Личный счет. Миссия длиною в век

За дверью отчетливо скрипнула половица, и Ланской выстрелил навскидку. Минус один. Еще раз.

Все. Настала очередь обоймы с последним патроном.

Что ни говори, а непроглядная чернота пистолетного ствола завораживает, тянет не хуже колодца или пропасти… Где-то там сидит маленький свинцовый дьявол с тупой латунной головкой, способный одним махом разрушить весь тот необъятный мир, что складывался целых сорок лет… И для того, чтобы выпустить его на свободу, не нужны никакие магические ритуалы. Достаточно лишь легкого движения пальца…

Павел Владимирович упер еще теплый от последнего выстрела обрез ствола в мягкую ямку на виске.

«Вот и все. Нужно было в «нагане» один патрон оставить – получилось бы чисто и аккуратно, а то таким калибром весь череп разнесет… Интересно, есть все-таки Тот Свет или это тысячелетние выдумки? Сейчас проверим…»

Нужно было помолиться напоследок, но слова молитвы, затверженные наизусть еще в далеком детстве, как-то выветрились из головы, и вместо суховатых «Спаси, сохрани и помилуй…» возник образ Наташеньки. Не той встревоженной, слегка осунувшейся и как-то разом постаревшей женщины, какой он застал ее в тот последний раз, а веселой и смешливой юной прелестницы, раз и навсегда пленившей сердце офицера…

«Прощай, Наташенька…»

Ланской нажал на спуск, но вместо грохота, предваряющего адскую бездну, не веря собственным ушам, услышал четкий металлический щелчок бойка по капсюлю.

Осечка?! Как некстати…

Еще один щелчок. Проклятая Америка…

Словно в страшном сне, Павел Владимирович видел разлетающиеся под ударами прикладов двери, слышал торжествующий рев валящей внутрь толпы…

– В машину! – коротко бросил затянутый в хрустящую кожу невысокий чернявый человечек в пенсне, вдосталь насмотревшись на избитого, окровавленного человека в распахнутой солдатской шинели, которого приволокли к его ногам. – И чтобы пальцем больше не трогать! Он нам живым нужен… Распорядитесь насчет врача.

Семен Лазаревич Пасечник торжествовал. Приказ выполнен, вражеский эмиссар взят живым. Не совсем здоровым, но это уже издержки. Десяток убитых красноармейцев и почти столько же раненых? Ерунда. Главное, что такая «птичка» в руки попала. Теперь срочно доложить и…

Одиночный выстрел раскатился по анфиладе пустых залов майским громом.

«Не может быть…»

Но солдаты, только что волочащие к выходу едва перебирающего ногами пленника, уже, недоуменно озираясь, опускали на замусоренный паркет неподвижное тело с безвольно запрокинутой головой.

– Кто стрелял?!!

Не жалея своих драгоценных галифе, товарищ Пасечник рухнул на колени рядом с лежащим навзничь офицером, но так и не решился прикоснуться к нему, поддавшись какому-то детскому страху, неожиданному для человека, отправившего на тот свет, лично и косвенно, десятки себе подобных.

Да и не нужно было иметь медицинского образования, чтобы уяснить, что человек, чуть раздвинувший в язвительной улыбке стремительно бледнеющие губы, мертв. Мертв явно и безоговорочно. Пуля угодила точно в висок, и теперь из крошечной ранки к затылку по тронутым сединой волосам тянулся застывающий на глазах черный ручеек.

– Ушел, зараза!

Не в себе от пережитого разочарования, Семен Лазаревич вскочил на ноги и принялся остервенело пинать щегольскими лаковыми сапогами обмякшее тело с безжизненно мотающейся по полу головой, не обращая внимания на обступивших его красноармейцев, кое-кто из которых суеверно крестился, бормоча про себя молитвы.

Спешно предпринятое расследование показало, что виновником гибели важного пленника оказался только что призванный в Рабоче-Крестьянскую Красную армию из глухой северной деревушки Трофим Петров, неграмотный девятнадцатилетний парень из бедноты. В качестве оружия досталась ему старенькая, давным-давно списанная «трехлинейка», изготовленная на Императорских Тульских заводах еще до Русско-японской войны и прошедшая почти всю империалистическую. Изношенный механизм мог сработать от малейшего толчка… И хотя бедняга клялся-божился, что даже не прикасался к спусковому крючку, его обвинили в преступно-халатном обращении с оружием и отправили из относительно спокойной Москвы на фронт. Пасечник требовал непременно поставить парня к стенке, но, на счастье проштрафившегося, Красная армия остро нуждалась в штыках…

Кровожадный чекист еще не раз успел отличиться и в Гражданскую, и при подавлении Кронштадского и Антоновского мятежей, и в коллективизацию, остепенился, украсил грудь несколькими орденами, выбился было в большое начальство в тридцать седьмом, но быстро слетел с Олимпа как ближайший соратник предателя и шпиона Генриха Ягоды[4]. Всего через год С. Л. Пасечник получил вполне заслуженную пулю в затылок вместе с десятками подельников и ни в чем не повинных людей в одном из подвалов НКВД, а в 1955-м был посмертно реабилитирован наряду с сотнями палачей и сотнями тысяч их жертв…

Лакей Митрич выжил, даже, за ненадобностью, не был арестован, правдами и неправдами добился выдачи тела покойного ротмистра, тайком похоронил его на одном из городских кладбищ и несколько лет бережно ухаживал за могилой, пока сам скоропостижно не скончался в мае 1927 года. Безымянная и беспризорная могила постепенно оплывала, сравнивалась с землей, пока в 1959-м не исчезла окончательно после ликвидации кладбища, попадающего в черту очередной новостройки.

Княгиня М. овдовела, много лет провела в эмиграции, скитаясь по всей Европе, пока не осела в Париже, где благополучно пережила оккупацию, оказывая посильную помощь французскому Сопротивлению. После войны она хлопотала о возвращении на Родину, но, как и большинство «белоэмигрантов», не слишком преуспела в этом. Несколько раз и не очень удачно она была замужем и тихо угасла на руках у единственной дочери летом 1972 года. Даже после смерти, лежа в гробу, она сжимала в высохших, похожих на птичьи лапки руках поблекшую от времени фотографию бравого офицера и симпатичной барышни на толстом, разлохматившемся по краям картоне.

Больше всех повезло Трофиму Силантьевичу Петрову.

Едва попав на фронт, он получил шальную пулю в колено, из-за чего его правая нога так навсегда и осталась негнущейся, а после госпиталя вернулся в родное село, где закончил курсы ликбеза, перебрался в губернию, сделал головокружительную для выходца из деревни карьеру, поднявшись от простого счетовода до председателя Райпотребсоюза, дважды был под следствием (по мелочевке), но так ни разу и не сел, счастливо избежал жуткой мясорубки тридцатых, еще более кровавой Отечественной и дотянул аж до восьмидесятых, причем всего какой-то пары лет ему не хватило до Перестройки. Нельзя сказать, что жизнь его выдалась скучной или пресной, но все происшедшее за долгие годы отступало перед тем случаем из декабря восемнадцатого года.

Рассказ о своем нечаянном выстреле Трофим Силантьевич пронес через всю жизнь, причем тот постоянно обрастал подробностями, домыслами и отступлениями, незаметно превратившись из реальной были в некое подобие фантастической саги. По закону жанра, в ней уже к «стрелку» то обращались неземные голоса, непререкаемо велящие убить офицера, то сам убитый гипнотизировал убийцу страшной силой горящего взгляда…

В тихом московском дворике, где старик доживал последние годы, за свое красочное повествование он получил заслуженное прозвище Снайпер, но не обижался, раз за разом заводя свое нескончаемое:

– Как сейчас помню, было это в девятьсот восемнадцатом годе, в декабре месяце, аккурат под самое Рождество. Поехали мы, стало быть, брать одного контрика недобитого…

Последним услышал старинную байку из уст разменявшего девятый десяток старца его восьмилетний правнук Сашка. Правда, слушал вполуха – его в этот момент больше стариковской воркотни занимала другая проблема: как незаметно и без роковых последствий для своей «пятой точки» стырить одну из дедовых медалей, чтобы выгодно обменять ее во дворе на гэдээровскую жвачку. Медалей у патриарха семьи Петровых было много, но сплошь юбилейных – «Двадцать лет РККА», «Тридцать лет Победы» и тому подобных, но берег их старец как зеницу ока, надевая три раза в году – на День Победы, Седьмое ноября и, почему-то, на Новый год.

И только несмышленышу Снайпер неожиданно для себя признался, что как раз и не стрелял он в того пресловутого офицера, даже винтовки не трогал, поскольку от холода спрятал озябшие ладони в рукава шинели, держа оружие под мышкой, а пальнула она сама собой, словно по волшебству.

Вероятно, только ради этих слов и прожил он столько лет, поскольку, исповедовавшись правнуку, тихо и незаметно скончался во сне в ту же ночь. «Преставился», – бормотали невесть откуда взявшиеся ветхие старушенции, заполонившие дом перед похоронами. И только из-за потрясшей его неожиданной смерти старика, казавшегося мальчишке вечным, Сашка запомнил этот рассказ на всю жизнь…

* * *

– Эй, брателло! Повтори это все, – обращаясь к вышколенному и подтянутому официанту, не толстый, но несколько расплывшийся в талии, несмотря на недавно минувшее тридцатилетие, мужчина в роскошном костюме барским жестом обвел унизанной перстнями короткопалой рукой изрядно разоренный стол. – Может, еще водяры заказать? – обратился он к своему визави.

Коротко, но не под ноль стриженный молодой человек, несколько более стройный, чем собеседник, правда, тоже далеко не дистрофик, лениво ковырял вилкой в салате. Хотя оба и одеты были по-разному, и причесаны, да и масть имели прямо противоположную: один – черняв и густобров, а второй – светло-рус, они чем-то неуловимо походили друг на друга, словно пусть и двоюродные, но братья.

– Может, хватит уже водки, а, Бизон? – русый с коротким звяком бросил инструмент в тарелку и неторопливо придвинул к себе стеклянный кувшин с апельсиновым соком. – Что, обязательно нажраться нужно?

– Да я что… Я ничего… – пробубнил названный Бизоном, вожделенно глядя на объемистый хрустальный графин, в котором оставалось едва на донышке прозрачной влаги. – Почему нажраться-то? Сидим, культурно выпиваем, никого не трогаем… Слушай, Петро, а что ты надумал вообще? – оживился он, наваливаясь на скатерть могучими локтями. – Принимаешь предложение?

Петро, он же средней руки бизнесмен Александр Петров, изрядно погрустнел и, так и не налив себе сока, потянулся за водкой.

Предложение, о котором упомянул его бывший компаньон и давнишний, еще детсадовский и школьный, приятель Ромка Файбисович относилось к разряду тех, от которых не принято отказываться. Вернее, не просто не принято, а невозможно в принципе…

Речь шла о продаже своего в трудах, поту и крови вымученного бизнеса одному весьма уважаемому господину, на беду Петрова, решившему включить в сферу своих разносторонних интересов компанию «Велес» вместе со всеми промплощадками, разбросанными по Московской области и паре соседних. Нет, господин Мамедов совсем не относился к беспредельщикам, подобно многим своим землякам, и цену предложил божескую, даже более чем. Но беда в том, что Александр никак не мог отказаться от своего детища, словно от собственного, единокровного ребенка.

Да-да, будто дитя, долго хворавшее в младенчестве и временами казавшееся не жильцом на этом свете, потом трудно учившееся ходить, служившее мишенью для всех и всяческих насмешников, предприятие было дорого своему главному «родителю». Второй – Файбисович – не выдержал затянувшихся «хвороб» общего детища и отпочковался несколько лет назад, занявшись беспроигрышным ремонтно-строительным бизнесом, и теперь оказался сторонним наблюдателем. И зря, надо сказать, отделился: фирма неожиданно пошла в рост и из гадкого утенка превратилась если и не в прекрасного лебедя, то уж в жирного гуся – точно. И охотников до его ножки или крылышка, а то и всей тушки разом тут же нашлось предостаточно…

– «Что надумал», «что надумал»… – тоскливо пробормотал Александр, выливая в высокий стакан весь остаток водки и вертя в руках тонкостенный сосуд. – Будто не знаешь, что с Мамедовым спорить – себе дороже. Я ему было попытался объяснить, так он знаешь что сделал?

– Что? – Бизон не отрывал больших, влажных, по-еврейски печальных глаз от пустой «тары».

– «Что, что», – Петров залпом проглотил все без малого двести граммов водки, сморщился и зашарил рукой над столом в поисках закуски.

– Ну, в самом деле, – Роман сунул в ищущую руку друга бутерброд с икрой, в который тот не преминул вгрызться. – Не тяни!

– Двадцать пвоцентов добавил, вот фто! – с набитым ртом прошамкал глава «Велеса».

– И главное, знаешь что? – тоже облокотился он на стол, приблизив свое лицо к лицу друга: водка постепенно добиралась по назначению, туманила разум. – Ведь не для дела же покупает фирму, ишак горный!..

– Тиш-ше ты!.. – схватил друга за рукав Файбисович, испуганно озираясь вокруг, на весело беседующих, закусывающих, флиртующих со спутницами ресторанных завсегдатаев, на добрых три четверти к славянам не относящихся никаким боком. – Базар-то фильтруй помалеху, а!..

– А х… с ними! – отмахнулся, сбрасывая потную пятерню, Петров. – Душа горит, Ром, понимаешь? Он ведь обанкротит «Велес», работяг – на улицу, недвижимость по частям распылит… Ему ведь главное – рынок от конкурента освободить! На фига мне его бабло, на наркоте наваренное?! Снова все с нуля начинать?..

– Да не кипишись ты, Петро… Не ты первый, не ты последний: чего на рожон переть? Может, наоборот, расцветет «Велес»? Инвесторы там, то да се…

– Во тебе инвесторы!!! – разом захмелевший бизнесмен сунул увесистый кукиш под нос отшатнувшемуся другу. – А вот – «Велес» Мамедову! – в лицо Файбисовичу ткнулся брат-близнец первого.

– Слушай, – не на шутку перетрусил Бизон, прозвище которого брало истоки в детском увлечении югославско-гэдээровскими фильмами про индейцев с дежурным Гойко Митичем в главной роли, а вовсе не в напористости и несокрушимости характера. – Да ты пьяный совсем… Может, проветришься, а? Я пока тут насчет добавки распоряжусь…

– В самом деле… – поднялся на ноги Александр и тут же качнулся, едва удержавшись на ногах. – Пойду-ка я на воздух…

– Только за руль не садись!.. – крикнул вслед приятелю, нетвердой походкой удаляющемуся по проходу между столиками, Файбисович. – Слышь, Петров! Я тебя знаю!..

Тот только пьяно отмахнулся, пробормотав себе под нос:

– А это мысль…

Дождавшись, пока друг скроется за высокими стеклянными дверями, Бизон вынул из кармана мобильник.

– Мне кажется, что он не согласится… – озабоченно буркнул бизнесмен в микрофон на лениво-барственное «слушаю».

* * *

Огни ночной Москвы уносились назад, сливаясь в сплошные сияющие полосы, мощный мотор глухо мурлыкал под капотом, прохладный ветер врывался в салон через опущенные стекла, приятно обвевая разгоряченное лицо и прогоняя хмель.

«Чего это я так расклеился? – удивлялся Саша, легко обгоняя будто стоящие на месте, редкие по позднему времени попутные автомобили. – С Ромкой разоткровенничался… Третий год раз в месяц перезваниваемся, видимся и того реже, а тут – как раньше… Нет, нужно завязывать с пьянкой. Расплююсь с Мамедовым – и ни капли. Да и вообще, в ресторан не стоит возвращаться… Звякну сейчас Бизону что-нибудь – и домой, баиньки…»

Телефона, как назло, в кармане не оказалось.

«На столе забыл, что ли? Нет, вот он – в держателе…»

Петров вынул аппарат из гнезда на приборной доске и принялся одним пальцем искать номер Файбисовича, который давным-давно из «горячих» перекочевал куда-то в общий список.

Абонент недоступен.

«Блин. Давно симку, наверное, сменил… Стоп! Он же мне сегодня звонил! Номер должен был высветиться…»

Бизнесмен отвел глаза от дороги всего на какую-то секунду, а когда, найдя нужный слот и нажав «вызов», прижал трубку к уху, было уже поздно…

Высокий, уходящий куда-то ввысь, казалось, до бесконечности, борт грузовика стремительно надвигался слева. Была еще возможность уйти вправо, но там, за штампованным черно-белым профилем ограждения, темнела пустота… Отравленный алкоголем мозг в этот решающий момент принял неверное решение…

Дикий скрежет, слепящий свет фар встречных автомобилей, расцветающее радужными сполохами трещин ветровое стекло и пахнущий бензином ветер слились в причудливую, неописуемую словами комбинацию и разом, рассыпавшись мириадами отдельных пикселей, погасли…

Часть первая. Alter ego

[5]

1

Темнота настолько плотна и осязаема, что непонятно, открыты глаза или нет…

«Блин… Сто раз говорил Танюхе, чтобы не закрывала так плотно шторы! Ни черта не видно!»

Не то чтобы Александр боялся темноты… Какой же взрослый признается в этом? Просто не любил, что ли…

Раньше, в детстве – да.

Сколько раз прятался Саша с головой под одеяло, покрываясь потом при каждом подозрительном шорохе в комнате. Ночные страхи приходили из темноты до самой армии, да и потом иногда взрослого уже Александра мучили кошмары: он встает ночью в абсолютной темноте, ищет на стене выключатель, жмет на него раз, другой – и в панике понимает, что свет не зажжется… А непроглядная темнота дышит ужасом, неощутимым и ничем не выдающим себя, но от того не становящимся менее страшным…

Просыпался после таких сновидений Петров с бешено колотящимся сердцем, чтобы потом весь день чувствовать себя разбитым, словно ночь напролет разгружал на товарной станции вагоны с цементом. И не помогали никакие патентованные заморские таблетки, никакой алкоголь… Только работа, в которую можно уйти с головой, забыв обо всем на свете.

Тьма была не единственным признаком кошмара. В ушах стояла ватная тишина, а кожа не ощущала ни тепла, ни холода.

Самое страшное, что радикальное средство, позволяющее отличить сон от яви, не срабатывало. Не получалось сжать веки до цветных кругов под ними, до моря звездочек. Собственно говоря, век Саша вообще не чувствовал, равно как рук, ног и всего остального, не мог говорить и даже, вроде бы, не дышал.

«Точно сон, – решил Александр после нескольких попыток отыскать хоть какой-нибудь внешний раздражитель. – Не бывает так наяву…»

Но проснуться никак не удавалось. Оставалось лишь слепо пялиться в темноту…

Время от времени он ловил себя на том, что пытается напевать про себя какие-то мелодии, вспоминает давно забытые лица, целые страницы прочитанных когда-то книг, и понимал, что пребывает в этом странном кошмаре часы, если не дни.

«Стоп! – вдруг одернул он сам себя на тысячном повторении прилипчивой песенной строчки. – А может быть, это не сон?»

Почему среди стихов, песен, статичных пейзажей, словно заснятых на фото, отрывков фильмов, разговоров и прочей шелухи навязчиво повторяется одна и та же картинка: медленно наплывающая из темноты рифленая металлическая плоскость, испятнанная чем-то белым и тронутая ржавчиной?..

Лишь ценой неимоверных усилий Александру удалось опознать в видении борт самосвала.

Значит, он попал в аварию? Тогда все понятно: больница, гипс… А почему тогда никаких ощущений? Ведь должно же чувствоваться что-нибудь? Хотя бы боль от переломов или ушибов…

«А может быть, я умер? – пронзила мозг электрическим разрядом шальная мысль. – Погиб в автокатастрофе. Тогда понятна и тьма, и все такое…»

Память, на которую Саша обычно не жаловался, теперь бастующая напропалую, помедлив, выдала статью из какой-то желтой газетенки, живописующую откровения людей, переживших клиническую смерть.

М-м-м-да… Практически то же самое… Ощущение невесомости, непроглядная тьма вокруг и свет в конце туннеля… Все в наличии, кроме света. А вдруг свет видят не все? Например, лишь те, кому суждено попасть в рай, а все иные, соответственно… Бр-р-р! Хотя за грешниками вроде бы являются сразу. Как там было в этом старом американском фильме с Патриком Свейзи в главной роли?..

Висение в неощутимой темноте мало-помалу начало надоедать. Разве может что-нибудь надоедать бестелесному призраку? Или может? И почему именно висение? Может быть, как раз наоборот – падение?

Вопросы рождались сами собой, но ответов на них не было.

Говорят, что в подобных ситуациях (а что: разве кто-то бывал в подобной ситуации и мог об этом рассказать?) люди постепенно впадают в оцепенение и засыпают. Но заснуть не получалось. Частенько так бывает: вертишься с боку на бок, сжимаешь веки до огненных кругов перед глазами, а сон не идет… Нечто похожее сейчас испытывал Александр, разве что ворочаться не мог, да и глаза зажмурить – тоже. Подсчет овечек и прочие ухищрения помогали слабо… Вообще не помогали, если честно.

Перебрав все способы заснуть без снотворного (а за какой-нибудь простенький седуксен или реланиум он отвалил бы сейчас целое состояние), Саша вспомнил совет, слышанный давным-давно, еще в институте.

Помнится, дело было в самый разгар одной из первых сессий, когда постоянный стресс привел к такой бессоннице, что ни одна таблетка не помогала, равно как доморощенный аутотренинг и народные средства от молока с медом до двухсот граммов водки натощак. Признаться, ни имени, ни лица того студента, давшего совет, показавшийся чистой ерундой, Петров припомнить никак не мог. Вроде бы что-то восточное… Вспоминалось только, что имел тот парень репутацию настоящего чудака, был убежденным трезвенником и вегетарианцем и считался кем-то вроде хиппи или панка.

«Полностью расслабься, закрой глаза и представь себе, что сдвигаешься куда-то вбок… – зазвучал в мозгу монотонный, ничего не выражающий голос: вспомнилось некстати, что тот хиппи имел раздражающую привычку, разговаривая, смотреть собеседнику не в глаза, а куда-то в щеку. – Нет, не проваливаешься или опускаешься, а именно сдвигаешься, будто скользишь… И постепенно старайся отключать мысли… Вот так примерно: одна ступенька в сторону – одна мысль… Я обычно засыпаю на второй или третьей…»

Хм-м!.. Попробуй-ка вот так: скользить и отключать мысли!.. Будто это кнопки какие-то. И как «смещаться»?

«Попробовать, что ли?..»

Благо закрывать глаза и расслабляться было не нужно, поэтому Александр просто представил себе, будто скользит по пологой наклонной плоскости куда-то вбок…