краник был отвёрнут намного больше — тут и представительские, и за проход проливов без лоцманов, и премия за вовремя доставленный груз и многое ещё, что мне не ведомо. Даже на продуктовых экономили, суки, и лишь единицы делились с командой. Так что риск спалиться на водке им был абсолютно ни к чему. Они полностью перекрывали кислород всем, вплоть до старпома с дедом и заставляли комсостав пасти команду. Там, как ни крути, настучат по-любому, поэтому заниматься водкой было совершенно нереально.

Были и такие, которые знали, что команда торгует, но закрывали на это глаза, типа, я не вижу, значит этого нет — давали и другим заработать (эти, кстати, и продуктовый остаток на общак кидали, и лоцманские, как положено). Приходилось ныкаться и от своего комсостава, и от чёрной таможни. Крупные партии, естественно, не всегда проходили, но курочка по зёрнышку исправно клевала. Было сложно, но можно. Вынести незаметно из порта пять поллитровок не проблема, а уж толкнуть их в городе и вовсе, как два пальца об асфальт. Вышел с полтинником, вернулся с соткой, всего делов-то (в Скандинавии).

А уж как там нашу водку любят! Разгружаемся в Гётеборге, толкнули шведу-тальману пару пузырей, через час припёрся: «Вотка-вотка ещё!» Здоровый викинг бля, амбре есть, а ни в одном глазу. Ещё через час по-новой: «Вотка тавай!» Нашли кое-как поллитровку — всю водку сдали ещё с утра. Так он ещё раз приходил, всё перерыли, у трёшника (третий помощник капитана) была бутылка шампусика ко дню рождения, ею кое-как отмазались.

Такой ещё нюанс — им подавай только водку «Русская», «Столичная», «Сибирская», прибалтийский «Кристалл» напрочь покупать отказываются. Так голь на выдумки хитра, у нас в полубаке целый склад пустой тары был, притащили в котельную, быстренько отпарили чухонские этикетки и приляпали свои хозяйственным мылом, сразу влёт ушла. Да и какая разница — в то время что у нас, что у них спирт разбавленный разливали. Сами же этот спирт из Голландии обратным рейсом возили.

Короче, худо-бедно, но экономические отношения налаживались.

ЧЁРНАЯ ТАМОЖНЯ

Стоим в Клайпеде, грузимся на Фредериксверк (Дания). Отличный рейс, команда на взводе в предвкушении хорошего навара. Схема идеальна по своей простоте: берём здесь водку, делаем чейнч во Фридриксе на слегка подержанную автомобильную резину и сдаём её в Прибалтике. Продавец и покупашка уже найдены, навар больше, чем просто с водки, вобщем, всё в цвет, вот только команда забухала не по-детски и я простыл напрочь, ни до чего дела не было, температурил, кое-как отстаивал вахты и на шконку. Да и жопой что-то чуял, наверное, поэтому в этом карнавале не участвовал.

На переходе нижняя палуба продолжала бухать — водки взяли море. Крутого досмотра на этом судне никогда ещё не было, никто из команды не сталкивался с чёрной таможней, поэтому расслабились по-пьяне, наивное мудачьё, и алкоголь толком не зашхерили. Большую часть сунули в мешках за воздушные балоны в машинном отделении, а особо ипанутые держали в каютах: «А, куйня, какой шмон, так, просто проверят документы, и всё (до этого рейса так оно и было)». И продолжали пить.

К Фридриксу подошли ближе к обеду. Швартовку я перенёс отвратительно — температура 37,5, слабость, трясло всего, да ещё привлекли внимание четыре чёрных тонированных «Гелика» на причале, и сердце в первый раз ёкнуло. До вахты оставался час, решил ещё поваляться на шконке, но не тут-то было — по трапам загромыхали тяжёлые берцы, гораздо больше, чем нужно для простой проверки документов, и сердце ёкнуло во второй раз. Не за себя, мне бояться было нечего — газовый ствол и оставшиеся с прошлого рейса четыре бутылки водки лежали в надёжном месте. Слышу звон за переборкой в соседней каюте — ага, у Тормоза водку из рундука изымают. Следующая каюта моя, она чиста, как моча младенца. Заходят двое в чёрной форме, предъявляют полномочия и начинают выворачивать ящики под мою ехидную ухмылку. Находят пузырёк из под лекарства, в нём мелкая соль. «What is it? Drug?» — «Ага, Cocain, млядь». Тот осторожно лижет и лыбится: «Joke? It’s salt». Так и уходят несолоно-хлебавши.

В раздолбанных чувствах иду в салон перекусить перед вахтой, наблюдая мимоходом, как чёрные выносят водку из прозодежды. Знаю, чья она — старпомовская, сам видел, как он её туда ныкал. «Ну, по-любому на матросов повесят», — думаю. В салоне все хмурые и поникшие, появляются 4 мех с мотористом, которого я должен менять, с бледными рожами, напуганные. Я молча ухожу, всё уже поняв, и спускаюсь в машину. Там вокруг моего вахтенного начальника, второго механика, вьются чёрные — два мужика и баба. «Вотка, вотка кте?» Тем временем из балонной выносят мешки с водкой. «Where is your cabin?», — спрашивает чёрная сучка. Второй мех ни бельмеса вообще по английски, стоит, пот рекой: «Фил, чё им надо от меня, млядь?» — «Каюту просят показать». Жалко второго, он не при делах вообще, лох, стармех с речника, приехавший подработать в зиму.

Нас под конвоем разводят по каютам и повторно шмонают. Ничего не находят и оставляют в каютах. Через некоторое время на нижней палубе наступает жуткая тишина, мы понимаем, что погром закончился и сползаемся в курилку.

Сидим в курилке, нервно сосём сигареты и молчим — о чём говорить, и так всё ясно — косяк окуенный, за это виз лишают на год минимум. Не утешает даже уверенность в том, что мою водку и ствол не нашли. По-любому повесят всё на рядовой состав. Понимают это и другие невиновные. Залетает третий штурман, кораплядский кассир: «Давайте, шеметом, всю валюту до цента собирайте по закромам, попробуем откупиться!» Никто не возражает, лучше сейчас отдать, чем год вообще её не видать. Но куй там — не берут они, паскуды. «Свободным от вахты срочно собраться в кают-компании», — раздаётся по громкой связи голос кэпа.

Собираемся в салоне, входит кэп с двумя чёрными мусорами, и докладывает: «В результате таможенного досмотра было обнаружено и изъято 85 бутылок водки и газовый револьвер „Рэк“ 45-го калибра с тремя патронами в барабане». Я в ступоре. Даже боезапас посчитали, суки. Все уставились на меня, на нижней палубе прекрасно знали, чей это ствол. Я покупал его не лично, так как не было возможности съездить на Риппербан, поручил это Тормозу, а этот мудак сначала нарисовался с ним, потом отдал мне при свидетелях. Да ещё в Кёниге я прикрывал нашу братву от местных быков (вот куда делись три остальных патрона). Ну надо же было этим гондонам свою водку именно за тем баллоном ныкать, где в глубокой уютной выемке отдыхал мой Рэксик, завёрнутый в чёрную промасленную тряпку.

«Или признаёте, чья это контрабанда, или накажем ответственных по заведованию помещений, где она была обнаружена», — продолжал кэп. Зная, что всё равно сдадут, лезу на амбразуру: «Револьвер мой, вёз в Россию супруге для самозащиты, у нас это не запрещено (мля-а, 45-й для бабы!). Водку категорически не признаю, у меня её не было! (Кстати, наказание за водку было намного весомей, а за газовик тогда ещё и закона в бардачной России не было)» — «Почему же тогда всё вместе находилось?» — «Не знаю, после покупки туда не заглядывал, а три патрона в машине отстрелял, — плету я на ходу, — предоставлю вам подробный письменный рапорт» — «Разберёмся, я всё про вас знаю!» Как же, думаю, знаешь ты, сука трусливая — запираешься в своей каюте, когда матросы бухают.

Спустились со вторым в машину, у того чуть ли не пред инфарктное состояние.

«Похмелиться мож тебе дать, Саныч?» — спрашиваю. «Да хватит накуй издеваться, Фил, ой, млядь, что же теперь будет?» — «Да не ной, ты то по-любому летом на свой рудовоз дедом вернёшься, подожди, принесу сейчас». Спускаюсь с ЦПУ вниз, вскрываю слани, и — вот они, мои заветные четыре поллитры, замазанные подсланевым мазутом так, что ни одна падла не сыщет. Второго от вида водки чуть внатуре инфаркт не ёпнул. Быстрее наливаю ему, сидим, пьём. «Вот так всегда по-жизни, Саныч, — пьём моё, а поеду за чужое», — заключаю я, когда мы съели литр.

А кэп разобрался. Рапорт он мой принял, конечно, и передал, думаю, за борт не по назначению. Списал постепенно всю машинную команду, кроме деда, и всю палубную во главе с боцманом. Мне всё-таки удалось перед отъездом выманить на ют жирную суку старпома и набить ему морду — 50 % изъятой водки принадлежала ему. Правда, на подмогу подоспел начальник радиостанции, досталось и мне, но в общем и целом я остался доволен. По приезду в родной город не стал терять время, вышел через знакомых на высокого босса из пароходства, написал рапорт под его диктовку, моё дело рассмотрели даже без меня и решили визу не закрывать.

Всего лишь за два ящика «Столичной»…