— Они будут жить с нами — то есть на наши деньги. Едва ли это может идти вразрез с законами Страны Цыган.

Эльрик взирал на разношерстную компанию с некоторым недоумением. У него не было ни малейшего желания обременять себя семьей, тем более столь никчемной. Девочка, темненькая, хорошенькая особой, капризной красотой, взирала на мир с выражением вечного недовольства и презрения; у мальчишки, как он заметил еще на лестнице, были живые черные глаза ласки, узенькое личико и жидкие, зализанные светлые волосы. Худые пальцы беспрерывно шевелились, а нос морщился, точно он уже чуял поживу. В ответ на слова Розы он улыбнулся, обнажив мелкие острые зубки.

— Вы найдете то, что ищете, госпожа. Кровь и сок смешаются вновь — если только Хаос не решит иначе. Между мирами есть дорога, что ведет в иной, лучший мир. Вы должны ступить на Бесконечный Путь, госпожа, и в конце его отыщете ответ на свои вопросы.

Как ни странно, эти поразительные слова не вызвали у Розы ни удивления, ни страха. Вместо этого, нагнувшись, она поцеловала мальчика в макушку.

— Так вы все ясновидящие?

— Именно так, этим и славно семейство Пфатт, — с гордостью отозвался Фаллогард. — Мы издавна гадали по картам, заглядывали в туман хрустального шара и предсказывали будущее. Поэтому сперва мы были рады, когда узнали, что нам предстоит отправиться в Страну Цыган. Но затем поняли, что здесь никто не обладает истинным ясновидением — им только и ведомы что уловки да дешевые трюки. С их помощью они могут влиять на других. Хотя некогда народ этот обладал богатейшими знаниями. Но в бесцельном кружении по миру они мало-помалу утратили их. Променяли на надежность и покой. А теперь и нам все наши умения без пользы… — Он вздохнул и принялся нервно почесываться, попутно застегиваясь и поправляя петли и завязки, словно лишь сейчас обнаружил, в каком плачевном виде его одеяние. — Но что же нам делать? Если мы пойдем пешком, то вскоре неминуемо окажемся под платформой.

— Давайте объединим наши силы, — предложила Роза, и Эльрик с изумлением воззрился на нее. — Мы можем помочь вам вырваться из Страны Цыган. А вы поможете нам отыскать тех, кого мы ищем. Три сестры. А теперь, возможно, с ними еще человек в доспехах, никогда не открывающий лица.

— Об этом вам лучше спросить матушку, — отозвался Фаллогард Пфатт в задумчивости. — Или племянницу. Черион унаследовала бабушкины таланты, хотя мудрости ей еще предстоит научиться…

Девочка метнула на него полный негодования взгляд, хотя в душе она, кажется, была польщена.

— А мой сын Коропит Пфатт — величайший из всех нас. — Гордый папаша с видом собственника опустил руку на плечо мальчика. Тот с понимающей улыбкой покосился на отца. — Никогда еще в роду Пфаттов не рождалось столь талантливого отрока. Коропит просто лучится психической энергией!

— Тогда нам с ним нужно договориться как можно скорее, — сказала Роза, ибо в скором времени нам предстоит наметить путь между мирами. Если мы освободим вас, сможете ли вы отвести нас туда, куда мы попросим?

— Это в моих силах, — отозвался Фаллогард Пфатт, — и я с радостью помогу вам чем сумею. Но мальчуган умудряется отыскивать между мирами и такие пути, о которых даже я ничего не слыхивал. А девочка способна следовать за определенным человеком через бесчисленные слои вселенных. Она — настоящая гончая. Терьер. Спаниель…

Прервав череду собачьих уподоблений, мастер Уэлдрейк торжествующе извлек из кармана очередной потрепанный том.

— Вот он! Я же помнил, что он здесь!

Все обернулись к нему в вежливом ожидании. А маленький поэт протянул озадаченному мальчугану горсть недавно полученных монет.

— Возьми, Коропит, и ступайте с сестрой на рынок! Я напишу вам список, что купить. Сегодня нас ждет обед, достойный будущих приключений!

Он торжествующе взмахнул книгой в алом переплете.

— Мы с миссис Битон устроим вам пиршество, которое, ручаюсь, вы не забудете до конца своих дней!

Глава пятая

Беседы с ясновидящими о природе вселенной. Драматическое бегство

После изысканного, сытного обеда Уэлдрейк побаловал умиротворенных слушателей чтением превосходных сонетов, так что даже Эльрику удалось ненадолго отвлечься от мыслей об отце, ожидавшем его в мертвом городе.

— Мы, Пфатты, всегда жили своим умом! — Отец семейства был уже прилично навеселе. Даже старушка-мать то и дело подносила бокал к сморщенным губам и хихикала. Сын и племянница то ли спали, то ли скрывались где-то в тени под лестницей. Уэлдрейк все подливал матушке Пфатт вина. Казалось, все, кроме Розы, давно забыли о том, что свело их вместе. Она, единственная, не пила, однако с удовольствием наблюдала за тем, как веселятся остальные. Эльрик, сидевший за столом напротив нее, потягивал густую иссинячерную жидкость, тщетно мечтая, чтобы спиртное хоть немного подействовало на него. Но, с усмешкой заметил он про себя, после драконьего яда большинство напитков что-то стали казаться ему пресноватыми…

— На свете есть лишь несколько адептов, — продолжал меж тем Фаллогард Пфатт, — кому удалось изучить хоть ничтожную часть вселенной. И Пфатты, доложу я вам, средь них не из последних. Матушка, к примеру, помнит не менее двух тысяч дорог, что соединяют пять тысяч миров. Правда, ныне ее чувства слегка притупились, зато племянница подрастает на смену. Уж той в таланте не откажешь!

— Так вы намеренно перебрались в это измерение? — вскинула голову Роза, точно слова его отвечали каким-то ее потаенным мыслям.

На что Фаллогард Пфатт разразился таким безумным хохотом, что у него едва не лопнул камзол на груди, лицо побагровело, а волосы встали дыбом.

— Нет, сударыня, в этом-то и вся соль! Никто из тех, кто здесь оказался, не искал этот мир намеренно. Однако вокруг Страны Цыган существует, как бы точнее сказать, особая аура… психическая гравитация, что затягивает людей. Действует она как в духовном, так и, как ни странно, во вполне физическом смысле, создавая некий псевдолимб, подлинный мир потерянных душ.

— Потерянных душ? — встрепенулся Эльрик. — Вы сказали, потерянных душ, мастер Пфатт?

— И тел, разумеется, тоже. Большей частью. — Ясновидящий пьяно взмахнул рукой, затем застыл, точно услышал нечто странное, и неожиданно пристально уставился в алые глаза альбиноса. — Именно так, сударь. Потерянных душ.

На мгновение Эльрик ощутил чужое сочувствие и даже покровительство. Но чувство это почти сразу исчезло, а Пфатт уже склонился к Уэлдрейку, потчуя того какими-то абстрактными рассуждениями, немало возбудившими обоих, и лишь Роза в задумчивости переводила взгляд с мелнибонэйца на ясновидящего, косясь порой на кивавшую в такт собственным мыслям матушку Пфатт. Та ютилась в своем кресле, держась обеими руками за бокал и загадочно улыбаясь, одновременно настороженная и расслабленная, точно птаха на ветке.

— Мне трудно вообразить себе нечто подобное, — говорил Уэлдрейк. — Это так необъятно, что пугает меня. Столько миров, столько народов, и каждый посвоему понимает реальность! И их миллиарды, сударь! Миллиарды и миллиарды — бесконечное множество возможностей и вероятностей. И Закон и Хаос борются за власть над ними всеми?

— Сейчас война ведется скрыто, — пояснил Пфатт. — Небольшие стычки тут и там, столкновения за мир-другой… в лучшем случае — за какую-то вселенную. Но грядет Великое Пересечение, и тогда Высшие Владыки попытаются воцариться над всеми Сферами разом. Каждая Сфера содержит в себе вселенную, а их, говорят, миллионы. Это будет действительно явление космического порядка!

— Они борются за власть над бесконечностью! — Уэлдрейк был потрясен.

— Множественная вселенная не бесконечна в буквальном смысле… пустился в объяснения Пфатт, но его прервал визгливый от негодования голос матери:

— Бесконечна! Болтовня! Как она может быть бесконечна! Конечно, множественная вселенная конечна. У нее есть границы и измерения, хотя только боги порой способны их увидеть — но границы и измерения существуют! Иначе во всем этом не было бы смысла!

— В чем, матушка? — Даже Фаллогард был в недоумении. — Смысла — в чем?

— В существовании семьи Пфатт, конечно. В нашей вере, что однажды нам суждено… Сын подхватил за ней наизусть:

— …познать устройство всей множественной вселенной и пересечь ее от Сферы до Сферы, от мира до мира, сквозь клубящиеся облака многоцветных звезд с кружащимися планетами, сквозь галактики, что роятся, подобно пчелам в саду, — о, слава! — сквозь потоки сияния блуждающих светил.

— Скажите, сударь, случались ли вам когда-нибудь видения? Помните ли вы тот миг, когда вдруг замерли, пораженный, удостоившись хоть краешком глаза заглянуть за завесу этой почти бесконечной вселенной? Это могло случиться с вами, когда вы смотрели на облака, или на полено в очаге, или на складку одеяла, или на изгиб травинки… неважно. Вы знаете, что видели, и картина эта влечет за собой иное, куда более величественное видение. Так, вчера, например… — Он вопросительно взглянул на поэта, тот подал ему знак продолжать. — …вчера, например, я в полдень поднял голову. Серебристый свет стекает, подобно воде, со сгустившихся туч, которые сами столь огромны, что похожи на гигантских морских тварей, служащих пристанищем сотням иных тварей… и даже Человеку. Как будто они всплыли ненадолго из родной стихии, готовые вновь погрузиться в пучины, столь же непостижимые для тех, кто внизу, как загадочен океан для тех, кто живет над ним.

Лицо его раскраснелось при этих воспоминаниях, взор устремился вдаль, словно пред ним вновь предстали те облака, необъятные, созданные природой корабли, будто поднятые из неведомой бездны, потерпевшие крушения многие века назад, но удивительно нетронутые, настолько недоступные смертному разуму, что забытье становилось его единственным прибежищем; эти до дрожи древние твари-корабли, истаивающие в чуждой им стихии, в сиянии солнца и небес, покуда очертания их не помутнеют и не смешаются и не останется лишь небо да солнце, единственные свидетели их неоплаканной кончины.

— Сделались ли они невидимы или исчезли навеки, даже из удивительной памяти нашей крови, из этих крошечных искорок, доставшихся нам от предков, что таят в себе душу нашего рода? Можно ли сказать, что они не существовали и не будут существовать никогда? Но во вселенных было множество странных вещей еще до того, как предки наши выволокли свои плавники на вспененный берег…

Эльрик усмехнулся, ибо память его расы уходила корнями куда глубже, нежели человеческая, по крайней мере в его собственном мире. Предки его некогда бежали через миры и вселенные, спасаясь от последствий катастрофы, которую сами же, возможно, и вызвали.

Воспоминания следуют за воспоминаниями, воспоминания побеждают воспоминания; некоторые из них мы изгоняем в богатые миры собственного воображения — но это не значит, что вещи эти не существовали, не могут или не будут когда-либо существовать — они существуют! Существуют!

Последний из мелнибонэйцев думает об истории и преданиях своего народа и рассказывает друзьям-людям некоторые из них, и однажды писец запишет его слова, порождая тем самым новые бесчисленные мифы, легенды и суеверия, и так зерно дочеловеческой памяти дойдет и до нас, из крови в кровь, из жизни в жизнь. А циклы вращаются, кружатся и пересекаются в самых непредсказуемых точках среди бесконечных вероятностей, парадоксов и совпадении, и так одно предание порождает другое, а невинная шутка дает жизнь целым эпосам. Так мы влияем на будущее, прошлое и настоящее, на все их бесчисленные возможности. Так все мы несем ответственность друг за друга, через мириады измерений времени и пространства, что составляют множественную вселенную…

— Любовь, — произносит Фаллогард Пфатт, оторвавший наконец взор от видения, — вот наше единственное оружие против энтропии…

— Если не будет равновесия Закона и Хаоса… — Уэлдрейк откусывает кусочек сыра, мимоходом гадая, какой из запуганных народов по обочинам Дороги произвел его, — …мы лишимся самой возможности выбора. Это удивительный парадокс борьбы Владык Высших Миров. Если один из них возобладает, мы утратим половину того, чем владеем. Порой мне трудно удержаться от мысли, что судьбы наши — в руках существ не разумнее какихнибудь бобров!

— Власть и разум никогда не питались из одного источника, — шепчет Роза, на миг оторвавшись от собственных мыслей. — Зачастую к власти рвутся глупцы, озадаченные, почему к ним так немилосердна госпожа Удача. Кто вправе винить этих болванов? Их оскорбляет непредсказуемость Природы. Возможно, боги чувствуют то же самое? Возможно, они подвергают нас ужасным испытанием, лишь потому что чувствуют наше превосходство? Может быть, они погрязли в старческом слабоумии и забыли смысл заключенного в древности перемирия?

— В одном вы правы, сударыня, — поддержал ее Эльрик. — Природа и впрямь раздает силу с той же бессмысленной неразборчивостью, что ум, красоту или богатство!

— Поэтому перед человечеством и стоит задача, — выспренне говорит Уэлдрейк, выдавая свое происхождение, — исправить допущенные Природой ошибки. Поэтому наша обязанность — помогать тем, кого Природа создала бедными, больными или ущербными в любом ином отношении. Если мы не делаем этого, полагаю, тем самым мы уклоняемся от своего прямого долга. Разумеется, — добавил он поспешно, — я говорю как агностик. Поймите правильно, я чистой воды радикал. Но мне представляется, Парацельс был прав, утверждая…

Но Роза, успевшая поднатореть в этом искусстве, не дала беседе погрязнуть в бесплодных абстракциях, осведомившись у старушки Пфатт, не желает ли та еще сыра.

— На сегодня сыра довольно, — загадочно отозвалась та, но улыбка ее была вполне дружелюбной. — Только вперед. Только вперед. Шаг за шагом идут бродяги. Шаг за шагом, шаг за шагом. Все идут, дорогая моя, надеются убежать от проклятия. Ничего не меняется. Поколение за поколением. Одна несправедливость за другой, и подпитывается третьей. Шаг за шагом идут бродяги. Только вперед. Только вперед… — И она вновь погрузилась в молчание.

— О, такое скверно устроенное общество, сударь! — Сын ее понимающе закивал и одобрительно взмахнул печеньем. — Скверно! Все сплошная ложь, сударь. Удивительное надувательство, этот «вольный народ», который все время движется, но никогда не меняется! Согласитесь, ведь это и есть подлинный упадок, сударь.

— Не такая ли судьба ожидает и Англию? — Уэлдрейк вздохнул, должно быть вспоминая одну из покинутых им отчизн. — Судьба всех неправедных империй… О, боюсь, я узрел пред собой будущность моей родной державы!

— И такова была участь моей. — Усмешка Эльрика открывала куда больше, чем пыталась скрыть. — Именно потому Мелнибонэ рухнула, как изъеденная червями скорлупа, от одного толчка…

— Ладно. — Голос Розы прерывает их излияния. — Давайте за дело.

Она предлагает план, как им ночью добраться до Дунтроллина, проскользнуть под покровом тьмы под платформу, а затем — по лестнице вверх. Там их поведет, как охотничий пес, Фаллогард Пфатт, чьи способности помогут отыскать трех сестер.

— Но нужно еще обсудить детали, — добавляет она. — Я могла упустить какие-то частности.

— Совершенно верно, сударыня, кое-что вы упустили. — Ясновидящий любезно поясняет свою мысль. Щели в кожаных пологах, скрывающих колеса, наверняка охраняют. Воинственные жители Дунтроллина, скорее всего, будут готовы оказать отпор вторжению. Сам он никогда прежде не видел сестер, а значит, на дар его полагаться нельзя. Более того, нет никакой уверенности, что сестры будут рады встрече. И как им потом выбраться из Страны Цыган? Перелезть через мусорные завалы почти невозможно, стражники всегда начеку. Да и в любом случае Пфаттам об этом нечего и думать, поскольку они здесь, подобно многим несчастным душам, в вечной власти пленившего их психического тяготения и обречены вечно странствовать по Дороге и найти рано или поздно успокоение под ней.

— Так что нас держат здесь не только черные стрелы и стены из отбросов. Страна Цыган правит этим миром. Они обладают необъяснимой темной силой. Они заключили какую-то сделку. Им удалось поставить себе на службу сам Хаос — или часть его. Вот почему, как я думаю, они не смеют остановиться. Все упирается в их беспрестанное движение.

— Тогда мы должны остановить Страну Цыган, — просто отозвалась Роза.

— Это невозможно, сударыня. — Фаллогард Пфатт в отчаянии покачал головой. — Она существует, чтобы двигаться. Она движется, чтобы существовать. Поэтому Дорога никогда не меняет направление, а лишь надстраивается, даже когда погрузилась в пучину земля — как в том заливе, который нам вскоре предстоит пересечь. Они не могут изменить Дорогу. Я задавал им вопрос, когда мы только прибыли сюда. Они сказали, это слишком дорого, общество не может себе этого позволить. Но это неправда. Они не в силах изменить свой курс, как не может сменить орбиту планета, что кружится вокруг солнца. А любая попытка бежать отсюда подобна попытке камешка избегнуть притяжения земли. Нам сказали, пусть это нас не беспокоит. Что волноваться надо лишь о том, чтобы остаться на платформе, а не под ней.

— Так это просто тюрьма, — восклицает Уэлдрейк, продолжая угощаться сыром, — а вовсе не свободная страна! Отвратительное надругательство над естественным ходом жизни! Мертвый порядок, который только на смерти и держится. Неправедный — и держится на несправедливости. Жестокий — и держится на жестокости. Зато все мы видели, как троллонцы не нарадуются своей культурности, доброте и хорошим манерам, а у них под ногами бредут мертвецы, единственная опора их глупости и самообмана! Что за пародия на истинный прогресс!

Матушка Пфатт повернула сморщенную, точно печеное яблоко, головку к Уэлдрейку и добродушно хмыкнула, без всякой издевки:

— То же самое сказал им мой брат. Каждый раз говорил им. Но он умер там, внизу. Я была с ним. Я почувствовала, когда он умер.

— О! — Поэт, казалось, оплакивал эту смерть вместе с ней. — Проклятая насмешка над свободой и справедливостью! Какая бесчестная ложь! Ибо когда хоть одна душа в этом мире страдает, как страдают сотни тысяч или даже миллионы, все они виновны.

— Да, эти троллонцы — славные ребята, — саркастически отозвался Фаллогард Пфатт. — Такие добродетельные и милосердные. Похваляются своей мудростью и терпимостью…

— Нет. — Уэлдрейк встряхивает огненно-рыжей гривой. — Они могут считать, что им повезло, но дело не в доброте и не в мудрости! Иначе в конце концов такие люди соглашаются на все, что угодно, лишь бы сохранить удобства и привилегии, поддерживают своих правителей, избирая их с истинным демократическим и республиканским рвением. Так все устроено, сударь. И они даже не думают, насколько все это несправедливо. Лицемеры до кончиков ногтей! Будь на то моя воля, я бы немедленно остановил всю эту пародию на прогресс!

— Остановить Страну Цыган! — Фаллогард Пфатт издевательски расхохотался, а затем добавил с подчеркнутой серьезностью: — Будьте осторожны, мой дорогой. Здесь вы в кругу друзей, но в ином обществе такие мысли почитают за ересь! Так что молчите, сударь! Молчите!

— Молчать! К этому не устает призывать любая Тирания! Тирания рычит: «Молчите!» — даже своим рыдающим жертвам, даже когда слышит, как стонут и молят о пощаде раздавленные ее железной пятой миллионы. Это падаль, которой черви придают подобие Жизни, труп, трепещущий под весом личинок, гнилой остов идеальной Свободы… Вольная Страна Цыган — это чудовищная ложь! Движение, сударь, это еще не Свобода! — выдохнул разъяренный Уэлдрейк.

Краем глаза Эльрик видел, что Роза поднялась и вышла из комнаты: должно быть, бурные дебаты прискучили ей.

— Колесо Времени со скрежетом вращает миллионы зубцов, которые цепляют другие миллионы, и так до бесконечности… или почти до бесконечности. — Фаллогард Пфатт опасливо покосился на свою матушку, которая вновь смежила очи. — Смертные — лишь его пленники и служители. Такова истина, и никуда от этого не денешься.

— Человеку доступно отражать истину или пытаться смягчить ее, — заметил на это Эльрик. — А иногда можно даже попытаться что-то изменить…

Уэлдрейк отхлебывает из наполненного до краев бокала.

— В моем мире, сударь, истина считалась неизменной и никто не посмел бы утверждать, будто реальность такова, какой нам кажется в этот момент. Мне тяжело слушать такие суждения. Более того, сударь, признаюсь, они тревожат меня. Не то чтобы я был не в силах оценить всей их прелести, равно как и того оптимизма, что вы, на свой манер, выражаете. Просто меня учили доверять своим чувствам и верить, что мироздание в основе своей прекрасно и неизменно, опирается на непреложные естественные законы и в чем-то подобно машине, бесконечно сложной и хитроумной, но все же разумно устроенной. Такова, сударь, Природа, которую я восхвалял и которой поклонялся, подобно тому, как иные поклоняются божеству. То же, что предлагаете вы, кажется мне шагом назад. Эти понятия близки устаревшим идеям алхимиков.

И дискуссия продолжалась, покуда спорщики не устали от звука собственных голосов и постель не показалась им желанным убежищем.

Лампа в руке Эльрика отбрасывала огромные тени на стены лестницы. Ему вспомнилось почему-то, как внезапно покинула их сегодня Роза. Неприятно было думать, что что-то могло обидеть ее. Хотя обычно подобные соображения едва ли пришли бы на ум альбиносу, но к этой женщине он питал истинное уважение и восхищался не только ее умом и красотой. От нее неуловимо веяло покоем, подобным тому, что Эльрику довелось испытать лишь в Танелорне. Трудно поверить, чтобы столь целостная натура всю себя посвятила грубой мести!

В крохотной комнатке, что он выбрал для себя, — размерами не больше шкафа, — где едва умещалась кровать, мелнибонэец стал готовиться ко сну. Все пока что шло к лучшему. Пфатты согласились помочь им в их поисках насколько хватит сил. Тем временем альбиносу требовался отдых. Он смертельно устал и смертельно тосковал по миру, что был утрачен им навсегда. По миру, который он разрушил своими руками.

Альбинос спит, и его бледное тело мечется на ложе; с алых чувственных губ срывается стон, и вдруг красные глаза широко распахиваются, с тревогой всматриваясь в непроглядную тьму.

— Эльрик, — зовет его голос, полный древней ярости и боли, — сын мой. Отыскал ли ты мою душу? Мне плохо здесь. Здесь холодно. И одиноко. Скоро, хочу я того или нет, мне придется войти в твое тело. Я соединюсь с тобой, и мы навеки будем связаны воедино…

Эльрик просыпается с воплем, что заполняет беспредельную пустоту вокруг, и собственный крик отдается у него в ушах, и в унисон ему доносится другой вопль, так что оба они кричат в один голос, и он ищет лицо отца, но это не отец…

Это старуха — мудрая и любящая, знающая и добрая — вопит, словно обезумевшая, будто в тисках самой страшной пытки, кричит: «НЕТ!»… кричит: «СТОЙТЕ!»:.. кричит: «ОНИ ПАДАЮТ… О, АСТАРТА, ОНИ ПАДАЮТ!»

Кричит старая Пфатт. Матушке Пфатт явилось видение столь невыносимой отчетливости, что даже криком она не в силах облегчить боль. И она замолкает.

И Эльрик смолкает тоже.

И весь мир смолкает, если не считать рокота громадных колес, мерного топота ног, без остановки идущих по дороге…

«СТОЙТЕ!» — кричит принц-альбинос, сам не зная, что делает. Ему досталась лишь крохотная частичка видения старой Пфатт…

Теперь за дверью слышен самый обычный шум. Он слышит, как Фаллогард Пфатт зовет мать, слышит, как рыдает навзрыд Черион Пфатт, и понимает, что стряслось нечто непоправимое…

С лампой в руке, накинув на себя первое, что попалось под руку, Эльрик выскакивает на лестницу. Дверь открыта, и в комнате он видит матушку Пфатт, всклокоченную, с пеной на губах, застывшую неподвижно, точно объятую ужасом.

— Они падают! — стонет она. — О, как они падают!.. Этого не должно было случиться. Бедняги! Бедняги!

Черион Пфатт обнимает бабушку, укачивает ее, точно младенца, испуганного ночным кошмаром: «Не надо, бабуля, не надо! Не надо, бабуля!» Но по лицу ее видно, что ужасающее видение явилось и ей. И рядом дядюшка, тоже вне себя — раскрасневшийся, взъерошенный, зажимает ладонями уши, точно не желает слышать их криков.

— Не может быть! Не может быть! Она похитила нашего мальчика!

— Нет, нет, — качает головой Черион. — Он сам с ней пошел. Поэтому ты и не почувствовал опасности. Он не думал, что случится что-то плохое!

— Так она подстроила все это? — стенает Фаллогард Пфатт. — Неужели столько смертей…

— Верни ее! — рявкает матушка Пфатт. Взор ее по-прежнему устремлен в никуда. — Быстрее верни ее. Отыщи ее — и спасешь сына.

— Они отправились в Дунтроллин за сестрами, — поясняет Черион. — И нашли их — но там был другой человек… они стали сражаться… Не знаю. Я ничего не могу разобрать в этой круговерти. Дядя Фаллогард, надо их остановить! — она корчится от боли, царапает ногтями лицо. — Дядя! О, какой ужас!

Фаллогарда Пфатта тоже начинает трясти, и Эльрик с Уэлдрейком ни от кого не могут добиться, что, в конце концов, происходит.

— Ветер веет над вселенной, — провозглашает Пфатт. — Черный ветер веет над вселенной! О, это работа Хаоса. Кто бы мог поверить?

— Нет, — качает головой его мать. — Она не служит Хаосу. И не она воззвала к этим силам. Но…

— Остановите их! — кричит Черион. И Фаллогард Пфатт вздымает руки в отчаянии:

— Слишком поздно. Мы — свидетели их гибели!

— Еще нет, — восклицает старуха. — Пока нет. Может, мы успеем… Но он так силен…

Эльрик не тратил времени на раздумья. Роза в опасности! Альбинос поспешно вернулся к себе, оделся, прицепил к поясу меч. Вместе с ним Уэлдрейк выбежал из дома и понесся по дощатым улочкам Троллона, то и дело ошибаясь в темноте, пока не отыскал наконец ведущую вниз лестницу. Мелнибонэец, за все время своих странствий так и не выучившийся осторожности, уже извлек из ножен Буреносец, и черный клинок вспыхнул облаком мрака, и руны зазмеились на лезвии — и вот он уже убивал каждого, кто осмеливался встать у него на пути.

Уэлдрейк при виде лиц мертвецов содрогнулся невольно, не зная, что безопаснее — держаться поближе или как можно дальше от альбиноса; а за ним вслед поспешал Фаллогард Пфатт, волоча за собой племянницу и старуху-мать.