Путь к Океану

— Куя се, значит и халдеи в теме, — замечает друг, — пора громить на кер этот гадюшник.

— Но какие!

— Нет слов, братан, я бы хохлушку так отдинамил…

Я лишь тяжело вздыхаю в ответ:

— Посмотрим, что дальше будет.

А «динамовки» ведут себя свободно, но не развязно, глазками не стреляют, пьют не спеша мартини и танцуют почти каждый быстрый танец, демонстрируя свои великолепные фигуры. «Нас на это не купишь», — думаю, — «по ходу это шлюхи валютные классом выше вчерашних кидалок». А тоска-паскуда гложет вселенского масштаба, хоть упейся, но кули толку — водка кончилась, деньги тоже, пора сваливать.

Уже одевшись и прощаясь со швейцаром дядей Васей видим, как эти НОГИ спускаются покурить на площадку, и я уже не могу себя сдерживать:

— Дрон, кули нам терять, денег один кер нет, давай подкатим, хоть напоследок глазами трахнем, будет чему в рейсе сниться.

— А что, с нас не убудет, — с готовностью соглашается друг, — на абордаж, Старый Дрочер!

Мы начинаем с лобовой атаки:

— Леди, а вы где новый год встречать собираетесь?

Тётки, не ожидавшие такого поворота, выглядят настороженно:

— Не решили пока, а почему вас это интересует?

Тут у меня окончательно развязывается метла, и начинаю вешать, что приехал по коммерческим делам из Кёнига, а Дроня, младший братишка-студент, катается со мной во время каникул в институте культуры. «Студент» продолжает с невинной улыбкой младенца:

— Все дела на сегодня закончили, а теперь просто скучно нам.

— Так что же вы уходите так рано, за час до закрытия?

— Налика мало со счёта сняли, как-то не рассчитывали встретить здесь таких прекрасных дам.

— Ну так пойдёмте за наш столик, коньяка и закуски на всех хватит, пообщаемся, потанцуем, — приглашает Жанна ROXETTE.

— Там и разденетесь — у меня сестра здесь официанткой работает, если что, — добавляет брюнетка Гала.

Мы особо не упираемся и усаживаемся за их столик, обильно навешивая лапшу о бизнесе, акциях, совместном предприятии и прочей новомодной керне, и отказываясь танцевать (ноги ломали недавно в автокатастрофе), жрём за обе щёки и запиваем халявным коньяком, мстя таким образом за всех продинамленных в Светлом морских бродяг.

Кабаку пора закрываться, Жанна с Галой помогают сестре убирать со столов, а мы спускаемся покурить на крыльцо.

— Слышь, брат, бабы то нормальные по ходу.

— Базаришь… не то слово, вообще супер, это мы с тобой нагондошили, да кули толку, лавандоса всё равно нет, не будем же мы в альфонсов опускаться.

— Я два червонца гринов всегда на такой случай держу, — улыбнулся Дрон.

И вот мы стоим на заснеженном крыльце закрытого ресторана, расходиться явно никому не хочется — у меня до вахты ещё уйма времени, Дрон вообще куй забил на все вахты, да и женщины никуда не торопятся.

— Нужно решить две проблемы, — заявляет Дрон, — как обменять баксы, и где потом посидеть в тепле.

— Да легко, — и Гала увлекает нас к ближайшим ночным комкам, — купим у знакомого барыги за зелень всё, что угодно, по хорошему курсу, а посидим у меня, мама, по-времени, уже должна уложить ребёнка и уйти.

Сказано — сделано, затариваемся и идём к Галинке, уже разбившись на пары из своих снов (дамы довольны таким раскладом — видимо им снилось нечто подобное). По дороге мы с Дроном решаем вскрыться — будь, что будет, понимаем, что дальше корчить из себя коммерсов противно и не в масть. Девчонки долго хохочут над нами.

— Во дурачки, да кто бы вам ещё поверил — какие вы на фиг коммерсы, когда от вас морем за километр пахнет!

И всем становится легко и свободно.

У Галы оказалась уютная комнатка со спящим за ширмой трёхлетним сынишкой. Девчонки быстро соорудили нехитрую поляну и мы стали обсуждать предстоящую встречу нового года. Подруги оказались настолько простыми, без заморочек, и неглупыми женщинами, что даже нам, прожжённым авантюристам, стало стыдно за навешанную поначалу лапшу.

— Давайте выпьем за тех шалав из общаги, — предлагает Жанна, многозначительно глядя на меня, — ведь если не они — этой встречи могло бы и не быть.

И решили мы встречать Новый год у Галы. Поручили дамам закупить продукты по своему вкусу, а уж в выборе спиртного равных нам не было. Всё бы хорошо, но я на радостях так наклюкался, что заклинился на чувстве ответственности — что бы ни случилось — пожар, наводнение, землетрясение, но я должен был сменить боцмана на вахте. Так и ушёл, как меня ни уговаривали, чем жутко обломал Жанну, у которой горело желание в глазах. Покуист Дрон, естественно, остался у Галы.

На следующий день, проснувшись в глубокой абстиненции и поскрипев не смазанными мозгами, понимаю, что это был не сон. «Вот баран, — думаю, — такой облом вряд ли кто простит, и наверняка с утра перевесит наш первоначальный писдёж — ложь всегда запоминается ярче, чем правда. Так что продолжения не будет». Легко выкладываю всё из головы и топаю похмеляться на другой борт в каюту напротив. Пацаны язвят насчёт наших беспонтовых хождений, я лениво отбрыкиваюсь, вдруг стук в дверь… и появляется ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ — в виде Галы!

— Здравствуйте, где можно найти Декса?

Быстро сориентировавшись подлеченным мозгом (вспоминаю, что Гала, работающая в заводе, должна зайти ко мне за баблом на продукты), нарушаю немую паузу:

— Ты, к счастью каюты попутала, — и увожу её от обалдевшей толпы.

Боже, как они нас заепали, голодные ублюдки! Пока мы обсуждали за чаем, что прикупить, каждый находил предлог, чтобы заглянуть и раздеть Галу глазами, пока, наконец она не выдержала:

— Что, я так сильно отличаюсь от резиновых женщин?

Покрасневший очередной визитёр не нашёл, что ответить и спешно ретировался. После этого нас оставили в покое.

— Жанна готова порвать тебя за вчерашнее.

— Да уж, передай, что на Новый год не разочарую, — заверяю я, провожая Галу до трапа, и бегу оповестить Дрона, что всё в ёлочку.

Я ходил по палубе, прихлёбывал из баночки «Чёрную Смерть» и нервно отсчитывал минуты в предвкушении хорошей гулянки. С боцманом, которому было покую, где напиться, давно уже было оговорено, что он отстоит пропущенные мной часы за хорошую опохмелку.

— Что, с этой брюнеточкой зажигать будете? — спрашивали меня каждые полчаса остающиеся на судне, жутко завидуя.

— Ага, а вы тут в бутылочку не забудьте поиграть в суровом мужском кругу, — издевался я.

— Уходишь, ренегат? — спросил капитан.

Даже он не мог меня остановить, и понимал это. А я понимал, что как себе не лги, а иду не просто покуражиться, а именно к ней, к этой Женщине — Жанне. Она стояла для меня в центре всего, остальное — Новый год и прочее были лишь декорациями в главной сцене жизни. И это был мой день.

Наконец, наступил долгожданный вечер и я сдал боцману вахту. Гораздо веселее обстояли дела у Дрона. Он тоже прикладывался к банке в течении дня и к вечеру был уже в пьян в лоскуты. Обмотав шею длинным шарфом, в распахнутом плаще, с открытой головой, припорошенной снегом, он походил на поэта времён декаданса. Пока мы выбирались с завода, заплутав в бесчисленных складах, он громко декламировал кабацкую лирику Есенина под одобрительный лай местных собак. Когда, писданувшись с последнего забора, мы оказались в посёлке, друга понесло окончательно — он здоровался за руку с каждым встречным мужчиной и пытался расцеловать каждую женщину, независимо от того, со спутником она была, или без. Кульминацией стал перескок в три прыжка с разбега через старенький «Москвич» на глазах у изумлённой толпы местных мужиков. Бить не стали — с прославившимися своим буйным нравом рудовозниками здесь не связывались даже менты. Тут мне уже надоел этот цирк, и я доставил Дрона до места, крепко взяв под локоть. Девчонки только ахнули от такого вида.

— Ничего, ещё есть время и пара капель нашатыря на стакан воды, — заверил их я, зная удивительное свойство друга моментально трезветь при необходимости.

— Главное, чтобы ты таким, как вчера не был, — зловеще намекнула Жанна, целуя меня.

Я отволок Дрона на диван и отправился на кухню помогать хозяйкам.

И вот мы все в сборе за накрытым столом, включая протрезвевшего Дрона и малого Санька, сидим и ждём боя курантов. Все вдруг примолкли, даже малыш, тихо сопя, играет моими чётками. Слова нам уже не нужны — люди, ставшие родными друг для друга за сутки, мы чувствуем себя так, будто нас связывает целая жизнь, и в эти минуты это действительно так. Мы сидим в ожидании чего-то неуловимо замечательного, что нависло над нами и вот-вот произойдёт, и мне немного грустно от понимания того, что всё уже происходит, что это и есть те краткие минуты счастья, которые быстро пролетают и не повторяются. Кажется, понимает это и Жанна, прильнувшая ко мне. Мы впитываем каждый миг этого удивительного ощущения, проходящего сквозь нас, которое, увы, невозможно удержать и повторить — остаётся лишь память о нём.

Кайф обломала мать Галы, зашедшая поздравить дочь и уложить внука. Мы вынырнули из волны эйфории и засобирались на ёлку в центре посёлка, где уже вовсю отрывалась часть команды с обоих пароходов. Побесилась немного и наша небольшая компания, но мне и Жанне было совсем не до этого — нас распирало от желания, мы чувствовали это в каждом взгляде и прикосновении и готовы были заняться любовью в первом попавшемся подъезде. Выручил, как всегда, Дрон:

— В колонну по-двое, и ко мне, у нас дед в отпуск уехал, а я его хоромы арендую.

Щедро одарив коньяком и шоколадом бабку на проходной, мы пробрались по тропке меж сугробов на Дронову посудину, где он, как гостеприимный хозяин, предоставил нам с Жанной спальню деда, оставшись с Галой в гостиной. Уже не контролируя страсть, переполнявшую нас, мы сорвали одежду, и, наконец, слились в одно целое. Не стало больше ничего — ни железа, зажатого во льдах канала, ни посёлка, вступившего в новый год, ни целого мира вокруг — была только замкнутая в себе крупинка счастья в бесконечности вселенной.

Всю, почти месячную стоянку, я приходил к ней каждый вечер, и всё дальше уходил от неё. Вернуться и остаться или увезти её с собой было бы ужасной ошибкой, убийством памяти о том, что мы пережили в новогоднюю ночь. К счастью, мы были людьми иного сорта и знали, что больше никогда не увидимся в этой жизни. Чтобы как-то заглушить боль (мы всё-таки были людьми, а не Богами), строили планы, что пароход ещё зайдёт в Светлый или ближайшие порты, откуда я вызову её радиограммой.

— Я не приду махать платочком с причала, ты выше этого, — сказала она в последнюю ночь.

Сматывая обледеневшие концы, я тщетно искал глазами одинокую стройную фигурку на берегу, но до самого выхода в Балтику чувствовал на себе её взгляд. Через два месяца, набив морду молодому и борзому кэпу я был списан подчистую на берег. Больше мы не встречались, но сколько бы ни было у меня после этого женщин, эта стала единственной, потому что без продолжения этот эпизод превратился в вечность.

Декс надолго замолчал, допивая выдохшееся пиво. «А продолжения не будет, и мы расстанемся вот-вот…», — звучал голос Новикова, а в моей голове все звенья складывались в одну цепочку. На сколько же мал и тесен этот мир! Я вспоминал, как в новогоднюю ночь через три года после событий, описанных Дексом, сидел на ступеньках «Бриза», пьяный в дерьмо, и стонал, проклиная бывшую суку-жену, которая занозой сидела в сердце. И высказал, как выблевал всю свою боль первой попавшейся женщине, вышедшей покурить. «Перестаньте, вы выше этого», — сказала она, отпаивая меня чаем в закрытом уже кабаке, где работала официанткой. Я часто бывал в этом ресторане, и мы подружились. Странно, но после моих пьяных откровений я видел в ней именно умного доброго друга, хотя многие не отказались бы затащить её в постель. Когда я был без обычной своры плядей и не особо пьян, она подсаживалась поговорить. И однажды рассказала о встрече с единственным мужчиной, который навсегда остался у неё в сердце.

Женщину звали Жанна. Врачи, поставившие диагноз «бесплодие», только руками развели, когда она родила в конце августа 199. года здорового карапуза, зарегистрированного под необычным именем Дексон. Многие удивлялись, но только не она. Карапуз называет папой доброго мужчину, заботящегося о нём и его матери. А Декс. Ему я ничего не скажу — Декс, Жанна — они люди иного сорта, превратившие свой миг в бесконечность.

«Не укорят, и не оженят, И новый шанс не упадёт, Не надо горьких продолжений — Пусть эта капля будет мёд. Пусть всё закончится вначале С улыбкой милой на лице, На самом ветренном причале Без продолжения в конце» А.В. Новиков

БУДНИ РЕЧФЛОТА

Человек с ведром

Откинулись мы с Красной Армии, пробухали с годик в родном городе и вкурили, что добром это не кончится, да ещё и посадка замаячила на горизонте, совсем не мягкая. Стали совет держать, как дальше жить.

— А пошли в речфлот устроимся, шконка и жратва обеспечена, на работу ходить не надо — живёшь на ней, какая-никакая дисциплина, бухать так не дадут, тормознёмся хоть, отойдём малёха, не забыл чать, как в Атлантике рулил? — предлагаю я Дексу.

— Ну, за кордон нас сейчас хрена выпустят, характеристик-то со службы нет (да и кто их дал бы, для суда если только), а вот на речку, я слышал, даже бывших зэков берут. Годик пошлёндаем, а там поглядим.

Сказано — сделано. Устроились без проблем, направили нас сразу на Нефтерудовоз-Х, стоящий в ремонте в затоне в ожидании открытия навигации. Первое знакомство состоялось со вторым механиком. Вылезает из машинного люка чумазая морда с эмалированным ведром:

— О. ик. пополнение, что ли?

— Ну, типа того.

Суёт ведро:

— Сходите, пока чистые.

— А где тут колонка?

— Какая накуй колонка, вон ларёк с пивом разливным!

Сколько рейсов к ларьку мы сделали за месяц ремонта, одному Богу известно. Кэп с Чифом (старпомом) редко появлялись — им в ремонте делать абсолютно нечего, а Дед (стармех) мастерил в полубаке шкафчики для гаража, забив на всё. Увидит человека с ведром:

— Что, ребята, водичка кончилась? (ведро было с крышкой).

— Ага, Анатолич, в машине жарко, пьём много.

— Ну-ну.

А дело всё было в том, что после работы употреблялись напитки покруче. Мы с Дексом начинали с пивной и заканчивали кабаком глубокой ночью, остальные жрали самопал на пароходе. Так что пивко с утра очинно на пользу работе шло.

Ремонтом командовал второй механик Иваныч, и надо сказать, в своём деле он был настоящим асом, и нас многим тонкостям научил, хотя был постоянно бухой. Поэтому ремонт мы закончили в срок и с началом навигации пошли на Каспий.

Вот так мы «завязали» с бухлом.

Кораплядская любовь

Капитан — всего лишь звание. Мастер — это уже должность. Капитаном может стать любой штурманец, а вот Мастером не каждый. Мастер на пароходе — царь, бог и судья. Наш Кэп был окуенным Мастером. Работа шла сама собой без его участия, но он стоял над всеми. Это, конечно, и от команды зависит, но разная шваль у нас долго не задерживалась. Самое главное, не напрягал он матросов дурной работой, как на других судах — лишь бы не сидели. Да и мы каждый своё дело знали. Шлюзуемся где-нибудь на Беломорканале, с других судов вопят в матюгальник:

— Трави носовой ёпмать! Подбей кормовой нах!

Наш «Х» идёт в мёртвой тишине, как «Летучий Голландец», на палубе никого. В нужный момент, как чёртики из табакерки, появляются два матроса, накидывают концы, судно подтягивается, концы набиваются, закрепляются и матросы исчезают бухать дальше. Судно шлюзуется, и происходит обратный процесс. И всё это без единой команды.

Любой человек не без греха, вот и у нашего Мастера было два заёпа. Первый-то и заёпом не назовёшь — сам бухал и другим не мешал, лишь бы не во вред работе. Второй посерьёзнее — поварихи. Если кто-то, кроме него, отваживался трахнуть повариху, списывался подчистую, независимо от должности и звания.

Первая была Оля. Специализировалась чисто на машинной команде, что и привело к печальным последствиям. Как на грех пришёл к нам работать моторист Коля, только что из армии. И влюбился в неё по уши. Оля + Коля = свежее мясо. И стали они трахаться напропалую, не зная заморочек кэпа. Третий мех, Колин шеф, даже ключи у него от каюты списдил — не помогло, Коля припёр из машины длинную трубу и стал подпирать дверь. Дальше начались странности. Машинная команда отпрашивается у деда на берег, тот всем даёт добро, а Колю, потупив глаза, шлёт к Кэпу. Тот его не отпускает, ничем не мотивируя. Пацанчик врубился наконец после нескольких таких отказов, нажрался в лоскуты и с ножом на Кэпа попёр — еле растащили. Ну и писдец, естественно, собирай вещи.

— Я без Оли не поеду никуда, я люблю её, — орёт.

Так и Олю до кучи накуй с борта. Вот такая любовь. Только она его ещё по дороге бросила.

Вторая, Лариса, не давала вообще никому, но готовила до того отвратительно, что мы сами были за то, чтобы списать её к епеням. Прислали Петровну, центнер лет под пятьдесят. Кушали при ней разнообразно и вкусно, но бухала больше всей команды, да ещё чудила при этом — полный улёт. Всё возмущалась, что её трахать никто не хотел. Встанет бухая возле курилки и орёт:

— Нет среди вас мужиков, писдить ща всех буду! Я каратистка нах!

За леер схватится и давай ляжками махать, пока её буфетница в каюту не затащит. Напоследок уснула у старпома в каюте, нассав перед этим на коврик, за что и была списана. Жалко бабулю было. Говорили, ей боцмэн, главный судовой клоун, вдул всё таки разок.

И вот на сцене появилась главная героиня — Танюха. Не сказать, что супер модель, но всё при ней было — молодость, смазливая мордашка, сиськи и жопа — всё в меру, да и готовила изумительно. А глаза… Такие глаза называют плядскими, смотришь в них, и сразу в штанах дымиться начинает. Её хотела вся команда. Хотела, но боялась, потому что заморочки Мастера уже ни для кого секретом не были. Был и у меня заскок — влюбился, стихи ей читал. Раз бухали мадеру у нас в каюте — она, Декс, и я. Мы с Дексом по очереди шлюзоваться бегали и жутко ревновали друг друга в это время, так как друг тоже втрескался по уши. А ночью мы напились с монтёром и заспорили, что я залезу к ней на шконку. И я залез. Одетый. И вырубился. Это меня спасло, скорее всего, от списания с судна, обошлось без последствий. Но когда я увидел, как она выходит ночью из капитанской каюты, вся влюблённость разом испарилась. Да и её понять можно, выбора не было — или подмахивай, или писдуй на берег. Сидим раз толпой в каюте, бухаем, и она с нами.

— Чё ж ты трахаешься наверху, а бухаешь здесь, — спрашивает Декс.

— Здесь я человек, а там просто станок.

А кэп борзел не по-детски, к нему жена с ребёнком приехала покататься, ищет его ночью. «На вахте он», — говорят. Какая накуй вахта у капитана, когда идём на автомате по открытой воде, по Онежскому озеру. Ясное дело, с Танюхой где-нибудь зашхерился. Мы с ними до конца не доработали, настописдело — сколько можно, год отпахали, за исключением пары поездок домой на неделю. Уже в конторе слышали, что сука-радист на него телегу накатал в кадры и за пьянки, и за плядство.

Вот такая она, любовь кораплядская…

Икра

С начала навигации мы двинули на Каспий, и начались денёчки золотые, вернее рублёвые. Деньги никто не считал, уходя на берег в кабак, просто цепляли в горсть из ящика стола. Страна голодала, многие продукты были в дефиците, всё по талонам, по записи. Голодали и мы… Иной раз вообще продуктов не было — только хлеб и осетровая икра.