Хор из одного человека. К 100-летию Энтони Бёрджесса

— Значит, люди предназначены творить зло?

— Как я понимаю. Если они ничего не делают, то зачем они? Если они творят добро, тогда, что ж, это им вознаграждение.

— А как насчет рая и ада?

Лен покачал головой в сомнении.

— Я еще не знаю. Но надеюсь понять, когда выйду на пенсию. Но кажется мне, что невозможно взвешивать, когда одна чаша весов в одном мире, а вторая — в другом. И тут я покидаю компанию Бога. Ну не на самом деле, вот что я хочу сказать, потому что мало про Него знаю, кроме того, как его представляют в церкви или в воскресных школах и в этих фильмах Сесила Б. Милля[74], и прочая дуристика. Нет, людей надо учить, вот как я это вижу, учить и учить, здесь и сейчас. Тогда каждый из нас — немного Бог. Вот что такое Бог, возможно. Просто — все мы.

Конечно, что уж такого необычного в том, чтобы слушать рэкетира, рассуждающего о теологии в грязной китайской столовке на Багис-стрит в Сингапуре? Любимый писатель Лена явил нам чудесный образ, однако извращенный или непонятый образ, который можно увидеть на картонке под пивной кружкой, образ скрытый, словно ребус в календаре с обнаженкой, образ этот мог оказаться липким пятном на пивном бокале, просвечивать красным в раненой бутылке.

Его рассуждения о Боге возбудили во мне алчбу по стране шлюх, по кораблю, который не отчалит до рассвета. Я предложил пойти в одно знакомое мне кабаре и посидеть там с китайскими хозяюшками под приглушенным светом разукрашенных ламп. Покусывая мундштук, я подумал, как несносны китаянки, плоскогрудые и тонкорукие, с кукольными челками и фарфоровыми улыбками, якобы предлагавшими нечто отличное от — от чего? От англичанок? Но я никогда не спал с англичанкой. К тому же англичанка, думал я, должна быть точно такой же, потому что все они одинаковы. И потом я с неприязнью подумал о девушке, с которой я однажды спал, предположительно — судя по ее энкликтикам — отсюда же или северней, которая сказал мне: «Мистер Денхэм, вы кончили слишком быстро-ла. Вы очень тяжелый-ла». К черту женщин.

— Я так не думаю, — сказал Лен. — Может и есть иной мир для мужчин, но не думаю, что он может быть для женщин.

Вздрогнув, я сообразил, что проклял их слишком громко.

— Послушайте, это смешно, но вы, вероятно, помните, как рассказывали, когда мы встретились в Коломбо, — сказал Лен, — рассказывали о том, что случилось с вами в Лондоне. Я много об этом думал, как ни странно, хотя это не мое дело, правда же, но мы выпивали вместе, и это сделало вас моим товарищем, и в любом случае это вопрос справедливости.

— Да? — откликнулся я.

— Вы заплатили аванс, а она просто ушла, через ванную или еще как. Я забыл, как именно это случилось. Кажется, там была спальня с другой стороны. Так вот, правильно ли было хотеть такую женщину и платить ей за это? Это ни то ни се, это не вопрос добра и зла. Этика, — сказал Лен горестно, — возможно тут ни при чем. Это я приберегу для жизни, когда уйду на пенсию. Но то же самое случилось с одним из наших.

— Наших?

— Да, да, — нетерпеливо продолжил Лен. — об этом немного сложно говорить, правда же. Просто поверьте, что это был один из наших, и дело с концом. Итак, он встретил ее на углу Хэмпстед-роуд и Роберт-стрит, или Уильям-роуд, или где-то, впрочем, один Бог знает, почему она там оказалась, хотя возможно Он и не знает, и это тоже запас для жизни на пенсии — и казалось, что она в порядке, только говорила немного хлестко, как он выразился, и они пошли в гостиницу недалеко от Юстонского вокзала. И вот она попросила пять фунтов аванса и ушла в ванную подготовиться, как он подумал, ну почему всякая женщина должна готовиться в ванной или где там, опять же один Бог знает. Ну ладно, он был там, совершенно голый, как он выразился, и ждал, а потом слез с кровати и обнаружил, что ванная заперта. Она сбежала, пять фунтов — тю-тю, и этому из наших это не понравилось. Он потом упоминал о случившемся со смехом, хотя, как вы понимаете, ему было не до смеха. Пять никеров это все-таки пять никеров, как он выразился, на только ему понятном языке, фигурально выражаясь. Я все время думал об этом, не ожидая, что встречу вас снова, и мне казалось, что неправильно, если бы ей это сошло. Может, это была та же самая женщина, что и ваша. Хотя в наши дни вроде бы все ищут халяву, никакого чувства справедливости.

Лен попросил еще воды. Не задумываясь, я сказал:

— За мой счет.

— Хорошо, — согласился Лен, — но только воду, и все. Ну так вот, мы караулили втроем, включая того, кто готов был заплатить пять фунтов напрасно. Мы ждали четыре вечера, напарники предложили сдаться, потому что теряем время, но речь шла о правосудии. Я прибегнул к крепким выражениям, как вы можете догадаться, и они согласились еще на один вечер. Мы действительно продежурили еще вечер и увидели ее где-то вблизи Драммонд-стрит. Я могу даже точно сказать, когда это произошло. За две ночи до того, как я вылетел сюда. Это как раз неделю назад.

— И что вы сделали?

— Что мы сделали? Ну, один из наших сказал, что ему достаточно получить назад свои пять фунтов. Но я сказал, это будет неправильно. Это просто будет отрицанием отрицания. А здесь проблема наказания. Так что мы посадили ее в машину и отвезли в офис.

— Какой офис?

— Это не совсем офис, но мы так его называем. Как-то надо же назвать, ясное дело. Мы добрались туда и рассказали ей, что собираемся сделать. Она заплакала и сказала, что делает то, что делает, из-за своего сожителя. Если бы он с самого начала все сделал правильно, говорит, ничего бы этого не случилось. Мы спросили ее, чем он занимается, она ответила, что он наборщик, но мы ей, конечно же, не поверили. Если бы я до него добрался, то и он бы понес наказание, потому что, я думаю, нет большего преступления, чем жить за счет женщины. Так что я рассказал ей, что мы с ней сделаем, сделаем без какого-либо пристрастия к кому-либо, и что это только вопрос правосудия. Тогда она сменила тон, надо отдать ей должное. Я никогда не слышал подобной брани ни от одной из женщин, и, что еще хуже, брань ее была изысканна. И тогда мы ее наказали.

— Как?

— Вряд ли вам интересно. Ничего серьезного. Я хочу сказать, это было бы неправильно. Долговременные повреждения нужны только для серьезных случаев. И вам не следует задавать этот вопрос, в любом случае, потому что тут дело в правосудии, и все тут, а не как оно было отправлено. Это дело требовало чего-то деликатного и сурового, такого, чтобы на всю жизнь запомнилось, но такого, чтобы зажило до смерти. Достаточно долгое, тем не менее, чтобы держать их подальше от проделок, хоть чуть-чуть. Так что, поскольку, каким-то образом, вы мой товарищ, можно сказать, что мы тоже получили немного личного удовлетворения от совершенного правосудия.

— Да, да, довольно ваших чертовых теорий.

Казалось, Лен был уязвлен.

— И что вы сделали потом? — спросил я. — Куда вы ее дели? Как сильно вы ее избили? Вы, самодовольный подсвинок, — сказал я, — возомнивший себя Богом.

— Нет необходимости выражаться таким образом, — ответил Лен с достоинством, но вспыхнув угрожающе, как улица за окном. — Вам бы надо сдерживать эмоции в случае подобных вещей. И вы сказали «довольно теорий». Но только теория что-нибудь да значит.

— Я думаю, что знаю эту женщину, — сказал я. — Совершенно уверен, что знаю.

— Я бы удивился, если бы не знали, — заметил Лен. — Это могла быть та самая женщина, которая сыграла с вами ту шутку. И если правда хотите знать, добавил он — мы дали ей бренди, и один из наших посадил ее в машину и довез почти по адресу, который она указала. Где-то недалеко от Баронс-Корт или Эрлс-Корт. Я забыл, где конкретно. И у нее немного шла кровь изо рта. Пара зубов — такое же наказание, как любое другое. Она плакала всю дорогу домой, сказал один из наших.

— А как, — спросил я, Денхэм, пухлый бизнесмен среднего возраста, ставший опасным, — вы отнесетесь к тому, что вам самому выбьют пару зубов?

Лен удивленно покачал головой.

— Не понимаю, почему вы хотите это сделать, — сказал он. — Я ведь не сделал ничего плохого. Я просто восстановил равновесие, и все тут. А если вы выбьете мне зубы, то я должен буду что-то подобное сделать с вами. А потом — вы, и так будет продолжаться долго. Но я не позволю. И вам надо бы поучиться правосудию. Насколько я понимаю вы все еще приятель мне. И неправильно говорить со мной в таком тоне, как вы сейчас, вот. Так что давайте просто все забудем, я думаю, это будет лучше всего. Мне все равно пора уходить, но не подумайте, что я ухожу, потому что вы меня гоните. То, что вы сказали, это не слова товарища, но я пожму вам руку, чтобы показать, что не держу на вас зла.

— Идите, уже идите, — сказал я. — Убирайтесь. С глаз моих долой.

— Не следовало вам этого говорить, — сказал Лен. — Я подожду пару минут только для того, чтобы показать вам, что не подчиняюсь приказам.

Он выждал пару минут, в глазах его горел огонь правосудия, а я просто сидел там, отвечая таким же огненным взглядом. Потом он кивнул, встал, заплатил у кассы, постоял минуту в дверях, за которыми шумела жаркая Багис-стрит. Теперь он был похож на того, кто у Эль Греко размахивал хлыстом, а не на того с корзиной на голове, кого карал этот хлыст. Очевидно, думал я, что корзина пуста, вес просто не ощущался. Потом Лен, этот бич заблудшего человечества, еще раз кивнул и ушел. И больше я его никогда не видел.

Глава 14

«Такое впечатление, что эта нежестокая история о жестокости потрясла Англию, заставив ее умолкнуть, и так она и молчит до сих пор», — думал я. По прибытии в Гонконг я не получил никаких вестей ни от мистера Раджа, ни от отца, ничего не пришло и в Иокогаму. Между Китаем и Японией я написал короткое послание Уинтерботтому, где спрашивал, все ли у него в порядке. Лондон — большой город, где, возможно, есть еще изысканно матерящиеся проститутки, живущие с наборщиками, только начавшими дело. Я забыл адрес Уинтерботтома, так что вложил запечатанный конверт с этим кратким вопросом в письмо, адресованное мистеру Раджу, прося его наклеить марку и отправить, и тоже вкратце поинтересовался у него состоянием дел.

Когда я сошел в Иокогаме, Япония встретила меня безоблачной и холодной погодой, воздух был студен и резок, однако сулил скорое цветение вишни. Я проехал двадцать одну милю поездом, и на великолепном Токийском вокзале меня встретил Арчи Шелли, предоставивший мне автомобиль с шофером и удалившийся восвояси — у него была еще куча деловых обедов до ухода в отпуск. У фирмы имелся свой офис и выставочный зал в Маруноути, но мой дом находился в Дененчофу — деревянный дом на сваях, бумага и стекло, окруженный прелестными карликовыми сосенками и мостиками. Меня поприветствовали две служанки: «Ёку ирассяимасита, кангэй», — и Митико-сан, которая служанкой не была. Подобно своей тезке, впоследствии ставшей императрицей, она была девушка из народа, получившая образование в школе при миссии, игравшая в теннис и умело носившая западную одежду. Насколько далеки были наши отношения от того, что мистер Радж называл любовью, я не знаю — она была тем, что мне было нужно, вот и все, что я могу сказать. Ее уже нет, и я не хочу проявлять сентиментальность, я все еще встречаю таких, как она, в Ёсиваре, к северу от Асакусы, и в других местах — нежные, покладистые женщины, будто принадлежащие совершенно иной расе, чем мужчины, женщины, избаловавшие мужчин, спасая их от докучливых имоген и элис. Но эта история не касается моей личной жизни. Могу сказать одно: целуя Митико, я вдруг заметил с ужасом, что очертание ее щеки не похоже на очертание щеки моей сестры Берил — все больше и больше этот унылый среднеанглийский город с пригородами грозил погубить весь мир.

Мы пообедали вечером в «Ханабаше», рано вернулись домой и рано легли. На следующий день снова началась приятная рутина моей общественной жизни: офис в Маруноути с моими мелкими сошками, весьма деятельными; встречи с друзьями по бизнесу; ощущение пульса чистого современного города рядом со мной; потом путь домой — к деревянному домишке с раздвижными бумажными стенами, снятая обувь, чтобы не осквернить этот изысканно чистый пол, холодное японское пиво, спокойная беседа и ласки Митико. Но скоро Англия снова взревела посредством авиапочты. Сначала пришло письмо от Уинтерботтома:

…С Имогеной случилось ужасное. Она пришла домой вся в крови, избитая какими-то людьми, и плакала безостановочно. Она не сделала ничего плохого, поверьте, — она подцепила их или они ее, вернее, — это ведь они хотели совершить непристойность, и мы оба считаем, что справедливо было присвоить их деньги. Такие вещи случаются вопреки нашим ожиданиям. Она легла в постель и плакала, и плакала, и не хотела вставать и есть несколько дней. Я был в смятении, как вы можете догадаться, и вся эта история, думаю, в конце концов пробудила во мне жалость. Как вы знаете, тут случилась забастовка газетчиков, так что мне пришло в голову слушать новости по Би-би-си и печатать что-то вроде газеты на одной странице. То же самое люди слышат по радио, но, кажется, они больше верят напечатанному на бумаге. Но я понял некоторые новости неверно, не успев застенографировать, и напечатал, что скоро начнется война, и этому поверили. Я роздал листки по окрестным пабам и магазинам для продажи, и теперь я лучше известен.

Но она ушла. Имогена вернулась к отцу. И вот я один в Лондоне, а причиной тому, почему я здесь, с самого начала был побег с Имогеной. Так что оставаться мне нет никаких резонов, если не считать, что я только начинаю, и она оставила мне деньги. Вдобавок Элис пишет мне и просит вернуться к ней, но как я могу? Фирма не возьмет меня назад. Меня, сбежавшего вот так, а без рекомендаций мне не светит там никакая другая работа.

Так что я остаюсь. Я все еще не получил свое зимнее пальто, но весна вроде наступит в этом году раньше, в последние дни потеплело, что необычно для этого времени года. Я надеюсь, что у вас в Японии все в порядке. Я скучаю по Имогене, оставшись один, и все еще ее люблю, хотя она ушла от меня. Но она, правда, ужасно выглядела без четырех зубов, бедняжка, она прикрывалась шарфом, когда уезжала к отцу.

Я закончил читать письмо, написанное кошмарным почерком, изобретенным Уинтерботтомом, словно некто безграмотный, высунув язык, царапал бумагу, глядя в прописи. Вероятно, Уинтерботтом хотел показать, что, даже если он пишет ручкой, он все равно остается печатником. Потом я взглянул на деловой Маруноути, на нежный снег лепестков падающих с неба, выкованного из нежного металла. Все эти уинтерботтомовские дела казались комическим кукольным театром, бесконечно далеким от стука печатных машинок с иероглифами за соседней дверью и от настоящей Митико, женщины из плоти и крови, ждущей меня дома. А потом, открыв другое письмо, я услышал голос мистера Раджа, заполнивший весь мой кабинет, и понял: что бы о нем ни говорили, мистер Радж — реальный человек. Он послал не тощее авиаписьмо на голубом бланке, но толстенный конверт с маркой в полкроны на нем, и с обильной начинкой, как в его карри:

Дорогой мистер Денхэм!

Да, все еще дорогой мистер Денхэм, несмотря на Вашу неординарную лень, которую невозможно победить дорогостоящими телеграммами. Я не ослушался Вашего повеления и переслал письмо тому джентльмену, которому оно предназначалось. Реклама с его адресом все еще покоится в огромной куче писем. Копуляция, предложенная Вами, пока еще мной не достигнута, но я очень надеюсь, что она отложена ненадолго, ибо леди которую я уже имею смелость называть попросту Элис, уже выказывает небольшие признаки любви ко мне и даже пригласила меня и Вашего отца, который по-прежнему все так же добр, на чаепитие в ее доме. В ответ я предложил Вашему отцу пригласить ее отведать настоящего карри, обильнее и усладительнее всех, что я готовил досель, и он полагает, что это замечательное предложение.

Так что это предложение будет осуществлено, возможно, в ближайшее воскресенье. Благодаря тому, что я живу у Вашего отца, люди принимают меня более доброжелательно, чем раньше, и всего два вечера тому я сидел с Вашим отцом в «Гадком селезне», как теперь я смею его называть, вместе с его друзьями, с которыми я уже играл в гольф, и они обсуждали иностранцев, обзывая их «черными выродками» в моем присутствии, хотя сам я не сильно черный, и даже интересовались моим мнением относительно черных иностранцев. Когда я пью с Элис в «Гадком селезне» (перо мое почти краснеет чернилами, когда я пишу это имя столь откровенно), уже никто не смеет сказать «Глядите, вон там черный с белой женщиной». Они уже считают все это само собой разумеющимся, мистер Денхэм. И я Вам крайне благодарен за это. В конце концов, Вы человек, побывавший во многих странах как очевидец, теперь в далекой Японии, и как же у Вас идут дела, мистер Денхэм? Вы — тот человек, который с уважением и по-братски относится к другому человеку, даже если цвет его кожи отличен от Вашего.

И вот наша дружба позволяет мне признаться, что я солгал Вам однажды, хотя и во благо. Вы помните, что не так давно, хотя, кажется, что прошли века, мистер Денхэм, мы впервые встретились в Коломбо. Я тогда сказал Вам, что подумал о Вас, как о мистере Денхэме, моем давнем учителе в Тринкомали. Так вот, в Тринкомали никогда не было такого человека! Нет, моего учителя, американца, звали мистер Сасскинд. Я воспользовался простым приемом безобидной лжи, чтобы познакомиться с Вами, особенно когда узнал из письма, Вам адресованного, что Вы живете в Англии, а я туда собираюсь. Я действительно увидел Вас и подумал: вот — человек, и воистину настоящий человек, и он может быть мне другом. И эта ложь сработала, мистер Денхэм.

Моя работа продолжается, и в анкете, которую я предлагаю людям, я задаю много важных вопросов — что они думают о расах, и насколько важно наличие рас на земле, и так далее. Некоторые из тех, кого я просил заполнить анкеты, оскорблялись, но я теперь защищен от оскорблений, мистер Денхэм, обычно проводя опросы в спокойных местах, таких, например, как общественные туалеты, где с оскорблениями можно быстро и безболезненно рассчитаться, пусть и проявляя некоторую враждебность.

Недавно я обнаружил, что пистолет, одолженный однажды, тоже может быть полезен, и под незаряженным пистолетом некоторые люди, будучи спрошены в туалетах или в освещенных подворотнях, вынуждены давать честные ответы на мои вопросы. Так что мой научный труд продвигается, и препятствия устраняются наилучшим образом. Погода теперь немного теплее, чем предполагалось, и есть надежда, что весна наступит раньше, не то чтобы, конечно, я уже претерпевал английскую весну, но стихи, читанные мной в Тринкомали, были полны нарциссами, и другими похожими цветами, и резвящимися барашками, которых вряд ли, я думаю, мы увидим на улицах.

И вполне уместно, что я влюблен, мистер Денхэм, ибо весна в Англии, и об этом я тоже читал, это время, когда каждый считает своим долгом влюбиться, так что я исполняю мой долг. Любовь, следовательно, должна идти своим чередом вместе с моими трудами. Ваш отец сказал, что писать он не будет, поскольку ему нечего сказать, помимо того, что он передает вам привет, но он доверяет мне написать это. Уверяю Вас, что если его здоровье когда-либо обнаружит признаки ухудшения, то у меня есть индийские и цейлонские друзья-медики, которые будут более чем счастливы оказать ему помощь, так что беспокоиться Вам не о чем. Кроме того, я пополнил небольшие, честно говоря, запасы бренди в буфете, так что теперь его хватит на все случаи жизни.

Что ж, я заканчиваю просьбой поскорее ответить, и не вкратце, зная, что Вы — мой друг, а я Ваш друг и всегда таковым пребуду. Аминь, как друг Вашего отца, чертовский христианин, мог бы сказать! И который не друг мне более, ибо я ему не нравлюсь, но мне нет до того дела (он не ответил на мою анкету благоразумно), и ноги его в этом доме больше не бывало.

Искреннейше, искреннейше Ваш, мистер Денхэм,

Р. Ф. Радж.

Меня должно было, теперь-то я понимаю, насторожить странное молчание отца. Совсем не похоже на него — не послать хотя бы кратенькую писульку «воскресного папы», пахуче выкашливая себя из старческой затрудненной каллиграфии. Но спустя несколько недель после письма мистера Раджа у меня у самого начались проблемы в Токио, и это не было связано с моей работой. Проблемы касались Митико-сан.

Клянусь богом, я не держу зла ни на Америку, ни на американцев. В рассуждении восточного побережья, тринадцати колоний, я думаю, что Америка — прекрасная, смышленая страна, пусть нагловатая, но, как я понимаю, имеющая право на получение полного статуса доминиона. Я хочу сказать, что не принимаю Декларацию независимости. Естественно, я никогда не говорил американцам ничего подобного, но, работая и просто общаясь с этими прекрасными, слишком упитанными людьми, я всегда предполагал, что мы с ними похожи, и обращался с ними соответственно. Когда с Митико-сан случилась беда, я, к сожалению, находился на вершине дипломатического «живи-сам-и-давай-жить-другим» договора о цветном телевидении с американской фирмой. Но в Токио существует что-то вроде маленькой Америки под названием Вашингтон-Хайтс, где живут семьи двух с лишним тысяч служащих американских ВВС, и район этот, цитируя «Тайм», «пользуется дурной славой». Люди, жившие там, да и поныне живущие, — тоже прекрасные, слишком упитанные, привлекательные по большей части, но чересчур кичащиеся своей привлекательностью. Они уже были и до полковника Джонстона, совершенно безответственные, с провоцирующими ягодицами, принуждающие тебя застонать и сжать кулаки — этот вечный джинный перегар, эти вечно заброшенные дети. Молодежь отвечала на их пренебрежение по большей части эффектно, но не слишком злобно — плохие, плохие мальчишки. Школьники просто переворачивали автобусы, открыто дымили, как печные трубы, плевались персиковыми косточками в прохожих, и только. Однако некоторые из подросших недорослей вообразили себя мужчинами расы творцов не совсем успешной карательной атомной бомбы и изобретали наказания более отрадные. И, к несчастью, Митико-сан подвернулась под руку этим палачам.

Я отправился в Иокогаму на регби, дабы присутствовать на одном из последних матчей сезона, не по своей охоте — просто моя фирма спонсировала кубок, и, поскольку возвращаться в Токио после всех кутежей было уже поздно, я провел ночь в Туннеле (очень чистом, почти стерильном, прямо-таки хирургический зал). Когда я вернулся домой (уже на выходные), то застал Митико в постели — в смятении и слезах. Служанки летали по дому на цыпочках и беспомощно шушукались. Митико в отчаянии почти забыла английский, и мне нескоро удалось выяснить, что с ней случилось. Накануне вечером она безрассудно пошла повидать друзей, прошла куда-то откуда-то в темноте, и на нее напали подростки из Вашингтонских Высот (О, Высота! О, Вашингтон! О, Свобода!), и, насколько я понял, они почти изнасиловали ее. И, как всегда в таких случаях, странным образом это стало началом конца наших отношений, какими бы они ни были. И ни ее, ни моей вины тут не было. Американских подростков, с их непостижимой точки зрения, тоже вряд ли можно было обвинить — шоколадный эль (в огромных кружках) и трубы музыкальных автоматов оглушают и ослепляют мораль. (Онижедети! В чужой стране! Их отцы исполняют долг во имя демократии! — и все такое прочее.) То, что случилось, должно было случиться рано или поздно, и хорошо, что причины оказались внутренними. Это означало, что она меня не хочет, и я не хотел касаться ее, хотя и злился, и сострадал, и жалел ее, и испытывал все остальные подобные чувства. И в поисках тех, у кого я требовал хоть какого-то правосудия, и выпуская пар при встречах с американцами, я потратил слишком много сил, не написал ни одного письма домой, и к тому же не распечатал ни одного письма с английской маркой, если на конверте не было печатного шрифта. И я стал непопулярен в определенных кругах, да и кем была мне Митико с официальной точки зрения? В каком-то смысле мой гневный ропот в поисках справедливости, мое напоенное виски ворчание ни к чему хорошему не привели. И конечно же, однажды я вернулся домой, чтобы, едва разувшись у дверей, почуять неладное — цветной телевизор молчал. Митико исчезла. Я объехал весь район, обшарил весь Токио, постепенно теряя надежду, и вернулся к накрытому в молчании ужину, уже потеряв Митико навсегда. И тут пришла телеграмма.

Вы проявили достаточно терпения к неумелому повествователю, больше, чем этот неумелый повествователь мог бы рассчитывать. Никакого развития сюжета, просто Дж. У. Денхэм в отпуске, едящий, пьющий, непозволительно склонный к осуждению, встречающий многих, особенно мистера Раджа, отмечающий краешком глаза, почти вне пределов слышимости, прелюбодеяния малоинтересных людишек. И вот с помощью божьей, вот вам развитие сюжета — все, что вам было нужно. Телеграмма, конечно, сообщила что отец при смерти. И она пришла не от мистера Раджа, и не была послана моей сестрой из Танбридж-Уэллса. Она пришла от великого потомка великого Шекспира, способного унюхать и жизнь, и смерть, — Теда Ардена. Телеграмма сообщала с удивительной простотой: «Отец отходит. Приезжайте безотложно». Аллитерационно, как видите, поэтично, но, тем не менее, настоятельно.

Телеграфировать Райсу в Лондон? Бессмысленно. Я украдкой взглянул (руки мои подрагивали на гладком столе) на Мисиму, моего помощника. Он был умный, компетентный, лишенный сомнений, с близорукими пытливыми глазами, безотрывно читавшими наидлиннейшие английские слова, когда он студентом возвращался домой на поезде. «Флоксиносинигилипшификация, — мог бы он сказать, — не что иное, как антиотделенчество». Можно ли ему доверять? Ему можно доверять. Но законы фирмы высились, что твои вбитые в голову чертовы заповеди с Красного моря — «Не возымей в наместниках фирмы никого, кроме европейца, ни на день». Я обратился к Мисиме:

— Мне надо вернуться в Англию, немедленно. Купите мне билет на самолет, на вечер, если есть, но уж точно на утро.

— Беда, сэр?

— Мой отец умирает.

— О, я понимаю. — Он как-то рассказывал, хотя я и не поверил, что его отец умер вместе с матерью и тремя тетками в Нагасаки. — Сию минуту, сэр, будет сделано.

— Вы будете замещать меня в мое отсутствие.

— О, я понимаю.

— Самое большее — неделю.

— О, я понимаю.

Он вернулся после телефонного разговора, как будто за сигаретами сбегал, обычных авиарейсов не было, ни «БОАК», ни «КВАНТАС», ни «КЛМ», ни…

— Да, да, да. А что есть?

Он назвал новую скандинавскую компанию, где были места в первом классе. Это годится.

— Tack, — сказал я в смятении.

Глава 15

В тот же вечер перед отлетом я телеграфировал Теду Ардену: «Прилетаю Лондон 18.00 воскресенье. Изменениях сообщите». Я знал, что он достаточно сметлив, чтобы догадаться, как оставить мне весточку в лондонском аэропорту. Я взял с собой стопку невскрытых личных писем из Англии, собираясь прочесть их в самолете. Все они, как я теперь видел, были от мистера Раджа. Проворный, прыткий, расторопный Мисима с учтивым поклоном принял от меня связку ключей, не выказав, впрочем, ни малейших признаков довольства.

Меня ждал прекрасный новенький DC-8[75], стюардессы на его борту были слишком белокурые, рослые и нордические, чтобы быть настоящими. Я удивился, оказавшись в почти пустом салоне первого класса.

— Почему? — осведомился я у богини по имени мисс Бьёрнсен.

— В Сингапуре, — сказала она, светясь от радости, — узнаете. Огромный сюрприз.

До Сингапура было девять часов лету. Я упивался вином и объедался громадными порциями, ощущая себя викингом, оглашающим икотой гулкие своды. Морепродукты в рассоле из морской рапы драли глотку, и я жаждал еще вина, удивляясь своему могучему аппетиту в то самое время, когда мой бедный отец при смерти. Но он, конечно же, пребывал в ином мире, и у меня не все дома, пока я не вернусь домой, не почую дух Англии, пока не пощупаю ее и не удостоверюсь, что она, хотя бы на какое-то время, действительно существует. Я рассеянно пробежал по диагонали письма от мистера Раджа. Он сообщал, что отец мой в добром здравии, но мне не следует волноваться и в том случае, если он заболеет; мистер Радж робко поцеловал Элис Уинтерботтом у ее дверей, и не был ею отвергнут; весна успешно продвигается вместе с его диссертацией, а также анализом ответов в анкетах. Проспав от самого Гонконга, я пробудился от щелчков ремней безопасности, и белокурая улыбчивая Фрейя или Фригг[76] склонилась ко мне, чтобы сообщить, что мы приземлились в Сингапуре — час на заправку самолета, и мы тоже сможем подзаправиться легкими закусками. И тут нагрянул «огромный сюрприз», обещанный мисс Бьёрнсен. В аэропорту теснились охапки орхидей и игрушечных мишек, мельтешили вспышки побитых шашелем китайских фотографов, улыбки снующих туда-сюда тошностворно красивых мужчин, а в центре внимания — лицо и тело, которое я видел раз или два на киноэкране — волосы цвета кукурузного сиропа, всклокоченные за немалые деньги, ни пятнышка помады на губах, бог знает сколько раз целованных публично, искусно выставленный напоказ высокий бюст и отсутствие чулок.

— Как ее имя? — спросил я у пожилой дамы, своей попутчицы.

— Вы хотите сказать, что не знаете, кто это?

— Нет, вовсе нет, — стушевался я, видя, как ее губы каменеют от моей бесцеремонности. — Простите, на меня так много навалилось.

— Это Моник Гюго.

— О, француженка.

— Да, француженка.

И, словно желая доказать сингапурским зевакам, что Франция — именно такая, как им всегда рассказывали, мадемуазель Гюго упала в объятия патлатого юнца и смачно поцеловала его жадно раскрытый рот. Вспышки замигали, словно крошечные оргазмы, кто-то в толпе зааплодировал, пробки от шампанского взвились под потолок.

— Она здесь снимается в фильме, — сообщила моя осведомительница. — Вернее, здесь идут натурные съемки. А заканчивать его будут в Лондоне. Она играет роль французской шпионки, работающей на американцев в Японии.

— Почему?

— Откуда я знаю, — раздражено ответила дама. — Так пишут в газетах.

Мадемуазель Гюго тем временем липко расцеловалась с другими мужчинами, вспышки засверкали еще яростнее, а потом отчетливый китайский голос «громкоуговорил» нас всех проследовать на посадку в самолет.

Нежась в лучах славы мадемуазель Гюго, прошествовали мы в самолет сквозь цветы, огни и поцелуи, пространство раскочегарилось, как печь, улыбки и улыбки, похожие на меренги. Улыбчивые скандинавские богини у трапа, приветствуя улыбками мадемуазель Гюго и ее галдяще-красивый антураж, внезапно как будто съежились, передав всю свою божественность этой вульгарной кокеточке без помады на губах.

Салон первого класса превратился в будуар, нежный, благоуханный, однако пронизанный стальными взглядами администраторов, говоривших на повелительном американском английском, извлекших из плоских кейсов на молнии пачки машинописных листов и готовых, пока их звезда почивает, нежа мягкую ладонь в мозолистых от гитарных струн пальцах длинноволосого юноши (я видел, как он положил гитару в багажный отсек), начать плодотворное совещание. Похоже, мое присутствие их возмущало. Сидящий рядом обратился ко мне:

— Я вас попрошу пересесть вперед, нам нужно кое-что обсудить, если вы не возражаете.

— Возражаю. Я заплатил за это место.

— Да ладно вам, надо быть отзывчивым. У нас много работы. — И, Бог свидетель, он попытался вытащить меня из кресла!

— Не прикасайтесь ко мне, здесь вам не Вашингтон-Хайтс!

— Что вы, что вы, никто к вам не прикасается, о’кей, не хотите — не надо.

Так что я остался на своем месте, посреди мрачного фотогеничного анклава в его священной епархии. Потом у меня сложилось впечатление, что меня обдуманно травят. Гитарист достал гитару, долго и шумно настраивал ее, а потом запел французскую песню, которая, наверное, при всей ее банальной слащавости, в другое время мне бы даже понравилась этакой галльской протяжностью:

Tu es mon Violon D’Ingres[77].

Читателей, заинтересованных в личной жизни больших звезд может заинтересовать свидетельство, что мадемуазель Гюго похрапывает во сне, тайком ковыряет в носу, почесывает голову. В Бангкоке состоялась шумная встреча, хотя уже наступила полночь, и потом на долгом участке пути до Индии мадемуазель Гюго сыграла Селену для моего рассерженного Эндимиона. Она села рядом со мной, держа пальчик во рту — ни дать ни взять милое невинное дитя.

— Прривет.

— И вам привет.

— Далеко летите?

— В Лондон.

— О. Я тоже.

— Лондон будет счастлив.

— Comment?[78]

— Да бросьте, — сказал я. — Вы достаточно хорошо знаете английский. Оставьте этот наивный девичник для ваших почитателей.

— Comment?

Администратор, который в перерывах между беготней по салону, сидел рядом со мной, возвратился из туалета, благоухая лосьоном после бритья.

— Держись подальше от него, милочка, — сказал он. — Он кусается.

— А вы бы не кусались, если бы вашу девушку изнасиловали американские подростки и вы только что получили телеграмму, в которой сказано, что ваш отец при смерти?