Последнее дело Трента

— Что вы! — растерянно ответил Копплс. — Объяните мне, ради бога, какой это я алхимией занимался?

— Сейчас увидите. — Трент щеточкой смахнул с сосуда порошок. — Смотрите! Вы не нашли в этой стекляшке ничего примечательного. А теперь? Смотрите!

— Невероятно! — изумился Копплс. — Я вижу отпечатки пальцев, их два…

— Да, — удовлетворенно откликнулся Трент. — Отпечатки большого и указательного пальцев. Указательный вот этот. Человеку ваших познаний едва ли стоит объяснять, что отличительные признаки этого пальца — спиральный завиток с симметрично расположенными дельтами. Отпечаток второго пальца — простая петля с сердцевиной и пятнадцатью окружностями. Я знаю, что их пятнадцать, потому что у меня два одинаковых отпечатка и я их внимательно изучил. Смотрите! — Он поднес негативы к свету. — Видите, они одинаковые! А раздвоение этого хребта? Вот оно и на другом. И маленький шрам у центра тут и там… Любой эксперт поклянется, что отпечатки на этом сосуде и отпечатки, которые я сфотографировал, сделаны одной и той же рукой.

— Где вы их сфотографировали? Что все это значит? — Копплс был потрясен.

— Я обнаружил их на внутренней стороне левой створки окна в спальне миссис Мандерсон. И сфотографировал, ибо не мог же я взять с собой окно… А этот вот сосуд из комнаты Мандерсона, в него он клал на ночь зубные протезы.

— Надеюсь, это не отпечатки пальцев Мабель?

— Конечно, нет, — решительно сказал Трент. — Они вдвое больше любого ее пальца.

— Стало быть, они принадлежат Мандерсону?

— Может быть. А теперь посмотрим, не можем ли мы подобрать этим отпечаткам еще одну пару? — Тихо насвистывая, Трент, необычайно бледный, откупорил пузатую бутылочку с мелким черным порошком. — Это сажа, — пояснил он, взял пинцетом один из листочков, вырезанных из его дневника, посыпал его порошком, через несколько секунд нежно отряхнул и молча протянул Копплсу. На чистом листке появились четкие отпечатки, в точности повторяющие те, что были на сосуде и на фотографической пластинке.

— Видите, тот же человек, — сказал Трент. — Я чувствовал, что приду к этому открытию, а теперь оно состоялось. — Голос его звучал жестко. Он подошел к окну. Копплс, ничего не понимая, смотрел на его неподвижную спину. — Не переживайте, Копплс. Я все вам расскажу в свое время. А сейчас я еще на полпути к истине со всеми своими бутылочками и порошками.

Глава 10

МИССИС МАНДЕРСОН

Миссис Мандерсон стояла у окна гостиной, смотрела на туман и моросящий дождь. С моря тянуло редкой для июня сыростью. Белая пелена висела над полями и где-то незримо сливалась с низким серым небом без единого просвета.

В дверь постучали. Она сказала «войдите» и вся подобралась, как это бывает, когда отвращение к миру настолько велико, что любое общение в тягость. Вошла горничная и сообщила о приходе мистера Трента. Он извиняется, добавила горничная, что вынужден беспокоить миссис Мандерсон в такой ранний час, но дело у него важное и срочное.

Миссис Мандерсон глянула в зеркало, покачала головой и велела пригласить мистера Трента. Когда он вошел, она отметила в его лице усталость и настороженность и почувствовала, что разговор будет для нее нелегким.

— Если можно, я сразу приступлю к делу, — сказал Трент, пожав протянутую ему руку. — Я должен успеть к поезду на Бишопсбридж. Поезд отходит в двенадцать часов, и мне надо уладить дела, которые касаются только вас, миссис Мандерсон. Полночи я работал, полночи думал и теперь знаю, что я должен делать.

— У вас усталый вид, — приветливо сказала миссис Мандерсон. — Присядьте, пожалуйста… Спрашивайте меня обо всем, что вас интересует, мистер Трент, и я постараюсь ответить, если смогу. Моего положения это не ухудшит, поверьте…

— Миссис Мандерсон, — помедлив, сказал Трент, — мне бы действительно не хотелось ухудшать вашего положения. Поэтому я обещаю все, что вы сочтете необходимым сохранить в тайне, оставить между нами… Сможете ли вы ответить на мои вопросы, решайте сами. В статьях я использую только то, что вы разрешите мне опубликовать, ни на слово больше. Речь идет о причинах, вызвавших смерть вашего мужа. Похоже, никто другой о них не подозревает и вряд ли заподозрит. То, что я обнаружил, думаю, будет серьезным ударом для вас. Если вы дадите мне понять, что так оно и есть, я готов уничтожить рукопись. — Трент выложил на маленький столик продолговатый конверт. — Здесь, помимо короткой записи личного характера моему редактору, объемистое послание для «Рекорда». Теперь вы можете либо отказаться от разговора со мной, и тогда в силу обязанности перед моими нанимателями я должен передать материалы редактору, чтобы он поступил с ними по своему усмотрению, либо вы — никто другой этого сделать не в силах — подтвердите то, что я открыл. В таком случае я еще сохраню право отнестись к делу как джентльмен и как человек, — он секунду поколебался, — как человек, который желает вам добра. — Он взглянул на ее ничего не выражающее лицо и счел необходимым уточнить:

— Вы внимательно следили за ходом моих мыслей, миссис Мандерсон?

Она была такой же, как на дознании, — руки опущены и сцеплены впереди, плечи прямые. Поза каменного спокойствия.

— Я все поняла, — со вздохом ответила миссис Мандерсон. — Я не знаю, что вы обнаружили, но это хорошо, благородно с вашей стороны, что вы пришли ко мне по этому поводу. Надеюсь, вы расскажете мне все.

— Возможно, я не смогу сделать этого, — сказал Трент. — Тайна, если она не ваша, принадлежит моей газете. Если же я выясню, что при этом будет задето ваше достоинство, я вручу вам свои записи, и вы можете их уничтожить. Поверьте, это трудный час в моей жизни. Не я создавал эту тайну, но я в ответе за нее… Первое, что я попрошу вас сказать мне: на дознании вы показали, что не имеете представления, почему, по каким причинам муж резко изменил свое отношение к вам, стал недоверчив и замкнут. Верно ли это?

У миссис Мандерсон поднялись брови, она покраснела и быстро поднялась со стула. Трент взял со стола конверт, и в неторопливом его жесте было сожаление, что разговор не состоялся. Он встал, однако миссис Мандерсон остановила его порывистым движением руки:

— Иначе говоря, вы спрашиваете меня, мистер Трент, не совершила ли я клятвопреступления?

— Простите, миссис Мандерсон. К сожалению, я пришел к вам не с визитом вежливости. И должен сообщить, я не сторонник истины, что якобы шила в мешке не утаишь… — Он умолк, ожидая, что его прогонят. Но миссис Мандерсон молча отошла к окну, и он смотрел, как напряглись и вдруг опали ее плечи, как она вглядывалась в непогоду за окном, повернувшись к нему спиной, словно была одна ее скорбь, а его, Трента, не существовало вовсе.

— Мистер Трент, — сказала она наконец. — Вы внушаете доверие. Я верю, что у вас есть основания так говорить со мной… Я отвечу на ваш вопрос, отвечу в надежде, что это поможет вам завершить дело по законам справедливости… Мне придется начать издалека, с начала замужества… Думаю, многие могли бы подтвердить, что это был… как бы вам сказать… не самый удачный союз. Мне было только двадцать, когда мы встретились. Не скрою, я восхищалась его мужеством, уверенностью в себе, он был единственным сильным человеком, которого я тогда знала. Правда, дела интересовали его значительно больше, чем я, и это тоже было следствием его натуры. Кажется, я поняла это сразу, но не решалась разобраться в своих чувствах. И потом — эта власть богатства… Поверьте, совсем не просто уберечь себя от тщеславия, трудное это искушение знать, что ты обладаешь всем, о чем только в редких снах может грезить английская девушка;.. Пять лет презрения к себе… они, видимо, искупают мое тщеславие… Что же касается чувств мужа ко мне, тут все сложно. Он, видимо, считал, что я из тех женщин, которым необходимо видное место в обществе, что я займу это место с радостью и стану красивым его посохом в салонах. Мысль его явно была устремлена к этому. Я была частью его самолюбия. И когда вдруг выяснилось, что к такой роли я не готова, он с трудом скрыл разочарование. Он был проницательным человеком, мистер Трент. Двадцать лет разницы в возрасте, огромная деловая ответственность — все это в конечном счете не могло не привести к выводу, что он излишне рискнул, женившись на мне, выросшей в абстрактном мире музыки и избранных книг… Да, он действительно рассчитывал на меня, а я не смогла помочь ему.

Голос ее звенел с той освобожденной силой, какая в критических ситуациях присуща лишь натурам сильным, и он понял, что значила для нее сдержанность в течение последних двух дней. Миссис Мандерсон резко обратила к Тренту гневное вспыхнувшее лицо.

— Люди! — сказала она. — О, эти люди! Можете ли вы вообразить людей, всегда живущих в мире, в созидательной работе, людей с достоинством, увлеченных ремеслом или искусством, с идеалами, когда можно во что-то верить и о чем-то спорить?.. Можете ли вы представить, что значит бросить все это и войти в другой мир, где важно быть просто богатым, где деньги единственное, что принимается во внимание, где мужчины, делающие миллионы, настолько изнурены, что основным их утешением остается спорт или видимость спорта… Спорт даже в отношениях с женщиной… Знаете ли вы, как ужасна эта жизнь? Конечно, есть в этой среде умные люди, люди с хорошим вкусом и добрыми душевными задатками, но и они кончают тем же, что и все прочие, — пустота, пустота! О, может быть, я преувеличиваю, у меня были друзья и были счастливые времена, но вот эти летние сезоны в Нью-Йорке и Лондоне… Боже, как я их ненавидела! А наши домашние вечера, прогулки на яхте — те же люди, та же пустота… Но, видите ли, мой муж понятия не имел обо всем этом. Его жизнь никогда не была пустой. Он не жил в обществе, у него всегда были свои дела и трудности, которые целиком занимали его мысли. Он и не подозревал о моих чувствах, просто полагал, что я достойно представляю его в обществе… Я пыталась… Я делала все, что могла… И с каждым годом мне все трудней это удавалось… Светской дамы, наделенной полномочиями дельца, из меня не получилось. Я считала себя неудачницей и страдала от этого… Мне потребовались вдруг свои маленькие праздники. С чувством большой вины перед мужем я однажды разыскала свою школьную подругу и предложила ей поехать со мной на пару месяцев в Италию. Я знала, что у нее нет никаких средств на это путешествие… Мы жили очень скромно, все делали сами и вполне были счастливы… Затем была еще поездка в Лондон, в родные мои места, где все знали меня с детства, и я невольно вела себя, как в былые времена, когда приходилось задумываться, по карману ли нам билет в театр и где найти дешевую портниху. Вот эти поездки и были единственными моими праздниками, хотя я и чувствовала, что мужу не доставило бы удовольствия знать, как я радовалась каждому часу, который возвращал меня в прошлую жизнь… Он, конечно, все понимал. Природа наделила его поразительной проницательностью. Понимал и мое притворство, и то, что это скорее беда моя, чем вина, что я не создана для избыточной роскоши, для этого подавляющего воображение богатства, которым он владел, что мне противны люди, отдающие жизнь накоплению, и вся эта среда с ее золотой лихорадкой не вызывает во мне ничего, кроме отвращения… Правда, он ничего не говорил мне. И я видела, чувствовала его стремление сохранить наши отношения. Он замкнулся, и эта обоюдная наша боязнь объясниться была хуже всего… Подчеркнутая вежливость, холодная внимательность друг к другу… До того, как он понял меня, мы были — ну, как бы вам сказать… на положении разумного супружества, что ли. Мы без натяжки говорили о многих вещах, терпимо относились к разногласиям… А потом и этому пришел конец. У нас не стало общей опоры под ногами, уходило взаимопонимание, ушло окончательно за несколько месяцев до его смерти.

Миссис Мандерсон опустилась на диван, опустошенная и измученная откровенностью, на которую ее вынудил Трент. Наступило затяжное молчание. Трент, пораженный ее незащищенностью, горькой выразительностью ее рассказа, пытался совместить свои ощущения с теми, утренними, когда увидел ее мечтательной и раскрепощенной. Он был в смятении. Впечатление от ее мрачной красоты было подобно страху. Она казалась ему неземной — так величественно выглядела она в красоте и горе. Трент с трудом заставил себя вернуться к делу.

— Я чувствую, что вынудил вас сказать больше, чем вы хотели, или больше, чем мне хотелось бы знать, — сказал он. — И все-таки есть у меня еще один вопрос, я готовлюсь к нему, как к прыжку в холодную воду… Миссис Мандерсон, можете ли вы сказать мне, что на ваши изменившиеся отношения с мужем не повлиял Джон Марлоу?

И то, чего он опасался, наступило.

— О! — воскликнула миссис Мандерсон, вскинув голову и выбросив к нему руки, как бы прося пощады, и тут же опустила лицо в подушки, и он не видел ничего, кроме черного пучка ее вздрагивающих волос.

Трент встал. Лицо его было бледно и спокойно. Он положил конверт на середину маленького полированного стола и пошел к двери, бесшумно закрыл ее; улица встретила его дождем. Он шел все равно куда, ничего не видя перед собой, борясь с искушением вернуться, обвинять, просить прощения, просто припасть к ногам женщины, чей муж еще не похоронен, к ногам женщины, которая любила другого человека.

Глава 11

ПЯТЬ ПУНКТОВ В ДЕЛЕ

«Дорогой Моллой! Пишу на тот случай, если не застану тебя в конторе. Я выяснил, кто убил Мандерсона. Это было моей задачей; ваше дело — как использовать то, что мной написано. Я обвиняю в убийстве человека, который не входил в число подозреваемых, поэтому и не думаю, что вы опубликуете мои выводы до его ареста. Материал в вашем распоряжении. Не возражаю, если вы покажете его Скотланд-ярду. С тайной Мандерсона я покончил и сожалею, что прикоснулся к ней. Далее следует мое послание.

Марлстон, 16 июня».

«Я начинаю третье и, вероятно, последнее донесение „Рекорду“ по делу об убийстве Мандерсона с противоречивыми чувствами. Утешение одно: в двух предыдущих очерках я не назвал имени человека, который мог это совершить…

Вы, вероятно, помните по моим описаниям ситуацию, в которой я оказался во вторник утром. Я сообщал, как было обнаружено тело и в каком положении, подробно излагал предварительные версии на основе того, что узнал о среде, окружающей Мандерсона, об обстановке в его семье, о последних часах его жизни. Отмечал также незначительный факт, который, казалось, мало относился к делу. Я имею в виду опустевший графин Мандерсона.

Сейчас, когда я пишу эти строки, все встало на свой места. Я в конце пути, приведшем меня к человеку, который должен отчитаться за смерть Мандерсона… Однако по порядку.

В ходе расследования рядом с основной тайной, заключавшейся в том, что Мандерсон встал необычно рано, чтобы выйти в сад и встретить свою смерть, возникли еще два странных обстоятельства. Первое: тело обнаружено в пределах тридцати ярдов от дома, но никто в доме не слышал ни крика, никакого другого шума, хотя следы на запястьях свидетельствуют о борьбе и был произведен как минимум один выстрел. (Я говорю — как минимум, потому что, как правило, при убийстве, которому предшествует борьба, стреляющий делает промах). Все это показалось мне еще более загадочным, когда выяснилось, что слуга Мартин страдает бессонницей и к тому же наделен чутким слухом, а его открытое окно как раз выходит на сарай, возле которого было обнаружено тело.

Вторая маленькая странность была очевидна с самого начала и заключалась в том, что Мандерсон, полностью одевшись — вплоть до галстука и часов с цепочкой, ушел, не вспомнив о зубных протезах. Мне стоило немалых трудов убедить себя, что это не было следствием безумной спешки.

Поначалу казалось, что обе эти странности никуда не, ведут и мало что объясняют. Однако за ними стояла некая тайна, которую, я чувствовал, и необходимо было прояснить.

Итак, вслед за этим пространным вступлением я приступаю к сути моего открытия.

Я уже описывал спальню Мандерсона, строгая простота которой так контрастировала с обилием одежды и обуви. На верхней из двух длинных полок, на которых была выстроена обувь, я обнаружил пару открытых кожаных туфель, которые, как мне сказали, Мандерсон надевал вечером накануне смерти. Я увлекся мандерсоновской коллекцией не потому, что ждал какой-либо разгадки. Просто добротная обувь — моя слабость, и я знаю в ней толк… В названной паре мое внимание привлекла одна, казалось бы, незначительная деталь: легкие разрывы в местах соединения „союзки“ с подошвой. Так случается, когда туфли жмут и их натягивают с усилием…

Учитывая щепетильность Мандерсона, его стремление не столько к красоте, сколько к комфорту, а также единичность этого разрыва среди обуви одной колодки, я пришел к выводу, что туфли надевал кто-то иной. Разрывы были свежие.

Обо всем этом еще предстояло думать, однако джин уже был выпущен из бутылки. Мысль моя обретала довольно четкую опору: кому-то необходимо было надевать ботинки Мандерсона; в доме, помимо Мандерсона, всего трое мужчин слуга и двое секретарей; неслыханно, чтобы Мандерсон пил на ночь столько виски; несвойственна ему эта неопрятность в одежде — втянутые в рукава манжеты, неровно зашнурованные туфли, вчерашняя сорочка; не умылся перед выходом из дома; часы не в том кармане, что подбит для них замшевой подкладкой; неожиданная разговорчивость в спальне жены; и, наконец, эти забытые зубы.

Все это роилось в моей голове. Но когда детали совместились вдруг таким образом, что напросилось предположение: „Это не Мандерсон был в доме прошлой ночью“, я не очень уверенно обозвал себя идиотом. Конечно, Мандерсон ужинал дома, а затем уехал с Марлоу. Люди видели его. Но он ли вернулся в десять? Вопрос достаточно нелепый, но я не мог избавиться от него: ведь перечень фактов убеждал меня в том, что я имею дело с поступками, которых не мог совершить Мандерсон.

Мне навязчиво представлялся этот человек, виделись все его преступные заботы: как он втискивается в узкие туфли Мандерсона, как тщательно печатает у окна мандерсоновские следы, как приглядывается к действиям горничной, которая находит туфли на обычном месте у порога спальни, чистит их и устанавливает на полку уже после того, как обнаружено тело убитого. Иначе говоря, все должно было убедить окружающих в том, что ночью Мандерсон был дома. В этой версии находилось свое место и оставленным зубным протезам, неотделимым от владельца. Если моя догадка верна, получалось так, что таинственному человеку в ботинках Мандерсона пришла в голову разумная мысль вернуть протезы в спальню и устранить тем самым все возможные сомнения, ночевал ли Мандерсон в своей постели… Все это привело меня к выводу, что Мандерсон был уже мертв, когда его двойник вернулся в дом.

Вещи умеют говорить. Надев ботинки Мандерсона, неизвестный, конечно, воспользовался его брюками, жилеткой и курткой. Мартин подтверждает, что „Мандерсон“, сидевший у телефона в библиотеке, был именно в этой куртке.

Порой мои предположения казались мне абсурдными. Что же помогало выстроить версию, которую не пришлось отбрасывать? Психологический эффект: кто же мог предположить, что в библиотеке Мандерсона сидит не Мандерсон. Ни миссис Мандерсон, ни Мартин не утверждают, что видели его лицо. Да, миссис Мандерсон говорила с ним, но в полусне. Мартин видел в сумраке только его спину, правда, в позе, характерной для Мандерсона, и тут же широкополая шляпа Мандерсона. А теперь предположим, что неизвестный был того же сложения, что Мандерсон, и обладал достаточным искусством мимикрии…

Теперь о виски, опять же в русле моей версии. Виски исчезает при очень странных обстоятельствах, особенно в доме, где восемь-десять душ. Однако почему именно в этот вечер? Удивление Мартина говорило о многом. Представьте себе ситуацию: неизвестный занят непривычно тяжким делом — убийство, переодевание трупа… Без сомнения, он мог обратиться к графину как к другу и в начале замысла, когда еще нужно было поговорить с Мартином, и после того, когда все удалось… Но он знал, когда остановиться. Самое сложное было еще впереди: ему предстояло занять комнату Мандерсона, а тут риск немалый — рядом, через раскрытую дверь, женщина, которая может обнаружить присутствие мужа по сотне привычных признаков… Он, этот неизвестный, конечно, хорошо знал распорядок дня в доме, и у него были все основания считать, что миссис Мандерсон спит. Он учитывал и отчуждение, наступившее в отношениях супругов. Во всяком случае, он знал, что Мандерсон, вернувшись домой, может провести ночь в одиночестве.

Так, наращивая свою гипотезу, я проследил путь неизвестного до спальни, увидел, как он приступает к перевоплощению, и меня брала оторопь, когда я представлял, как он разговаривает с полусонной миссис Мандерсон.

На дознании она не могла четко вспомнить, о чем говорила с ним. Вроде бы спросила, хорошо ли он прокатился… Теперь, мне кажется, мы подходим к чрезвычайно важному моменту. Двойник Мандерсона не только стоял у туалетного столика, прислушиваясь к грому своего сердца, не только говорил под Мандерсона, но еще впал в непривычную для Мандерсона последних месяцев разговорчивость: объяснил, что отправил Марлоу в Саутгемптон, что некое расстояние шел домой пешком…

Напрашиваются следующие выводы: Мандерсон был убит между десятью и одиннадцатью часами вечера, по всей вероятности, довольно далеко от дома, так как выстрела слышно не было. Далее: кто-то доставил тело Мандерсона в сад; кто-то, надев туфли Мандерсона, его шляпу, куртку, брюки, жилетку, проник в библиотеку через окно, прихватив с собой зубные протезы и оружие, которым Мандерсон был убит… Все это грустные доводы, но дело выглядело именно так.

Кто же был мнимым Мандерсоном? Я могу привести следующие заключения:

1. Он был тесно связан с покойным. Его действия, поступки в присутствии Мартина и миссис Мандерсон были безупречно выверены.

2. По сложению он не должен сильно отличаться от Мандерсона, во всяком случае, в росте и ширине плеч; однако размер ноги у него — больше.

3. Это человек с явными актерскими задатками.

4. Он хорошо знаком с распорядком жизни в доме Мандерсона.

5. У него была необходимость представить дело так, будто Мандерсон находился дома в ночь с субботы на воскресенье.

Вот такой нехитрый трафарет пришлось мне набросить на приближенных Мандерсона, и первым среди них оказался Джон Марлоу. По пунктам, в соответствии с нумерацией:

1. Около четырех лет — личный секретарь Мандерсона, отношения довольно близкие.

2. Оба примерно одного роста — около пяти футов и одиннадцати дюймов, крепкого телосложения, широки в плечах. Марлоу лет на двадцать младше, стройнее, но его туфли, несколько пар которых я исследовал, на размер больше туфель Мандерсона.

3. В конце первого дня расследования, познакомившись с Марлоу, я послал телеграмму своему оксфордскому приятелю, известному меломану. Я просил его сообщить, не известен ли на актерском поприще в Оксфорде Джон Марлоу. Ответ превзошел мои ожидания: „Марлоу, — сообщал приятель, — был членом оксфордской объединенной драматической секции в течение трех лет, сыграл 19 ролей, преуспевал в пародиях и подражаниях, исторических мистификациях“.

Мысль об этом запросе возникла, когда я увидел в комнате Марлоу фотографию, на которой он в гриме и актерских лохмотьях.

4. Марлоу жил в доме на положении члена семьи. Никто другой не имел таких возможностей знать быт Мандерсонов.

5. Я удостоверился, что Марлоу, вне всякого сомнения, прибыл в отель Саутгемптона в понедельник в 6.30 утра, выполняя поручение Мандерсона.

Вот данные, касающиеся Марлоу. Теперь присмотримся повнимательней к факту № 5. Единственным человеком, который открыто признался, что слышал, как Мандерсон упоминал Саутгемптон до отъезда в машине, был Марлоу. Его рассказ, в какой-то степени подтвержденный тем, что подслушал слуга, заключался в том, что все путешествие было организовано в частной беседе. Когда я спросил его, почему Мандерсон скрывал свои намерения, почему вся эта операция называлась автопрогулкой под луной, он не смог мне ничего ответить. У Марлоу было абсолютно неуязвимое алиби (6 час. 30 мин., отель в Саутгемптоне). Поэтому никому не приходило в голову поставить его имя в связь с убийством, которое, предполагалось, совершено после 12.30, т. е. после того, когда слуга Мартин пошел спать. Однако с автомобильной прогулки вернулся не Мандерсон, вернулся тот, кому потребовалось дважды и двум лицам сообщить о поездке Марлоу в Саутгемптон. Он зашел так далеко, что даже позвонил в отель Саутгемптона и задавал вопросы, подтверждавшие миссию Марлоу.

Итак, алиби. Предположим, ночью Мандерсон был дома и никуда не выходил до 12.30. Тогда Марлоу ни при каких обстоятельствах не мог быть замешан в убийстве. Дело здесь в расстоянии между Марлстоном и Саутгемптоном. Если он выехал на тяжелой машине Мандерсона между 10 и 10.30, он еще мог попасть в Саутгемптон в половине седьмого утра. Специалисты автотранспорта, которые наверняка будут хронометрировать путь Марлоу, придут к выводу, что против него нельзя возбудить никакого дела.

Но если все не так, если уже к 11-ти часам Мандерсон был мертв, если к этому времени его роль уже исполнял актер Марлоу? Тут есть о чем подумать. И прежде всего о том, как все это согласовать с его появлением на следующее утро в Саутгемптоне.

Он должен был в полночь незаметно покинуть дом и сесть в автомобиль. А Мартин, человек с острым слухом, не ложился до 12.30 в своей комнате с открытой дверью, прислушиваясь к телефонному звонку. Фактически он стоял на страже единственной лестницы, ведущей из спальни вниз.

Я попытался вообразить, как Марлоу-Мандерсон изобретает способ исчезнуть около полуночи незамеченным. В день, когда состоялось дознание и дом Мандерсона опустел, я уже смог приступить к продуманным действиям. Я не хотел этого делать при свидетелях, чтобы не выдать направление поиска, не раскрыть своих подозрений.

У меня был фотоаппарат, и я работал по принципу, хорошо известному любому полицейскому криминалисту… Короче, мне удалось обнаружить и сфотографировать два свежих, четких отпечатка пальцев на полированной шкатулке в спальне Мандерсона и еще пять на стеклах французского окна в комнате миссис Мандерсон, всегда открытого летом. Наконец, еще три отпечатка дал мне сосуд для зубных протезов. Кроме того, в моем распоряжении уже были первосортные отпечатки пальцев Марлоу на листках карманного дневника, которые я предложил ему обследовать и опознать.

К шести часам вечера, когда присяжные сочиняли приговор неизвестному преступнику, я завершил свою работу и пришел к заключению, что два отпечатка из пяти, оставленных на оконном стекле, и три на стеклянном сосуде принадлежат левой руке Марлоу; что остальные — на окне и на шкатулке — дело его правой руки.

К восьми часам с помощью мистера Коппера, фотографа Бишопсбриджа, я обладал дюжиной увеличенных фотографий отпечатков пальцев Марлоу. Это то, в чем необходимо было удостовериться: Марлоу недавно заходил в спальню Мандерсона, где у него обыкновенно дел не имелось, заходил и в комнату миссис Мандерсон, где дел у него было еще меньше. Эти снимки можно опубликовать вместе с моим донесением.

В девять вечера я вернулся в отель и приступил к отчету. Моя миссия закончилась. Я завершаю свое послание, выдвигая следующие предположения: в ночь убийства Марлоу в роли Мандерсона, обеспечив алиби в разговоре с Мартином и миссис Мандерсон, подготовил все необходимое, потушил свет и одетым лег в постель; он ждал, когда миссис Мандерсон уснет, затем встал и крадучись, в носках пересек комнату миссис Мандерсон, держа под мышкой сверток одежды для мертвого Мандерсона, распахнул занавеску, перелез через перила балкона, опустился на руках и спрыгнул на лужайку… Все это, по моим выводам, произошло не позднее одиннадцати часов ночи. О том, что последовало дальше, ваши читатели и власти сообразят сами. Труп был найден на следующее утро одетым весьма небрежно. Марлоу появился в Саутгемптоне в половине седьмого.

Я завершаю этот манускрипт в гостиной отеля города Марлстона. Четыре часа утра. Дневным поездом я уезжаю в Лондон, где вручу вам эти страницы. Вы можете показать их полиции, но право публикации я оставляю за собой.

Филипп Трент».

Глава 12

ПЛОХИЕ ДНИ

«Я возвращаю вам чек, который вы мне переслали за расследование дела Мандерсона, — писал Трент сэру Джеймсу Моллою из Мюниха, куда он выехал сразу после отчета перед „Рекордом“. — То, что я сообщил вам, не стоит и десятой доли посланной вами суммы. Возможно, моя совесть была бы спокойной, если бы я не решил, неважно почему, не трогать денег, заработанных на этом деле. Я бы просил оплатить мою работу по самым обычным вашим расценкам. Если это невозможно, передайте мои деньги какой-либо нуждающейся в этом организации… Я приехал сюда, чтобы повидаться со старыми друзьями и привести в порядок свои мысли. И мне требуется работа, писать картины я сейчас не в состоянии. Буду рад, если вы найдете для меня какое-то интересное приключение и уполномочите званием внештатного корреспондента».

Сэр Джеймс Моллой моментально ответил радиограммой, предлагавшей поездку в Ливонию, где вновь объявился Ситизен Броунинг и где город с его окрестностями был охвачен крестьянскими восстаниями. Это была беспокойная миссия, и в течение двух месяцев Трент азартно ловил пока не изменявшую ему удачу. Он был единственным корреспондентом, который видел, как на улице Вольтера стреляла в генерала Драгилова восемнадцатилетняя девочка. Он видел поджоги, линчевания, расстрелы, виселицы. Видел, писал и наращивал в себе отвращение к людской глупости, к беспощадности правительства, не знающего иного способа руководства обществом, кроме подавления и жестокости.

И не было в этой жизни ни дня, ни ночи, когда бы он не думал о женщине, которую с такой безнадежностью любил.

Это случилось с ним впервые, и он, кого никто не назвал бы глупцом, вдруг усомнился в правдивости классиков, писавших о любви, в рассказах бывалых людей, подводивших житейские итоги, — неужели нечто подобное могло происходить с другими?

Ему было тридцать два. Он знал женщин, был и балован ими, и огорчен, но сохранил в себе это вечное преклонение перед непостижимой силой женственности и был рад, что душа его жива, что она разбужена, но переживал это открытие не без горечи: Мабель Мандерсон виделась ему в недостижимой отдаленности.

Он часто представлял ее себе такой, какой увидел у берега моря, радующейся своей свободе, избавлению, и с ревностью думал, что ее вдовство открыло ей путь к счастью с человеком, которого она любит. Он не мог с уверенностью сказать, когда впервые поддался этой ревности. Возможно, при первой встрече с Марлоу, когда необходимо было как-то сопоставить его силу, манеры, благородство с судьбой и чувствами женщины, лишенной семейного счастья.

И с каким отчаянием отказывался он от мысли, что Марлоу, одержимый такой же страстью, мог пойти на преступление во имя любви… Убийство ради женщины что есть банальнее в мире!..

Трент все это мог допустить. Его лишь терзала мысль, была ли миссис Мандерсон посвящена в планы и намерения Марлоу… Марлоу вышел через ее окно. Ее ненависть и ее любовь могли стать главной силой преступления.

Она, конечно, прочитала его отчет и, — видимо, уничтожила, чтобы не бросить тень подозрения на Марлоу…

И это ощущение добродетельности, усталой красоты и неподдельного страдания, когда он вел ее из зала дознания… И то непринужденное ее движение на обрыве скалы… Да, в ней могли пробудиться чувства к Марлоу, но в ее соучастие в преступлении Трент поверить не мог…

В течение шести месяцев Трент был на добровольной поденщине у сэра Джеймса Моллоя, затем приехал в Париж, снял студию и вдруг с полегчавшим сердцем занялся живописью. К нему вернулись силы, он заново обрел общительность и легко вошел в странную компанию французов, англичан, американцев, артистов, поэтов, журналистов, полисменов, содержателей отелей, солдат, адвокатов, деловых людей и прочих. Работал природный его дар — слушать, сочувствовать, понимать, анализировать, убеждать, — редко выпадающие преимущества для британцев во Франции.

Однажды июльским утром Трент встретил на парижской улице мистера Баннера. Разойтись было негде, а Трент уже надеялся, что забыта миссис Мандерсон, забыта вся эта вошедшая в его жизнь история с убитым миллионером… Американец увидел его мгновенно, и порывистая его сердечность устыдила Трента, тем более что ему нравился этот человек…

Они долго сидели в ресторане. Говорил в основном Баннер. Он, Баннер, ныне живет в Париже, он заграничный агент фирмы Мандерсона, он полностью удовлетворен и своим положением, и перспективами.

Минут через двадцать Трент наконец смог сообщить ему, что более года не был в Англии, и тогда Баннер приступил к устаревшим новостям. Оказывается, Марлоу вскоре после смерти Мандерсона вошел в дело своего отца и фактически этим делом ныне руководит; у Баннера с Марлоу сохранились добрые отношения, и они думают о том, как провести вместе лето. Мистер Баннер говорил о Марлоу с восхищением, упомянул о предстоящей женитьбе Марлоу на некой ирландской девушке, к чему тот давно стремился, и Трент с силой сжал под столом руки. Он впервые подумал о том, что в его версии что-то неладно.

Мысли его путались, и он напрямик спросил о том, что с миссис Мандерсон… Миссис Мандерсон, обстоятельно доложил Баннер, уладив дела мужа, какое-то время жила в Италии и только недавно вернулась в Лондон, где приобрела маленький домик; говорят, ее редко видят в обществе.

Вскоре Трент, сославшись на занятость, дружелюбно попрощался с Баннером. Еще через полчаса он лихорадочно демонтировал студию. К полуночи он порвал слабые корни, связывавшие его с Парижем, и бросил прощальный взгляд на свинцовое море у крепости, что в скалах Довара.

В первую очередь он решил повидать мистера Копплса — были сведения, что тот в Лондоне. Однако Копплс оказался в отъезде. С Марлоу Трент встречаться не хотел, к миссис Мандерсон пойти не мог… Отель, новая студия, где в тщетных попытках заняться делом он вспомнил однажды, что миссис Мандерсон была поклонницей музыки, и стал вдруг завсегдатаем оперы… Это случилось, когда он уже отчаялся встретить ее. В толпе кто-то тронул его за руку. Трент обернулся — перед ним стояла она, более блистательная, чем в ту пору горя и страха. Она улыбалась, и Трент почувствовал ее волнение.

— Я не хочу опаздывать на «Тристана», — сказала она. — И вы не опаздывайте. Повидайте меня. — И назвала номер ложи.

Глава 13

ВЗРЫВ

Последующие два месяца Трент еще долго будет вспоминать с содроганием: в многочисленных встречах миссис Мандерсон сохраняла холодное дружелюбие, державшее его в атмосфере обычного делового знакомства. Кроме того, он встретил ее в опере с некой миссис Уоллес, игривой экономкой, которую знал с детства. Миссис Мандерсон, вернувшись из Италии, каким-то образом забрела в круги, к которым принадлежал он, и Трент терялся в догадках, сознательно ли сделан этот шаг, не означает ли какой-то потаенной заинтересованности миссис Мандерсон в их отношениях. Однако то возбуждение, с которым она остановила его в фойе, казалось, ушло навсегда.

Однажды ему выпал мучительный спектакль: он сидел в опере за ее спиной, и ничего вокруг не существовало, кроме обильных ее черных волос, овала щеки, линии плеча, кисти спокойной руки на барьере. Когда завершился спектакль, он был бледен, подавлен и простился с дамами с грубоватой поспешностью.

В следующий раз он увидел ее на даче, где оба были гостями, и, как ему казалось, держал себя в рамках разумного нейтралитета. Он уже не сомневался, что она прочла его рукопись и по-своему переживает его подозрения. Так что же заставляет ее общаться с ним с той же милой откровенностью, с какой относится к людям, не сделавшим ей ничего дурного? Ведь рана нанесена его рукой, и она знает об этом.

Несколько раз он чувствовал желание поговорить, но что-то заставляло ее уходить от разговора с присущим обаятельной женщине искусством. И он сделал два вывода: надо уехать из Лондона, и он уедет. Он избавится от этой мучительной неопределенности — в чем прав в деле Мандерсона, в чем просчитался, чем все-таки раздражена миссис Мандерсон.

В Лондон вернулся Копплс, а Трент его уже ни о чем не спрашивал. Ему все помнились слова старика: «Пока ее судьба связана с Мандерсоном, никакая сила не заставит ее предать его. Она женщина с достоинством, Трент».

Второй его вывод: ему не хотелось бы остаться с ней наедине. Однако когда несколько дней спустя она прислала записку с просьбой о встрече, он и не попытался увильнуть…

— Я пригласила вас потому, — сказала она за чаем, — что дальше так продолжаться не может. Когда вы уехали тогда, я твердила себе, что вовсе неважно, что вы думаете обо мне в связи с этим делом. Сейчас я считаю иначе. Все дело в причине, по которой вы не дали хода рукописи. Я спрашивала себя: что это значит для меня? Ничего! Но я должна об этом говорить, потому что то, о чем вы думали, было не правдой. — Она подняла глаза и спокойно встретила его взгляд.

— Как только я узнал все, я перестал так думать.

— Благодарю вас, — сказала миссис Мандерсон и внезапно покраснела. Затем, играя перчаткой, добавила:

— Но я хочу, чтобы вы узнали, что было правдой… Я не предполагала, что когда-нибудь вновь увижу вас, — продолжала она тише, — но я чувствовала, что если это произойдет, я должна буду поговорить с вами. Я думала, что разговор не будет трудным, но все изменилось. Разговор осложнили вы.

— Каким образом? — спросил Трент.

— Не знаю, — сказала она. — Впрочем, нет, знаю. Вы относились ко мне так, будто никогда ни в чем меня не подозревали. А я боялась встречи с вами: мне казалось, вы глянете на меня тем же ужасным жестким взглядом, какой был у вас, когда вы задали мне свой последний вопрос, — помните? Вместо этого вы были… — она помедлила, — вы были просто милы, знаете ли. После первой встречи в опере я шла домой с таким чувством, что вы не узнали меня, вспомнили мое лицо, но не узнали, кто это. Я не могла вспомнить, назвали вы меня по имени или нет. В следующий раз — да, у Ирстонов вы произнесли мое имя. Все остальные дни я хотела объяснить вам ваши заблуждения, но не решалась и, видимо, не смогла бы решиться, будь на мне хоть какая-то вина перед мужем.

Миссис Мандерсон, утратив скованность, заговорила с пылкой решимостью устранить недопонимание, которое столько времени тяготило ее.

— Поймите, я не виню вас и никогда не винила за то заключение, к которому вы пришли. Вы знали о нашем разладе с мужем и понимали, что это может значить для следствия. Я объясняла вам суть нашего разлада, но видела, что не убедила вас. Вы проницательны. Да, мой муж ревновал меня к Джону Марлоу, вы угадали. Когда вы дали мне понять, что раскрыли причину поведения мужа, для меня это было очередным ударом. Мне казалось, что унижения и напряженность кончились, что заблуждение мужа умерло вместе с ним. Однако его заблуждение стало вашим… Это больно задело меня, но, вероятно, вы не могли предположить ничего другого! Наконец я взяла себя в руки и была готова к разговору с вами, но вы уже ушли.

Она встала и подошла к секретеру, отперла ящик, вынула продолговатый конверт.

— Я перечитала это несколько раз. — Слабая улыбка осветила ее лицо и исчезла. — Это блестяще, мистер Трент. Я почти забыла, что речь идет о деле, касающемся меня, настолько была заинтересована. И хочу сказать, как я вам благодарна за великодушный поступок. Вы предпочли пожертвовать триумфом, чтобы не погубить репутацию женщины. В любом случае, даже если бы вы были не правы, ваши предположения стали бы достоянием газет и полиции. Поверьте, я поняла все, что вы сделали, и никогда не переставала быть вам благодарной, несмотря на ваше подозрение.

Голос ее дрожал. Она вложила конверт в его руку, и этот дружелюбный, нежный жест заставил его поднять глаза.

— Можете ли вы… — начал он медленно. Она подняла руку:

— Нет, мистер Трент. Дайте мне закончить, прежде чем вы что-либо скажете. — Миссис Мандерсон опустилась на кушетку. — Я хочу вам сказать о том, чего не знает никто другой… Мистер Марлоу и я были в дружеских отношениях с первых дней его появления в нашем доме. Невзирая на его одаренность — муж говорил, что ум его редкостной остроты и силы, — я фактически смотрела на него как на мальчика. Вы знаете, я чуть старше его, а он так по-детски самолюбив, что это старшинство я ощущала все больше. Однажды муж спросил меня, что мне больше всего импонирует в Марлоу. Не задумываясь, ответила: его манеры. Меня удивило помрачневшее лицо мужа. «Да, Марлоу — джентльмен! Это так», — сказал он.

Затем мы долго не возвращались к разговору о Марлоу, до той самой поры, когда я узнала, что Марлоу влюбился в некую американку и намерен связать с ней свою судьбу. К моему великому сожалению, он выбрал не лучшую из тех, с которыми встречался. Я знала ее. Дочь богатых родителей. Красива, образованна, спортсменка, но избалована и легкомысленна. Об этом знали все, кроме Марлоу… Однажды я попросила его покатать меня на лодке по озеру, чтобы спокойно высказать свои опасения. Он не поверил мне, сказал, что я, видимо, не понимаю его Алису. И добавил: если его любит такая девушка, а он не сомневается в этом, он создаст себе положение в обществе. Должна сказать, это было правдой; с его способностями и его друзьями — у него хорошие связи, — с энергией, одухотворенной любовью, он мог бы достичь многого. Однако прозрение наступило раньше, чем я предполагала.

Когда мы причалили к берегу, муж помог мне выйти из лодки.

Помню, он был дружелюбен с мистером Марлоу и никогда впредь не менял к нему своего отношения. Это и помешало мне понять, какие тяжкие мысли он вынашивал. В этот вечер он был сдержан и молчалив, но не сердит. Однако это не все. Как-то утром мистер Марлоу получил милую записку, в которой Алиса извещала его о своей помолвке. Марлоу выглядел несчастным, мне показалось, что он заболел, вскоре я зашла в его рабочую комнату. Он молча протянул мне записку и отвернулся к окну. Не помню, что я ему сказала, мне было жаль его, и я прикоснулась к его руке. И как раз в это время вошел с какими-то бумагами муж. Увидев нас, он тут же повернулся и ушел. Мне показалось, он слышал утешающие слова, что я говорила Марлоу, и истолковала жест мужа как элементарную тактичность… Этим утром муж уехал на Запад, но даже тогда я еще ничего не поняла. Он часто уезжал внезапно, если его звали какие-то дела… Он вернулся через неделю, бледный, с запавшими глазами. Не поздоровавшись, спросил, где Марлоу. По тому, как он это спросил, я впервые догадалась, что его мучит. У меня перехватило дыхание, и не было слов. Да, я могла бы покинуть мужа ради кого-то другого, но я сделала бы это открыто. А это подозрение… эта мрачная скрытность… Было затронуто мое человеческое достоинство, и я поклялась себе, что на молчание отвечу молчанием. Так и было до конца. Я понимала: между нами возникла стена, которую никогда не разрушить, даже если он попросит прощения и получит его.

Так и пошла наша жизнь. Муж был холоден и вежлив, ни словом не обмолвился о своих подозрениях, но мы оба уже знали, в чем дело. К Марлоу он относился еще дружелюбнее, чем прежде, бог знает почему. Мне казалось, он задумывает какую-то месть… А Марлоу… Марлоу жил в полном неведении. Мы остались добрыми приятелями, и я поставила перед собой цель видеться с ним не меньше, чем прежде… Потом мы переехали в Англию, где и случилось это несчастье… Все остальное вы знаете лучше других, — добавила она и глянула на него добрыми глазами человека, выполнившего трудную обязанность.

Трент знал: все, что она сказала, — правда! С первых дней их возобновленного знакомства он сомневался в выводах, воздвигнутых его воображением, но и предположить не мог, на какой шаткой основе выстроил свои заключения.

— Я не знаю, как просить у вас прощения, — сказал он. — У меня нет слов, чтобы выразить, как я кляну свою незрелость и самоуверенность.

— Какие глупости! Будьте благоразумны, мистер Трент. Вы только дважды видели меня перед тем, как вручили это послание. — И снова его поразила приветливость ее глаз.

— Мне было трудно жить с мыслью, что кого-то угнетает моя несправедливость. Вы, очевидно, поняли по моему отношению к вам, что я пытался сделать вид, будто ничего и не было, я надеялся быть прощенным без всяких слов. Себе я этого не прощу никогда. И все же, если бы вы знали… — Он сделал паузу и очень тихо добавил:

— Примете ли вы эти мои слова как извинение? Это самое скверное, что я когда-либо совершил…

Миссис Мандерсон рассмеялась, и ему стало легче. Он любил этот смех, внезапный и радостный.

— Я бы хотела, чтобы вы тоже улыбнулись, мистер Трент. Ведь все позади, мы больше никогда не вернемся к этой теме.

— Надеюсь, что нет, — сказал с облегчением Трент. — А теперь, миссис Мандерсон, мне, пожалуй, лучше уйти. Изменить сейчас тему разговора — это все равно что после землетрясения затеять детскую игру. — Он устало поднялся.

— Вы правы, — ответила она. — Но нет, подождите. Есть еще одна сторона того же предмета, так уж давайте соберем осколки, коли разбили вазу. Пожалуйста, присядьте. — Она взяла конверт с донесением. — Я хочу поговорить об этом.

Трент вопрошающе поднял брови:

— Если вы этого хотите, у меня нет оснований отказываться. Я хотел бы узнать одну вещь.

— Слушаю вас.

— Если причина, по которой я задержал эту информацию, — заблуждение, миф, то почему вы не пустили ее в дело? Когда я начал понимать, что ошибся, я объяснил ваше молчание тем, что вы просто не в силах накинуть человеку петлю на шею, что бы он ни совершил. Я мог вполне понять это чувство. Другое объяснение, о котором я подумал, состояло в том, что вы знали нечто такое, что оправдывало или извиняло действия Марлоу. Или, думал я, вас просто охватывает страх, совершенно независимо от филантропических угрызений, быть вовлеченной в судебное дело об убийстве. Многих свидетелей в таких случаях почти силой принуждают давать показания. Им кажется, что их оскверняет тень эшафота.

Миссис Мандерсон прикрыла конвертом губы, не вполне скрыв улыбку.

— Вы, думаю, не учли еще одной возможности, мистер Трент, — сказала она.

— Да? — удивленно откликнулся Трент.

— Я имею в виду вашу ошибку по поводу мистера Марлоу. Нет, нет, не говорите мне, что цепь очевидностей замкнута. Я знаю, что это так. Но каких очевидностей? Построенных на предположении, что мистер Марлоу изображал моего мужа в ту ночь и что он удрал через мое окно, создав себе алиби. Я еще и еще раз перечитывала ваше донесение, мистер Трент, и я думаю, что все это не подлежит сомнению.

Трент пристально и молча смотрел на нее. Миссис Мандерсон оправила платье, собираясь с мыслями.

— Я не предприняла никаких шагов только потому, что ваше открытие могло бы роковым образом отразиться на мистере Марлоу.

— Согласен, — бесцветно заметил Трент.

— И я, зная, что он невиновен, не могла подвергать его риску.