Сказание о Луноходе

20

Обращаясь ко всем участникам проекта «Олунение», Вожатый похвалил Сергея Тимофеевича и коллектив под Загорском. В своем выступлении Он отметил смекалку рядовых тружеников, обратил внимание на вдумчивость и последовательность ученых, на энергичное руководство. В адрес предприятия была направлена приветственная Правительственная телеграмма. Правительственные телеграммы имели достойное сопровождение. Сначала пронзительно звучал горн: «Та-та-та-та! Та-та-та-а-а!!!» И так три раза. Потом воздух прорезала зажигательная барабанная дробь, потом десятки барабанов и десятки горнистов исполнили овацию вместе! И все это не понарошку, а по-настоящему – трубили, били, вышагивали – мороз по коже! При виде парада частей Сводного Телеграммного полка мгновенно собиралась толпа. Текст телеграммы вывешивался на дверях учреждения или квартиры, куда была адресована телеграмма, а рядом с текстом замирали знаменосцы в парадной форме почетного караула с расчехленными знаменами родов войск. Если Правительственную телеграмму присылал Он, почетный караул стоял вместо суток неделю. Сопровождение такой телеграммы обходилось государству в копеечку, особенно если Вожатый отправлял ее за границу, куда вместо двух десятков горнистов и двадцати барабанщиков прибывал отдельный Зарубежный батальон Телеграммного полка с показательным симфоническим оркестром и особая рота Кремлевского салюта. Красивее Кремлевского салюта на земле ничего не существовало. Целая феерия! Когда давали такой салют, не только дух захватывало, у слабонервных случался сердечный приступ, а неосторожная женщина могла от восхищения забеременеть, и это не обязательно должно было совпасть со всенародным Днем секса.

21

Последние восемь лет Любимый Брат, Командующий Армией и Флотом, жил в бункере под землей. Брата переселили под землю из просторных покоев Юсуповского дворца по необходимости. Так получилось, что проживание во дворце не пошло Командующему на пользу. Каждое утро военачальника начиналось с приема военкомов, а заканчивалось почти всегда одинаково – к часу Брат уже не мог подняться от чрезмерного употребления алкоголя. Он сидел, выпучив стеклянные глаза, и бессмысленно пускал слюнявые пузыри. Мятое, ничего не выражающее лицо с невидящими воспаленными глазами и стойкая вонь вокруг, где бы Брат ни находился, пронизывала все, наполняя пространство отвратительным запахом, таким, как будто собака наделала в углу на паркетный пол и эту гадкую лужу долго не убирали. Иногда в таком печальном, расхристанном виде Брат показывался в собственной приемной, где, ожидая аудиенции, толкался с десяток генералов, а он, весь вонючий, измятый, с расстегнутой ширинкой, босиком, нечленораздельно мыча, появлялся из-за дверей. Ничего не могли с ним поделать ни врачи, ни Вожатый. К часу Брат был невменяемым, и его старались уложить в постель. Первые три года обходились капельницами и таблетками, пытались знакомить с женщинами, но на них он совсем перестал реагировать, впрочем, как и на мальчиков, про которых навязчиво упоминал бритый наголо широкоплечий адъютант. В таком жутком состоянии Брат выезжал в город. По дороге правительственный кортеж мог несколько раз останавливаться, и Командующий, шатаясь, расталкивая охрану, выбирался отлить, справляя нужду прямо у обочины, на виду у прохожих. Пару раз, выпрыгивая из машины, он падал и мочился в штаны. После того как фотография спившегося Командарма попала в иностранную прессу, Вожатый распорядился перевести Брата в подземный бункер, строительство которого только-только закончили – на случай ядерной атаки.

– Пусть там спивается и ссытся в катакомбах, чтоб глаза мои его не видели!

Брат, по существу, был человек неплохой, бесхитростный, от природы неглупый, поэтому Вожатый и доверил ему командование. С пьянством Брата и командование, и управление школами стало Его заботой. Ни капельницы, ни обереги Святой Татьяны, ни молитвы оптинских старцев не могли вывести из кризиса. Пользуясь своим высоким положением, Брат заставлял подчиненных тайком приносить в бункер спиртное. Он залпом опрокидывал содержимое бутылки, а потом истерически хохотал, отталкивая ординарцев и тыкая пальцем на подоспевшего дежурного врача. От имени Брата продолжали издавать приказы и циркуляры по армии, за его подписью присваивались очередные воинские звания и вручались награды пограничникам.

– Пусть думают, что нас много – Я и Брат! – тяжело вздыхал Вожатый. – Пусть боятся!

Вожатый велел подыскать человека, похожего на Брата, и сделал с ним несколько снимков для Газеты, чтобы больше верили, что в государстве все хорошо. Любимая Сестра Татьяна, которой Вожатый хотел передать управление образованием, а может, впоследствии и войсками, со страхом отказалась.

– Какой из меня военный! Это ты у нас маршал, вот и командуй.

– Теперь и Армия, и Безопасность, и школы – все на Мне! Кругом одни разгильдяи, один Я, как лось двужильный, вкалываю! – жаловался Он грациозной Наталье Сергеевне.

– Вы справитесь, – прижимаясь плотнее, шептала девушка. – Справитесь, я знаю!

– Иди, иди ко мне, лань моя! – целуя Наталочку, приговаривал Вожатый.

С большим трудом Вожатый упросил Святую Татьяну временно принять шефство над школами и воспитательными домами.

– А командующего искать буду, устаю один. Сын еще не укрепился, а то бы его!

22

Несколько месяцев назад Любимая Сестра сделалась большим ценителем искусств. Не было музея, где бы она ни побывала, ни пересмотрела экспозиции, ни перерыла художественные запасники. Любуясь замечательными портретами, чудными натюрмортами, безмятежными пейзажами, она поняла, или скорее почувствовала, как эти художественные шедевры благотворно влияют на человека. Польза от них получалась поистине удивительная. Святая Татьяна заметила это по настроению, которое после счастливых часов, проведенных наедине с картинами, делалось у нее приподнятым и восторженным на целый день. И чем больше она посвящала себя искусству, тем легче становилось у нее на душе. Через месяц перестало щемить сердце, прекратились позывы в уборную и тошнотворная изжога, которая, как когтистая жаба, царапала желудок, – отпустила, а дальше Сестра заметила, что не только она, целительница, может своими благостными ладонями унять головную боль или нытье суставов, но и, как ни странно, эти бессловесные полотна в золоченых рамах, особенно если их расположить почаще, делали то же самое. С этого дня началось ее новое чудодейство. Лечение картинами стало ее главным общественным занятием. Теперь кроме двух грузовиков с автоматчиками за «Чайкой» Святой Татьяны обязательно пылил грузовик с картинами и автобус с музейным персоналом. Картины расставляли или развешивали в помещении, куда бы ни приходила Любимая Сестра, и пространство это сразу начинало работать, оживало, наполняясь восхищеньем и радостью! В восторженной тишине комнат картины словно разговаривали с присутствующими, от них точно исходило ангельское пение и делалось так хорошо, что тишина не давила, как обычно, не высасывала, а расслабляла.

– Прав Брат, что борется за тишину, ох, прав! – крестилась Любимая Сестра.

23

Обезличивание общества – вот главная тема иностранных газет: «Безликое, бессловесное общество биомеханизмов!».

– Врут! – отмахивался Вожатый. – Нельзя им верить! Любое полноценное общество обязательно будет единым, цельным, как кулак, здоровым организмом, без вредных мыслей, лишних эмоций, без зависти, без фальши. У нас все сознательное население трудится во благо страны! – рассадив вокруг себя журналистов, объяснял Он. – Разве такое общество можно назвать безликим? Эти зачумленные иностранцы давно не заглядывали на рабочие стадионы, они битком забиты, а туда никого палкой не гонят. А слайдозалы – два-три свободных места, и то раз на раз не приходится! На последних рядах влюбленные целуются, это, по-вашему, бессловесные биоорганизмы?! Показатель нравственных расстройств? Все врут, сволочи!

Вожатый так ненавидел иностранщину, недобитых врагов, что не мог без ожесточения говорить о загранице.

– Да, мы не размениваемся на мелочи, не отвлекаемся на сюси-пуси, но в этом и заключается наша сила! Зачем нам отвлекаться? Люди одеты, обуты, сыты, заняты делом, рождаются дети, счастливые лица вокруг! А почему? По кочану! А они за морем только бубнят. – Он сделал паузу и внимательно оглядел присутствующих. – Завидуют, сволочи, что им остается делать! Мы сильны, потому что не умничаем, не спорим с пеной у рта, какую пластинку слушать, не паясничаем перед зеркалом, соображая, какой костюм надеть, не выбираем, какими духами нынче подушиться и как эти дурацкие духи называются! Не гадаем, что приготовить на ужин, мечтательно загибая пальцы, – продолжал Он. – Никчемные вопросики! Жри, что дают!

А посмотрите, что творится у них! Демонстрации, забастовки, стычки, убийства! В столицах баррикады на улицах, и это в Европе, где все должно быть чинно-благородно, цивилизованно, как они выражаются! Так вот хер вам! Езжайте в Париж, в Лондон и полюбуйтесь, что там делается! А голод, а эпидемии в Африке? А войны в Азии, которая никак не может поделить с соседями границы?! Копайтесь лучше в своем дерьме, дорогие прорицатели, а нам не мешайте! – отмахнулся Вожатый и отхлебнул «Кремлевской».

«Обезличивание общества!» – пишут они, а разве двуличным легче? Сказал – одно, подумал – другое, сделал – третье! Где тогда правда? – разводил руками Вожатый.

Заседатели Палаты завороженно глядели на оратора, двое из них подобострастно кивали, третий, примостив на коленях тетрадку, пытался конспектировать, а еще один с ходу запоминал.

– Говорят, что мы историю уничтожили. Почему у нас истории нет? Да мы сами история! Здоровые дети – вот наша история! – раздраженно проговорил Вожатый. – Человек собственной жизнью живет, ею до краев полон, все про себя знает и никогда себе не соврет! У каждого в сердце своя история, что вам еще надо?! А как напишут в толстых учебниках, никакого отношения к реальным событиям не имеет! Вымысел, вздор! Как нравится, так в своем учебнике и распинайся! Вот и получается, – вставая, продолжал Вожатый, – что никакой истории не существует! Так чего ж ее зубрить?! Зачем к ней цепляться? Если ты начнешь вспоминать какой-нибудь случай, расскажешь первый раз подробно, потом, через неделю, покороче, потому что нет настроения, потом еще сто пятьдесят раз будешь пересказывать с разными подробностями кому попало, а те, в свою очередь, станут передавать дальше, в конце концов, все перепутается, переврется и, кроме пустой болтовни и вранья, ничего не останется, а тем более исторической правды! А если начистоту, то история отвлекает, мешает заниматься настоящим делом. Даже молоко вскипятить спокойно с историями не получится, сбежит!

Я радуюсь, когда процветают науки, когда ученые совершают открытия. Меня озноб пробирает, когда читаю «Вестник Академии точных наук». Сколько новых химических соединений нашли применение в металлургии, в фармакологии, в пищевой промышленности. А Народная академия медицинских наук? Сколько болезней отступило перед знаниями врачей! А Тимирязевская сельхозакадемия! Они не только знают, как собрать урожай, но и как управлять погодой! Им точно известно, когда пойдет дождь – утром, вечером или в обед, или не пойдет вообще, и какое количество осадков выпало за месяц! Разве это не замечательно? Педагогическая академия под руководством академика Цендера формирует новый подход к воспитанию не только детей, но и взрослых! Их-то, заскорузлых, тоже надо воспитывать, еще как! Наука служит народу, а история, по существу, миф, мираж, недоразумение! Сегодня Я есть, значит Я – история, а завтра кто знает, что произойдет! – усмехнулся Вожатый. – Вот и пойми эту историю, на кой хрен она сдалась!

24

Они сидели на диване, Он и Доктор. Доктор жил в уютном кирпичном коттедже, сразу за теннисным кортом. Каждый день Доктор приходил к Нему и засиживался до позднего вечера. Так и сегодня, расположившись в гостиной, они собирались слушать музыку и разговаривать.

– Где Наталья Сергеевна? – поинтересовался Доктор.

– Пошла поплавать. В бассейн привезли свежую воду из Красного моря. Ей нравится плавать в Красном. Каждую среду я отправляю в Египет грузовой самолет. За неделю вода портится. Хочу заставить привозить вместе с водой и рыб. В коралловых рифах рыбки удивительной красоты попадаются. Будет с рыбками плавать! – довольно проговорил Вожатый.

Доктор улыбнулся.

– Вчера поручил архитектору Пасохину к обратной стороне дома пристроить бассейн с коралловыми рифами, чтобы полная иллюзия Красного моря возникала, – оживившись, добавил Вожатый, – Наташе должно понравиться.

Доктор кивнул. Эта держалась у Вожатого целые двенадцать лет.

«Слишком долго», – подумал Доктор.

Прежнюю, Марину, пришлось отравить. Стала слишком самостоятельной, всюду совала нос, думала, что за два года приворожила Его к себе, и красавицу понесло, раскомандовалась. Под конец спуталась с одним слащавым подавальщиком из внутренней обслуги. Когда Вожатый просмотрел фотодокументы, так разволновался, что выбил Фадееву два передних зуба, а Маринку приказал зарезать. Убийца замер за шторой в девичьей спальне, и если бы не глоток отравленного морса, персидские ковры и шелковые портьеры пришлось бы долго отмывать от крови и мочи.

«Нечего сказать, разбирается в людях, – ехидно скривился Доктор, – а алчную дуру Маринку не разглядел!»

С полгода Вожатый слонялся как неприкаянный, напрочь забыв об охоте в любимом Завидово, и ни разу не слетал на отдых в Забайкалье, пока в Архангельском, у сына, не наткнулся на эту лапочку. Сын отдал ее Отцу без тени огорчения.

– Да забирай!

Вожатый еще с год присматривался к девушке, определив в кремлевскую канцелярию. Наталья Сергеевна оказалась родом из Ялты, город такой рабочий на Черном море. Там построен крупнейший в мире завод по добыче из морской воды сероводорода, кроме завода и бараков ничего интересного в Ялте нет – выжженная химией пустыня, ни листика, ни травинки. А море такое гадкое и вонючее, что страшно к нему приближаться. Из окрестных гор рудоуправление делает щебенку и продает туркам. Турция забирает и этот вонючий сероводород, из которого производит шелковые ткани. Только никакого отношения к шелку эти ткани не имеют. Тысячи паромов между Турцией и Ялтой шныряют туда-сюда, перевозят грузы и загрязняют окружающую среду. Когда в Ялте грузовой порт расширили, понаехало туда со всех закоулков торгашей и всякого сброда, бегают, суетятся, решают, кому что продать и куда морем перевезти. В то время последние коренные жители из Ялты уехали и Наташа с ними. В Ялте она в хореографический кружок при школе ходила и на новом месте в Дом культуры пришла, хотела на бальные танцы записаться, тут-то ее на конкурс и заграбастали. Тогда по всей стране для Младшего стали девушек отбирать.

В комнату, виляя хвостом, вошла собака – полосатый датский дог – и с глухим звуком улеглась у ног хозяина. Дежурный офицер доложил, что приехал Фадеев.

– Впусти! – разрешил Вожатый.

Фадеев появился в дверях, держа в руках свежий выпуск Газеты. Он на полусогнутых подошел к Вожатому и прильнул к Его холеной, украшенной драгоценными перстнями руке.

– Благословите! – почти шепотом попросил Редактор.

– Прими! – дотрагиваясь до лба десятикаратником, проговорил Вожатый.

Последнее время стало хорошим тоном просить у Него благословения.

– На кой вам церковь? Только я в этой стране могу благословлять и отпускать грехи! Вот когда помру, тогда к попам шагайте, а сейчас, если узнаю, что где-то кого-то без меня благословили, уж не взыщите, на березе вздерну!

Фадеев перекрестил лоб, приложил пальцы к тому самому месту, куда только что дотронулся многокаратным бриллиантом Вожатый, а потом поднес их к губам и восторженно поцеловал, но Вожатый продолжал недовольно смотреть.

– Долго ты паясничать будешь, нечесаным ходить? – глядя на взлохмаченного Редактора, проговорил Он. – У тебя на голове скоро колтуны заведутся!

– Обещание дал, обет что ли, – протягивая Вожатому Газету, ответил Редактор.

– Кому обещание-то?

– Себе. Что выдержу шесть лет без причесывания и стрижки, – скаля вставные зубы, отвечал Фадеев. – Это меня укрепляет. Я от этого сильнее духом становлюсь!

– Укрепляет! – передразнивая, выдавил Вожатый. – Ну-ну, садись!

В знак приветствия Фадеев кивнул Доктору и уселся на краешек стула.

– Ну, докладывай!

– Разрешите про Луноход матерьялец собрать. Чует мое сердце, завалит Министр работу. Не доверяю я ему!

– Это не твоего ума дело! Сергей Тимофеевич вселенную как свои пять пальцев изучил. Его жизнь от начала до конца с космосом связана, – отрезал Вожатый, – а материал сделай, это неплохо – про наши успехи написать. И, эта, – Он строго посмотрел на Фадеева, – причесываться начинай, не юродствуй, а то на обезьяну похож! Хоть и костюм на тебе Вrioni, а все дурак дураком! Причесывайся, понял, а то благословлять больше не стану!

Вожатый встал, не спеша подошел к малахитовому украшенному позолоченной бронзой камину и стал разводить огонь. Взглянув в сторону Фадеева, Он продолжал:

– Завтра на охоту поедем, ты, Доктор, Наталочка, Сергей Тимофеевич и Котова с птицами прихватим. А то работаешь, работаешь, – отстраняясь от ярко вспыхнувшего пламени, проговорил Вожатый, – а отдыхать кто будет, Пушкин?

Он вернулся на диван и, обращаясь к Доктору, попросил:

– Подай-ка сундучок!

Доктор поднялся и, отодвинув штору, взял с подоконника инкрустированный слоновой костью хьюмедор с сигарами. Вожатый откинул крышку:

– Пожалуйста!

В этот момент дежурные офицеры на входе вытянулись по стойке «смирно». В зал вошла Наталья Сергеевна.

– Иди ко мне, солнышко! Садись! – усаживая девушку рядом, засветился Вожатый. – Ты как раз вовремя подоспела. Ну что, наплавалась, рыбонька?

– Здорово! – зажмурившись, ответила Наташа. – Целый час плавала и совсем не устала.

На Наталье Сергеевне было расшитое серебром полупрозрачное бирюзовое платье, серебряные сандалеты на невысоком каблучке, усыпанные замечательного цвета сапфирами. Золотистые волосы мягкими локонами спадали на высокую грудь, прикрывая глубокое декольте. На изумительно тонких, грациозных пальцах не было ни одного кольца, зато чувственную шею украшало необыкновенное ожерелье белого золота, с огромными, темно-васильковыми камнями, которые поблескивали таинственным огнем. В Индии такие сапфировые ожерелья надевали на невесту магараджи в день свадьбы. Вожатый ласково поглаживал Наталочку и, казалось, что-то нашептывал ей на ушко. Потом резко повернулся к Фадееву и почти крикнул:

– Чего сидишь, давай!

Фадеев подскочил, скинул пиджак и ринулся к роялю. Через минуту по залу плыла чарующая музыка Чайковского. Под пальцами Фадеева клавиши «Стейнвея», точно птицы, взмывали и падали. Он играл, отдаваясь музыке всем своим измученным болезнью почек телом. Играя, Фадеев перевоплощался, переживая каждую ноту, каждый оброненный инструментом звук. Пианист парил над клавиатурой, как ветер над морем, он трясся и замирал, будто хотел своими отчаянными движениями сделать ноты еще чище, еще пристальней, еще опасней. Он чуть не рыдал, переживая музыку, и, закончив одну вещь, молниеносно переходил к другой, и дальше, и дальше, и дальше! Когда Фадеев, обессиленный, свалился на пол, не удержавшись на вертлявом крутящемся табурете, Вожатый хлопнул в ладоши, и офицеры охраны вынесли изнемогшего Редактора из комнаты.

– Этот ничего не сможет утаить, – обращаясь к Доктору, произнес Вожатый, – все отдаст, лишь бы я позволил ему играть!

– Да. Когда-то он был хорошим пианистом, – согласился тот и потянулся забрать хьюмедор. Вожатый только сейчас выбрал сигару, не очень толстую и не очень длинную, и осторожно разминал ее пальцами.

– Разучились кубинцы сигары делать. «Больше, больше давай!» Вот и зашились, умники. А сигары дело тонкое, неспешное, – проговорил Вожатый и, вспомнив про Фадеева, заметил:

– Золотые руки! – потом мягко, словно кот, притянул поближе свою Наталочку.

– Фадеев просит разрешения проводить один фортепьянный концерт в год, на день моего рождения, – продолжал Он, – говорит, что это должно понравиться народу. Но я не разрешаю, рано. Пусть пока нам играет. Выпусти такого к людям, так они станут его на руках носить, а мы тогда кем окажемся?

Наталья Сергеевна улыбалась. Цвет ее волшебного платья совпадал с изумительным цветом ее нежно-голубых, никем неразгаданных глаз. Движения, улыбка, взгляд, красота и женственность – все вместе производило головокружительное впечатление, точно гипноз. Под действием этого сладостного гипноза, несомненно, находился и Вожатый.

«Из нее бы получилась отличная королева, из этой куколки. Грациозная, женственная, ослепительная и, как ни странно, – своя, и ведь сумела приспособиться к кровожадному убийце! Раньше Он первый начинал насиловать и полночи глумился над женщинами, захватив какой-нибудь непокорный городок. Убийства, пытки, издевательства – его отличительные черты. Это сейчас Он послушный, делает вид, что лапа, что скучает! Не верю, ни одному его слову не верю и ни за что не поверю», – переводя взгляд на собеседника, думал Доктор.

Вожатый перестал разминать сигару и как-то чересчур смачно откусил у нее кончик. Он не любил обрезать сигары, всегда отгрызал им концы, находя в этом какой-то особый смысл, придававший курению свое непередаваемое очарование, и наконец закурил.

– Как сын? – поинтересовался Доктор.

– Ничего, – попыхивая, ответил Вожатый и, обращаясь к Наталочке, попросил, – пойди погуляй, ласточка, мы чуть-чуть потрепемся.

Наталья Сергеевна встала, вежливо кивнула и вышла, оставив в комнате еле уловимое благоухание духов. Дрова в камине уютно потрескивали. Доктор с любопытством разглядывал стены, которые плотно, в несколько рядов, были завешаны картинами Пабло Пикассо.

– Откуда вся эта красота появилась? – поинтересовался он.

– Сестра, – ответил Вожатый. – Вчера привезла. Теперь она так лечит. Вот и я лечусь! – усмехнулся Он и покрутил около виска пальцем.

Доктор заулыбался, потом сделался серьезным.

– Вы правда хотите, чтобы Сын занял ваше место?

– Другого выхода не остается. Если я не передам Сыну власть, на второй день после моих похорон его вынесут вперед ногами. Растерзают, как бешеную собаку!

– Думаете, осмелятся?

– Сразу! – оживился Вожатый. – Они этого и ждут в глубине души – расправы. Караулят, когда я коньки отброшу, выродки! Ненависть, как и любовь, – совсем рядом. Была любовь, один шаг в сторону, и уже вместо любви – ненависть получается. Так нехитро наш мир устроен. Сколько лет пытаюсь его переделать – не получается. И копится эта ненависть гремучая незаметно, точно радиация, и ничего с ней не поделаешь. Чем шире улыбка, тем больше потенциальной ненависти в человеке.

– Но не все же такие, кто-то вас любит?

– Уж не ты ли? – с ухмылкой проговорил Вожатый. – Не надоел за столько лет? – и отвернулся, пыхая своей ароматной сигарой.

– Любовь, по существу, привычка, – растворившись в облаках дыма, продолжал Он, – сначала по-настоящему любишь, потом – из жалости, потом – делаешь вид. Ритуал. Молодежь, к примеру, с рождения знает, что меня любить положено, и любит рефлекторно, – уточнил Вожатый. – А старичье, – губы Его вытянулись в узкую ниточку и чуть дрогнули. – У них от меня оскомина и озноб! Ты вот сильно меня любишь?! – зло спросил Вожатый и с неприязнью посмотрел на соседа, точно плохой следователь на допросе, а потом хмуро наклонился поближе и прошептал: – Не отвечай, все равно не поверю.

Доктор молчал.

– Так во лжи и живу, в окружении притворства и лицемерия, – откидываясь на уютные диванные подушки, продолжал Вожатый. – За долгие годы Я всем порядком надоел. Если бы повсюду не развешивали Мои портреты, не читали Газету, где в каждом предложении Меня восхваляют и возносят до небес, если хоть на чуть-чуть ослабить партийную дисциплину, порядок сразу провалился бы в тартарары! Сейчас мир и спокойствие держатся исключительно на моей неприкасаемой власти, на любви и одновременно ненависти ко мне.

– Выходит, мир и спокойствие – есть Я, – забираясь на диван с ногами, заключил Вожатый. – Убери меня, и сразу начнется хаос, дележ власти, сведение личных счетов, и как покатится – не остановишь, не уймешь! Человеческий фактор, – подытожил Он. – Никуда от него не деться! На волю вырвется беспощадный Клим Чугункин с дубиной в руках. А сейчас эти Климы, сами того не понимая, укрепляют и поддерживают мою тоталитарную власть, даже те, кто в душе Меня люто ненавидят. Все равно получается, что они за Меня.

Вожатый запрокинул голову и снова выпустил облако дыма.

– Эти бессмысленные здравицы в Мой адрес, трудовые рекорды! Все верят, что надо поступать именно так, что так правильно, так положено. В результате и стране хорошо, и Я необходим. Повсюду Мои бесконечные цитаты, которые не повторяет разве немой. Но ненависть все равно копится, тут ничего не поделаешь! Когда-то она прорвется, как гнойник. Вот если б случилась война или землетрясение, или страшная эпидемия, чтоб полмира унесло на хер! Это был бы праздник мне на старости лет! Горе сплотило бы нацию, и ненависти к власти совсем не осталось. Суровое испытание бедой развеяло б подсознательную ярость, а Я бы превратился в доброго волшебника, Я и Мой Сын. Вот о чем думать надо! – вставая и подходя к камину, заключил Вожатый. – Несчастья компенсируют ненависть, в этом печальная правда.

Он протянул к огню руки:

– Жарко горит!

Доктор сидел, прикрыв глаза, но Вожатый знал, что он слушает.

– Самую большую опасность жди от ближнего окружения, – возвращаясь к разговору, продолжал Вожатый. – Почему, ты думаешь, Я ни с кем не общаюсь, в гости не зову? Люблю одиночество? Вранье! Просто боюсь предательства. Боюсь, что отравят или задушат, как взбесившуюся собаку, или что похуже придумают, проглоты! Читаю жизнеописания правителей, исторические летописи – с души воротит! Все одно и то же – кровавая бойня за власть, беспощадная, слепая; брат на брата, сын на отца, хуже зверей! Тут поневоле превратишься в саблезубого людоеда. Если не ты, то тебя, – закон!

Доктор открыл глаза и не торопясь перебирал граненые агатовые четки, которые всегда лежали в кармане.