РУССКАЯ ЖЕНА

Я могу с достаточной уверенностью предположить, что только из-за любви к своему сыну бабушка взвалила на себя ношу моего воспитания. Она пожертвовала собой ради его карьеры, но теперь это самопожертвование явно оказалось для неё непосильной ношей, которую она продолжала нести, несмотря ни на что, наказывая меня за тяжесть этой ноши и заставляя слушать ее громкие стенания. Много позже я поняла – щедрый подарок любви предназначался совсем не мне…

Это была суровая, холодная женщина, не испытывающая сострадания ни к одному живому существу. В детстве я очень любила животных, и однажды принесла в дом бездомного котёнка. Бабушка разрешила мне оставить его в квартире, но при условии, что он не будет переступать порог нашей комнаты. Когда Мурка подросла, она стала частенько приносить котят, которых бабушка с такой же регулярностью топила в ведре с водой. Меня поражало, с какой бессердечностью она проделывала эту жестокую процедуру, и даже посмеивалась, когда один из котят не хотел захлёбываться и цеплялся за жизнь. Она потом рассказывала своим монотонным голосом, что она «помогла» ему веником или палкой, как будто речь шла о засолке огурцов или капусты. Бедная Мурка потом долго еще бродила в полной растерянности по квартире, в поиске своих котят, и эхо её бесконечного «Мяу» еще долго отдавалось в моих ушах.

Муркины котята были не единственными жертвами бабушки. Дело в том, что бабушка любила побаловать свою семью свежей курятиной, и поэтому частенько покупала на базаре живых кур. Притащив домой очередную клушу, она без промедления, прямо у меня на глазах, перерезала ей горло ножом в кухонной раковине, при этом тоже посмеиваясь, если та сопротивлялась и пыталась избежать своей кровавой участи. Но от бабушки убежать было невозможно! Куриные котлеты были несомненно очень вкусными, но душераздирающие крики бедных кур и вид крови тоже преследовали меня долгое время. Обезглавленные куры попадали не только на наш стол. Еще она резала кур для соседей – никто в доме не мог это сделать лучше неё.

Бабушка не была верующей, никогда не ходила в церковь, не знала ни одной молитвы и слыхом не слыхала о щедрости Господней, которая учит доброте и прощению. Она вспоминала о Боге только в контексте наказания ближних за их смертные грехи, и на этом её религиозность заканчивалась. Наша комнатка превратилась в пуританскую келью, полностью позабытую Господом Богом, где от меня требовалось только одно – полное послушание. Бабушка воспитывала меня в большой строгости и любила поговаривать: «Тебя надо держать в ежовых рукавицах».

Именно «ежовые рукавицы» были главным инструментом её любви. Мне не разрешалось стричь волосы, и каждый день она заплетала мне длинные тугие косы, которые я просто ненавидела. Ее грубые неласковые руки делали мне больно, и у меня было ощущение, что на меня надевают смирительную рубашку. Моя одежда полностью состояла из перешитых старых тряпок, оставленных ей соседями, или из старых папиных вещей. Еда подавалась на стол более чем скромная, никаких излишеств – это было привилегией папы и его поэтов-собратьев. Чаще всего она варила какую-то бурду, напоминающую русские щи, и заставляла меня кушать их каждый день с большим количеством хлеба, на который впоследствии у меня была обнаружена аллергия.

Когда мне исполнилось одиннадцать лет, бабушка начала запрещать мне выходить на улицу и встречаться со сверстниками. Пуританская келья превратилась в настоящую тюрьму, где я чувствовала себя в глубоком заточении – теперь мне разрешалось ходить только в школу. Мне позволялось выходить на улицу только в редких случаях, но за это нужно было дорого платить – бабушка приказывала мне встать на колени и просить разрешения. Я все еще была послушной и тихой девочкой и поэтому безоговорочно подчинялась – я опускалась на колени и со слезами на глазах умоляла её отпустить меня на улицу, или дать мелочь на каток, кино или мороженое.

В какой-то момент я уже не представляла, как можно выйти на улицу или получить карманные деньги просто так, без всяких усилий и унижений. Иногда я делала это недостаточно усердно, и тогда бабушка осыпала меня упреками: «Упрямая! Вся в мать!». Идеальным примером мог служить только её сын: «Вот он всегда становился на колени и вымаливал у меня прощения, и всегда целовал мне руки». Мой самый страшный грех состоял в том, что я не похожа была на её любимого сына, а больше напоминала ненавистную невестку. Для меня так и осталось непонятным, какие внутренние мотивы могли заставить эту женщину ставить беззащитного, осиротевшего и обделённого ребенка на колени и обвинятьего в неблагодарности! Это был мой первый урок, полученный от бабушки – если хочешь получить что-то в жизни, ползай и умоляй…

«Неблагодарная» стало моим вторым именем. Бабушка всё делала по дому сама, и когда я проявляла инициативу, пытаясь ей помочь, она всегда отмахивалась: «Иди и делай уроки! Я сама!». Она не позволяла мне ничего делать, ревниво оберегая свои домашние дела, как будто я могла отнять у нее очередную возможность обвинить меня в неблагодарности. Ведь если я буду делать всё сама, как она сможет поддерживать моё чувство вины?

Мы жили в квартире без горячей воды, и раз в неделю бабушка водила меня в общественную баню. Там она снимала банный номер, где мы обычно вместе мылись. Я ненавидела эти походы, хотя баня была не так далеко – всего в десяти минутах от дома. Причиной этой ненависти был обжигающий мои внутренности стыд – мне было стыдно идти с бабушкой по улице. Я испытывала острую душевную пытку от одной только мысли, что кто-нибудь из знакомых или одноклассников увидит нас вместе! А вдруг люди догадаются о жестком контроле и о том, что она заставляет меня становиться на колени? А вдруг они заметят, что мы живем в нищете? А я стыдилась этой нищеты, как символа своего рабства.

Две самые главные женщины в моей жизни учили меня совершенно противоположному, показав мне не самый лучший пример проявления истинного женского начала, и тем самым полностью сбив меня с толку. Они были как два противоположных полюса – южный и северный. Мама была горячей, страстной, открытой до наивности женщиной, любящей всех и вся. Она любила мужчин, друзей, свои многочисленные хобби, путешествия и многое другое. Но в её любви было столько чувственности и жадности к удовольствиям, что она отдавалась этим удовольствиям без всякого стыда и укоров совести, начисто позабыв о близких людях. В её любви было столько эгоизма, что, в сущности, ничего весомого не досталось ни одному человеку – она распылила её на миллион частей, от которых, подобно крохотным каплям дождя, высушенным солнцем, не осталось даже и следа…

Бабушка была полной противоположностью. Это была ледяная, холодная женщина, окружившая себя забором ненависти. Остатки её доброты и нежности, похороненные на дне огрубевшей души, достались только одному человеку – ее единственному, ненаглядному сыну. Она тихо и молча провозгласила эту любовь, пожертвовав собой и посвятив свою жизнь только этому одному человеку. Она готова была платить за эту любовь страданиями и унижениями, и нести свою ношу мужественно, с чувством долга и даже гордости, не позволяя себе никаких удовольствий или излишеств. Её истинное «Я» стало символом и выражением полного самопожертвования.

Одна женщина учила меня, как безответственно любить, другая – как с чувством долга ненавидеть. Это было мое наследие, моё жизненное пособие, которое в будущем должно было определить мою женскую судьбу.

В лагере папы и бабушки давно уже пахло жареным. Папа хотел забыть прошлое, как страшный сон, а бабушке всё еще хотелось поддерживать пламя холодной войны. Ведь она всегда была его верным союзником – во время войны и голодовки, во время домашней войны – сначала с тетей Леной, а затем с моей мамой. Эти войны и связанные с ними трудности были единственными вехами их совместного пути, единственной ниточкой, которая их связывала. А теперь он начал новую жизнь, стал большим человеком. А что досталось ей? Жизнь в чужом городе, в квартире с бывшей невесткой и внучкой на руках. Во время папиных приездов бабушка продолжала жаловаться на мою маму, пытаясь вызвать в нём жалость к ее незавидной участи – жалость сына и была той благодарностью, которую она так ждала. Она нажимала все возможные кнопки, но они почему-то больше не работали – папа отчаянно сопротивлялся и не желал ничего слышать. Бабушка не сдавалась и чем больше она настаивала, тем папа всё больше раздражался. Постепенно его раздражение начало переходить в бурный гнев – с битьём посуды и стёкол в серванте. Он кричал и оскорблял свою мать, бегал по комнате как разъярённое животное, попавшее в клетку, а мне только оставалось тихо сидеть и смотреть на него испуганными глазами.

Такова была сыновья благодарность за всю её многолетнюю заботу! А что хуже всего – он больше не хотел быть её верным союзником. Он принимал позу «Как ты посмела нарушить мое счастье и покой?», никогда не извинялся за свою грубость, потом уезжал в Москву совершенно обиженный, каждый раз при этом сообщая, что больше никогда не приедет, и денег давать не будет. Его мать молчала в ответ, и когда он уезжал, она, убитая горем, вымещала всё своё невысказанное возмущение на мне. Ей хотелось разделить свою тяжкую ношу со мной, и даже сделать меня ответственной за эту ношу. Каждый день она третировала меня своим недовольством, которое походило на китайскую пытку, и эта пытка сводила меня с ума – капля за каплей, каждый день. Затем дни превращались в долгие месяцы, а месяцы – в долгие годы.

Теперь мир был не только жестоким и бездушным местом, он также стал длинной дорогой, по которой ты бредешь, еле передвигая ноги, потому что твоя ноша слишком тяжела. Я несла ношу вины за свою воспитательницу – за все ее чувства и страдания, за ее здоровье и благополучие, и даже за ее место жительства – ведь это из-за меня она приехала в Киев, оставив родную Россию.

Апогеем бабушкиного недовольства стал день, когда папа со своей новой московской женой Юлей решили произвести чистку в бабушкиных шкафах. Я уверена, что папа никогда не додумался бы до этого сам – ведь все его мысли были посвящены только поэзии. Но Юля невзначай упомянула, что, мол, у матери слишком много хлама и тряпок, и пора вынести это всё на помойку. Бабушка была в это время на даче у знакомых, как всегда ухаживая за чьими-то детьми. К своему несчастью я была совершенно свободна в тот день, и когда папа с Юлей попросили меня помочь, я без раздумий согласилась – мне самой не нравились эти забитые тряпками затхлые шкафы. Если честно, то в глубине души я их даже ненавидела – ведь бабушка шила мне из этих тряпок одежду. После нескольких часов усердного труда и насмешек над старой женщиной содержимое двух шкафов было успешно вынесено на помойку.

По возвращении бабушка получила самую большую душевную травму в своей жизни. Все её «богатства», включая закройки для знакомых, которым она пообещала что-то пошить, исчезли в одно мгновение ока. Сразу после ее возвращения папа с Юлей укатили обратно в Москву, и всё возмущение, прорывающееся из ран оскорблённой души, досталось только мне одной. Бабушка говорила об этом, по крайней мере, месяцев шесть – каждый день, изо дня в день, с утра до вечера. Ее сокрушению не было предела, и, конечно же, я опять была самым неблагодарным существом на этой планете. К моему блюду, которое и так становилось несъедобным, был добавлен еще один ингредиент – вина за предательство.

Наверно, именно тогда в уголках её подсознания возник смутный коварный план. Её любимый сын и союзник во всех жизненных передрягах теперь ускользал от нее – у него была отличная карьера и новая женщина, которую он любил, слушал и обожал. А ей, его родной матери, приходилось терпеть его гнев, крики и оскорбления, а теперь вот еще и выброшенные вещи. Ей нельзя было даже пожаловаться на бывшую невестку!

Только отчаяние убитой горем матери могло подсказать ей такое черствое и по своей сути жестокое решение. Решение всех ее проблем с сыном было более чем очевидным, это решение сидело прямо перед ней – в виде тихой, невинной внучки, которая так всем напоминала свою мать… Эту девочку легко поставить на колени, ею легко манипулировать. Пришла ее очередьпринять эстафету своей матери, которую так все ненавидели. В этот момент женщина, которая пыталась заменить мне мать, вдруг отреклась от этой роли навсегда, отправив меня на мучительное заклание. В ее глазах, несколько минут сыновней благодарности с лихвой окупало любое жертвоприношение.

Итак, после нескольких лет затишья началась новая война – на этот раз против меня. Мама, представлявшая бывший оппозиционный лагерь, давно сложила оружие и жила своей жизнью. Ей и в голову не приходило, что настанет день, когда ее дочери придется расплачиваться за все её грехи и ошибки, и она ничего не предпримет, чтобы уберечь или защитить меня. Вместо этого она будет злорадно повторять: «Надеюсь, ты убедилась, что это за люди. Теперь ты понимаешь, как я с ними намучалась?».

После двух кругов Ада – Ненужностии Вины, мне предстояла новая война и новый круг испытаний. Но на этот раз война была только моей – я была маленьким одиноким воином, безоружным оловянным солдатиком, сражавшимся в долгой тени своей матери! И эту войну я сокрушительно проиграла…

Глава 3. Стыд

Какая упорная повторяемость линий судьбы! Мои мама и бабушка потеряли своих отцов в возрасте 7-8 лет. Мой отец не умер, но мне тоже было суждено его потерять, когда мне исполнилось семь лет. Он уехал и оставил меня в этой ненавистной коммунальной квартире с двумя женщинами, которые были непримиримыми врагами и совершенно неподходящими воспитателями. Теперь он стал навещающим отцом, и приезжал к нам пару раз в год. Обычно это были командировки или отпуск, когда он оставался на пару дней, чтобы потом ухать в Крым.

Я не помню день, когда папа переехал в Москву. Моя память не сохранила воспоминаний, как будто это было чем-то обычным и незначительным, не вызвавшим даже поверхностных эмоций. Я бы наверняка заметила, если бы родители вынесли мою раскладушку – по крайней мере, она выполняла для меня какую-то важную функцию! Но я не заметила, как уехал мой папа… Возможно, это было истинным отражением наших отношений, и поэтому мы не могли потерять то, что никогда не имели.

Он уехал в Москву, женился на москвичке, переводчице французского языка, Ирине, и у них родилась девочка Ксюша. Постепенно папины книги начали публиковать, и его жизнь стала налаживаться. Он даже пригласил нас с бабушкой на целое лето к себе в Москву, а затем повез меня в Крым, взяв путевки в Дом Творчества Писателей в Коктебеле. Это был мой первый и единственный отпуск с отцом. Мне было одиннадцать лет, и я была переполнена тихой радостью – ведь я ехала с папой на море! Наверно, бабушка с рождения привила мне эту гордость – какой у меня умный и талантливый папа, настоящий писатель!

Мы провели в Коктебеле целый месяц, наслаждаясь теплым морем, ярким крымским солнцем и солёным воздухом. Я отъедалась в столовой Дома Творчества писателей – еду можно было заказывать по меню, как в ресторане, и подавали такие вкусные вещи, что просто объедение! В перерыве между завтраком и обедом мы лежали на горячей гальке пляжа, плавали в тёплом, бирюзового цвета море, или прогуливались по набережной до возвышающейся над Коктебелем горы Карадаг. По дороге папа рассказывал мне всевозможные истории из книг или увиденных фильмов, и я могла его слушать часами, как завороженная. После обеда я играла с детьми на тенистых аллеях между домиками, или наблюдала, как отец играет в бильярд с отдыхающими. Вечером, как правило, мы ходили в летний кинотеатр при Доме творчества, где всегда крутили самые интересные фильмы. Я была в совершенном восторге оттого, что мы вместе – только вдвоем. Ведь он был единственным членом семьи, к которому я еще не испытывала чувства ненависти или разочарования…

Неожиданно в один из дней в Доме Творчества появилась мама – по совершенной случайности она отдыхала в соседнем пансионате. Я скорее удивилась, чем обрадовалась её появлению, как будто меня навестила обыкновенная соседка. Поболтав с ней немного, я убежала играть с детьми и тут же забыла о ней, – для меня больше ничего не существовало, кроме папы и моря. Родители больше не спорили и вели себя довольно цивилизованно.

Иногда во время прогулок я приносила в наш домик букеты диких цветови заботливо ставила их в вазы. Аранжировка была довольно простой – как можно больше различных видов и цветов. Это были простые полевые растения, выросшие сами по себе, и каким-то удивительным образом притягивающие меня к себе – я видела в них себя. Как и они, я росла на почве, которую никто не удобрял и не поливал. Никто не вырывал бурьян вокруг меня – скорее я сама чувствовала себя диким бурьяном. Как и им, иногда мне светило яркое солнце, но чаще всего оно обжигало меня беспощадными лучами и высушивало мою душу. Иногда мне перепадали дожди, но вместе с ними в мою душу врывались ветер, холод и вьюга одиночества, от которых меня тоже никто не укрывал.

По крайней мере, тогда мне давали расти. Как мало я знала, что скоро на меня будут действительно смотреть как на бурьян, который нужно беспощадно вырывать с корнем. Что очень скоро я буду чувствовать, будто меня лишили всякой почвы и бросили увядать под палящими лучами ненависти. Мне также не дано было знать, что маленький кусочек корня всё же останется в земле, и пройдёт много лет, прежде чем погода станет более благоприятной, и этот кусочек крохотного чуда начнёт опять прорастать…

А пока я ни о чем не подозревала. Я возвращалась домой в Киев, счастливая и окрылённая незатейливой мыслью, что всё в моей маленькой жизни не так уж и плохо. Я была отличницей в школе и подавала надежды по многим предметам, особенно в математике и английском. Уже тогда у меня была мечта выучить английский язык и стать переводчиком. Бабушка и папа заботились обо мне как могли, мама мне не очень мешала, и я еще не осознавала, до какой степени бедность и обделённость повлияют на мою жизнь.

Но тут у папы опять начались проблемы. Я думаю, что его эгоизм, любовь к стихам и алкоголю, плюс его вспыльчивый характер начали настойчиво разрушать его новую семью и превратили ее в очередную семейную баталию. К тому же врачи обнаружили, что его дочка страдает умственной отсталостью и на всю жизнь останется на уровне развития 7-летнего ребенка. Всё пошло опять кувырком, они с женой ругались каждый день, и отец был в полном отчаянии. Но вскоре его жизнь приняла еще один, последний, крутой поворот.

Во время очередной поездки в Коктебель он решил заехать к нам в гости. Однажды вечером, когда он прогуливался со своим другом по центральной улице Киева, его неожиданно остановила цыганка. Затараторив громким голосом, она сделала ему необычное предложение: «Вижу, глаза у тебя грустные – страдаешь сильно. А хочешь, изменю твою жизнь? Очень счастливым будешь». Папа сначала рассмеялся и даже отмахнулся: «Да у меня и денег нет при себе!», но она продолжала настаивать: «А ты мне отдай кольцо свое обручальное, и я всё сделаю». Он протянул ей своё обручальное кольцо, и цыганка начала что-то колдовать над его ладонью. Прошло несколько минут, прежде чем она подняла голову и произнесла свое роковое предсказание: «Всё, дорогой. Скоро всё в твоей жизни переменится. Ты встретишь свою судьбу. Скоро, очень скоро!».

Папа опять засмеялся и на следующий день укатил в Крым. В Доме Творчества он познакомился с женщиной по имени Юля и безумно влюбился в неё. Их чувства были взаимными и они знали, что уже никогда не смогут расстаться. По окончании отпуска они вернулись в Москву вместе, в квартиру Юлиной мамы. Папа даже не заехал повидать свою жену и дочку – он известил их по телефону о предстоящем разводе. Юля тоже известила своего мужа об изменениях в своей жизни. После двух разводов они, наконец, поженились. Впоследствии он любил повторять, что эта женщина спасла его от несчастливого брака и пьянства, и подарила ему творческое вдохновение и направление в жизни.

Мне было четырнадцать лет, когда папа привез Юлю в Киев – познакомить со своей мамой и дочкой. Знакомство прошло удачно, и я нисколько его не ревновала. Я просто любила и гордилась им, и была искренне рада, что он нашёл своё счастье. На вид Юля была очень спокойной и уравновешенной, я бы сказала даже слишком хладнокровной. От неё веяло холодной практичностью, которой были начисто лишены его предыдущие жёны и он сам. Наверняка она удачно уравновешивала его бурные поэтические порывы. Но этот эмоциональный холод сильно ассоциировался у меня со Снежной Королевой из известной сказки Андерсена – только вместо главного героя Кая, Юля увезла моего папу в своё ледяное королевство, где царило полное душевное отчуждение. В глаза папы тоже попал осколок от разбитого зеркала Королевы, после чего он начал испытывать равнодушие к близким людям и видеть в них только уродство. Чем дольше он смотрел в её холодные глаза, тем больше его сердце превращалось в кусочек льда. И никакое количество слёз, пролитых его дочерями, уже не могло его растопить…

С приходом этой женщины всё изменилось. Чтобы так резко изменить чью-то жизнь, нужно использовать поистине тёмную силу, а эта сила ничего не дает просто так – она всегда потребует что-то взамен. И судя по тому, какие страдания достались его двум дочерям, папина душа наверняка была предложена Сатане. Возможно, сам Сатана нашептал цыганке: «Хорошо, я изменю жизнь этого грешника – он встретит женщину, которая сделает его счастливым, но для этого я должен сделать несчастными его детей. Если он хочет получить такую любовь, кто-то должен пострадать от его ненависти». Я думаю, что если бы даже папа услышал о такой сделке, он бы всё равно ответил: «По рукам!».

Всё началось с того злополучного дня, когда папа с Юлей очистили бабушкины шкафы и выбросили все вещи на помойку. Бабушка со временем простила своему сыну эту выходку, но ей намного труднее было простить внучку, которая помогла ему в этом «преступлении». Она не могла простить одного – что я стала его союзником. Никто не мог быть союзником ее собственного сына, к тому же против неё самой. Это должно было быть наказано и пресечено в корне, раз и навсегда. И поэтому меня ожидала жестокая расплата.

В следующий приезд папы всё было, как всегда. Бабушка с нетерпением ждала его приезда, сходив заранее на базар и купив все самые отборные продукты. Она готовила часами у плиты, чтобы накормить свое ненаглядное чадо его любимыми блюдами. В этот раз отец приехал один. Он сидел за столом, поедая приготовленную бабушкой утку, начинённую рисом и яблоками, и запивая всю эту обильную еду вином. Когда он вышел из-за стола, сытый и самодовольный, они с бабушкой пошли прогуляться по саду, в то время как я осталась в комнате и уютно устроилась на диване почитать книгу. Я не знаю, что именно они обсуждали, но отец вернулся в комнату вне себя от ярости. За несколько минут с ним произошла полная трансформация.

Он резко опустился на диван и посмотрел на меня с какой-то безумной ненавистью и презрением, как будто увидел призрак моей легкомысленной матери. Затем он произнёс слова, которые, как удар молнии, испепелили всё внутри: «Посмотри на себя! Ты такая же проститутка, как твоя мать!» Удар оказался таким невыносимым, что я даже подскочила от пронзившей меня резкой боли, и быстро выбежала из комнаты. Я бежала долго, куда глаза глядят, не в состоянии остановиться и осознать брошенные мне в лицо страшные слова. Остановилась я только в парке на склонах Днепра, присев на лавочку и задыхаясь от слёз. Дальше бежать было некуда – парк заканчивался крутым обрывом, ведущим к реке. Еще совсем недавно отец приводил меня сюда погулять, или покататься на санках или различных аттракционах.

Вид со склона был изумительный – далеко внизу лениво протекал Днепр, а на его противоположном берегу можно было увидеть длинный песочный пляж и множество загорающих или купающихся в реке людей. Еще дальше, на самом горизонте, как грибы, выросли новенькие жилые многоэтажки, о которых я могла только помечтать. Но я ничего этого не видела – мои глаза опухли от слёз, а тело моё было в состоянии полного паралича. Не помню, как долго я просидела на этой спасительной лавочке, но в какой-то момент я очнулась и осознала горькую реальность – рано или поздно нужно было подниматься и идти домой. Собрав все свои силы, я медленно возвращалась во враждебный лагерь, из которого теперь была изгнана навсегда. Давно знакомый стыд обжигал все мои внутренности, но на этот раз не за свою мать, а за саму себя. Я чувствовала себя такой же грязной, как она – ей всё-таки удалось меня запачкать.

В тот день я потеряла свою душевную невинность. В тот день я также потеряла своего отца – единственного человека, которого я любила, обожала и ценила. Он только что обрушил на мои плечи неимоверный груз стыда, который оказался совершенно не под силу такому юному созданию, каковым я являлась. Но это было только начало – отец возвращался и каждый раз обрушивал на меня этот стыд с новой силой. К тому времени я уже привыкла стоять на коленях – теперь он сделал всё, чтобы я больше никогда с них не поднялась. В то время, как я потеряла свою невинность, бабушка вернула своего союзника. Теперь у них был новый враг – дочь их бывшего общего врага.

Мой дом и раньше не был для меня уютным убежищем. Теперь же эта крохотная комнатка, эта убогая келья на двоих, превратилась в настоящее судилище – зал заседания с судьей и помощником, с обвинительными заключениями и приговорами, и с приведением приговоров в исполнение. Мой единственный грех, моё единственное преступление заключалось в том, что я родилась от падшей женщины, которой я тоже была не нужна. По какой-то необъяснимой, не подчиняющейся никакой человеческой логике, причине бабушка и папа заставили меня заплатить за ее грехи. Спустя многие годы папа так и сказал: «Ты просто оказалась в тени своей матери.»

Теперь я не принадлежала ни одному из лагерей. В свои четырнадцать лет я буквально осязаемо ощутила на себе цепкие когти безысходного одиночества иполное бессилие перед жизнью. Ни один взрослый человек в моем окружении не пришел мне на помощь и не нашел для меня хотя бы одного доброго слова. Для меня больше не было места на этой земле – все хотели от меня избавиться…

Мой отец, мой кумир – единственный человек, которого я любила и уважала в семье, смотрел на меня теперь, как на что-то отвратительное, мерзкое и даже неприличное. Мой родной отец ненавидел меня, и я не понимала почему. С каждым приездом его атаки становились всё более жестокими и оскорбления всё более унизительными. Это была странная трансформация, напоминающая героя повести Стивенсона «Доктор Джекил и Мистер Хайд». И так же, как и с героем повести,эта трансформация произошла с отцом именно тогда, когда он почувствовал себя по-настоящему счастливым.

Мне ничего не оставалось делать, как безропотно принимать этот замкнутый круг обвинений и унижений, который управлял моей жизнью с завидной методичностью. Бабушка, задолго до папиного приезда, как неусыпный следователь и прокурор в одном лице, собирала на меня любой, достойный или недостойный внимания, «компромат». Иногда она не могла удержаться и начинала звонить папе в Москву, рассказывая о моих «преступлениях» по телефону. Она неусыпно, день и ночь, следила за мной – о чем я говорю с друзьями, куда иду или что делаю. Когда же папа приезжал в Киев, весь тщательно собранный компромат выкладывался на судейский стол, и против меня начиналось «дело».

«Судья» сидел за столом, сытый и самодовольный, раскрасневшийся после бабушкиных горячих угощений и выпитого вина, и тут начиналось пиршество его свиты. Во главе стола сидел Гнев со своей подружкой Яростью и лучшим другом Цинизмом, и дальше за ними остальные мерзкие прихлебатели – Жадность, Критика, Бесцеремонность и Бестактность. А заправляла всей этой вакханалией Её Величество госпожа Ложь. Мой кумир без всякой жалости или снисхождения отдавал меня на съедение этим демонам, ублажая их каждый раз с превеликой щедростью. А бабушка сидела напротив и, как секретарь в суде, молча и одобрительно наблюдала, только изредка призывая меня к порядку: «Не перечь отцу, не спорь. А то денег не даст, наследство тебе не оставит».

Больше всего мне досталось от претенциозной госпожи Лжи, когда отец неустанно повторял: «Ты – полное ничтожество, ноль!». Он с уверенностью предсказателя утверждал, что я так глупа, что ни один здравомыслящий, уважающий себя мужчина, никогда не захочет жениться на таком ничтожестве, каковым я являлась. Когда же я напоминала ему о простом человеческом уважении, он просто смеялся мне в лицо, как будто я говорила о крайне забавных вещах. Затем он менялся в лице и восклицал возмущенным голосом, в котором не было ни тени сомнения: «Да за что тебя уважать?! Ты сначала должна заслужить моё уважение!»

Про любовь я старалась вообще не заикаться. Как и все остальные члены семьи, папа отказывался давать то, что принадлежало мне по праву – родительскую безусловную любовь. Он также искренне и возмущенно недоумевал: «Да за что тебя можно любить?», при этом пытаясь отыскать в глубинах своей памяти хотя бы один повод для подобного чувства. Но зато у него всегда был наготове длинный список условий и причин, по которым он НЕ мог меня любить. Сначала это были условия: «Если бы ты родилась от другой женщины и у нас была нормальная семья, или если бы ты не напоминала мне свою мать, тогда бы я тебя любил». Следующий набор условий: «Если бы ты добилась чего-то в жизни, хорошо училась, имела много интересов, вот тогда бы я тебя понимал». Следующий слой касался моей индивидуальности: «Вот если бы ты была умнее, послушнее, или благодарнее, ты бы была идеальной дочерью». И последняя причина его нелюбви, и наверно самая главная: «Если бы я не хотел стать поэтом, я бы остался в Киеве с тобой. Но моя работа – не воспитывать детей, а писать стихи». Для меня так навсегда и осталось загадкой, как могла пострадать его поэзия, если бы он начал меня любить и уважать, и перестал критиковать и унижать.

Тогда мне никто не объяснил, что хорошие здоровые отношения возможны только при удовлетворении потребностей обеих сторон. Мой отец был так поглощен насыщением своих драгоценных потребностей, что даже не подозревал о существовании моих. Я тоже не подозревала о своих потребностях – мне было просто не до них. Я больше была занята мыслями, как в создавшейся ситуации сохранить остатки человеческого достоинства, потому что за папиным столом у меня не было ни малейшего шанса на правоту, или, по крайней мере, возможности уйти с достоинством.

Как правило, его последние слова были самыми жестокими, и постепенно я стала верить, что никогда не смогу выиграть в споре. Огонь шел на полное поражение. Папа не останавливался, пока не убеждался, что его демонам досталось достаточное количество моей крови и плоти, чтобы, наконец, отпустить меня и заставить ретироваться. И тогда я опять бежала, куда глаза глядят, а затем отсиживалась на склонах Днепра и зализывала свежие раны. Это была единственная стратегия, которую я научилась применять в конфликтах, и это был мой следующий жизненный урок: спорить небезопасно, и отстаивать себя – слишком болезненный процесс, который лучше всего избегать.

Обстановка в доме стала совершенно невыносимой, и наступил день, когда я просто взбунтовалась. В моей душе пробуждающегося подростка клокотал какой-то неуправляемый вулкан, и я, перешагнув через все бабушкины запреты, начала убегать из дома. Мне никогда не хотелось возвращаться к своим мучителям, я находила любой предлог, чтобы подольше остаться с друзьями, и приходила домой очень поздно, когда бабушка уже спала. В этом случае мне не нужно было выслушивать ее постоянные обвинения.

Вот тогда это и произошло, незадолго до моего выпускного вечера. Было очень поздно, когда я поняла, что пропустила последний автобус. Пока я колебалась между двумя решениями – пойти ли пешком или вернуться к подруге, меня окружили трое мужчин. На вид им было за тридцать, и они были подвыпившими. Сначала они окружили меня, а затем один из них схватил меня за руку и начал тащить на темный склон холма. Все еще не осознавая, что происходит на самом деле, я инстинктивно отдёрнула руку. Тогда мужчина с размаху ударил меня кулаком по лицу, и я упала на землю. Лёжа на холодном асфальте, я с ужасом поняла, что настал мой самый страшный час. Сейчас, на этом тёмном безлюдном склоне эти люди изнасилуют и забьют меня до смерти, и никто не придёт мне на помощь! Прежде чем меня подняли с холодного асфальта, я должна была в считанные секунды решить, как остаться живой… Всё, что мне пришло в голову в этот момент, это: «Я буду притворяться, что мне это нравится. И тогда они меня не убьют». На другие решения у меня времени не оставалось…

Ничто не может подготовить юную девушку к подобному событию. Мне было семнадцать лет, и до этого рокового вечера я была девственницей, а теперь эти трое незнакомых пьяных мужчин насиловали и истязали мою плоть. Мой мозг моментально подавил все эмоции и чувства относительно происходящего и полностью переключился на программу «выживание». Чтобы вытерпеть это издевательство, я должна была стиснуть зубы и кулаки, и призвать всё свое мужество, которое мне еще не было знакомо. В минуту крайней опасности мой мозг захлопнул все реакции – чтобы спасти меня от умопомешательства…

Эта тактика, рожденная в глубоком, почти животном страхе, несомненно, спасла мне жизнь, потому что через три часа мужчины меня отпустили, и я вернулась к подруге, которая жила неподалеку. Я чувствовала огромное облегчение, и еще – благодарность судьбе за то, что оставила меня в живых. Я не плакала и не жаловалась, и, не сказав никому ни слова, похоронила этот случай на дне своей души. Там внутри было пусто, и я не чувствовала ничего, кроме этого странного, всепожирающего вакуума. Как будто до этого я уже жила жизнью ограбленного человека, а теперь люди забрали последнее, что у меня осталось – доверие к жизни. Я механически сделала запись в дневнике, написав в конце: «Я ничего при этом не чувствовала».

В очередной приезд папы и Юли бабушка сделала свой следующий ход конем. Подобно тому, как я достала ее вещи из шкафов и помогла папе выкинуть их на помойку, теперь она достала из письменного стола мой дневник и предложила им почитать. Это были глубоко личные записи, в которых я делилась различными событиями и самыми сокровенными мыслями. Это было единственное место, где я могла себя чувствовать в полной безопасности, и где я могла быть самой собой. Но мой личный дневник достали из тумбочки и прочитали всей семьей, и все мои сокровенные мысли и чувства были выставлены на всеобщее обозрение, как нечто постыдное и позорное. Они попрали мои единственные и последние границы, и прочитали дневник за моей спиной. Когда я, ничего не подозревая, вернулась домой со школы, отец тут же набросился на меня. Я не знаю, что именно он прочитал между строк, но он в бешенстве выкрикивал: «Как тебе не стыдно!? Как ты могла написать, что ты ничего не чувствовала?».

Я прошла через такое страшное жизненное испытание, а мой отец стоял передо мной и возмущался по поводу какой-то записи в дневнике! Это всё, что он нашел сказать в тот день: «Как ты могла написать такое?» Его дочь была жестоко изнасилована тремя незнакомыми мужчинами, а он осуждал чувства, которые я при этом испытывала! Человек, который должен был быть моим защитником, не нашел ни одного слова утешения или соболезнования. Ни одного слова… Бабушка и Юля молча сидели за столом, не произнеся ни слова и даже не взглянув на меня, как будто я их тоже каким-то образом опозорила. Это была моя единственная терапия – меня научили, как стыдиться своих чувств…

Уже давно это стало папиной любимой фразой: «Как тебе не стыдно?». Чувство стыда вызывалось постоянно – оно и стало главным оружием этого фарисейского суда. Иногда мне было стыдно даже за факт своего рождения. Меня стыдили за всё, и список вещей, по поводу которых я должна была испытывать стыд, пополнялся с каждым годом – я превратилась в постоянное разочарование. Это всё входило в полный контраст с тем, что происходило в моей жизни на самом деле. Несмотря на такое положение в семье, я хорошо училась в школе и проявляла таланты и способности в различных областях. Я была активной комсомолкой, рисовала школьные стенгазеты, учила английский язык, занималась спортивной гимнастикой, ходила на каток, играла в оркестре народных инструментов, и пела на всех школьных вечеринках. И это всё – на добровольных началах, совершенно самостоятельно, без всякой поддержки или понукания со стороны взрослых. Но этого никто не замечал – у каждого из членов моей семьи была своя собственная повестка дня.

После окончания школы я решила идти в Институт иностранных языков – изучать английский язык. У меня была затаённая мечта, но никто в моей семье не воспринял это серьезно. Папа заявил, что они с Юлей обсудили этот вопрос и решили, что мне не следует туда поступать, так как это не для моего уровня – этот институт только для особо одарённых детей, окончивших специализированную английскую школу. По его мнению, я не была ни одаренной, ни особенной, и поэтому он всегда называл меня «Нулем» – дальше этого нуля он ничего во мне не видел. Он настоял на том, чтобы я оставила эту «пустую затею», и вместо этого пошла в Институт культуры учиться на библиотекаря – по его словам, приличная профессия для девочки. Теперь мне было стыдно за свой низкий уровень.

Когда нам семнадцать лет, мы убеждены, что взрослые знают лучше, что у них больше опыта, и что они всегда правы. Поэтому я послушно согласилась и поступила в Институт Культуры, но к концу первого семестра поняла, что это не для меня, и что мне это совершенно неинтересно. Я бросила Институт на втором курсе, чем опять вызвала бурное негодование папы. Прошло еще шесть лет, прежде чем я окончательно поняла, что я ничем не хуже других, и что Институт иностранных языков – совершенно подходящее заведение для моего уровня, и я могу туда поступить и даже благополучно закончить. Между тем я потеряла несколько драгоценных лет, работая простой машинисткой в каком-то захудалом НИИ. Но даже когда я заочно окончила Институт, и получила Диплом учителя английского языка, папу не обрадовало мое новое достижение – он опять смеялся мне в лицо и злорадствовал: «И во сколько лет ты его закончила?» И меня опять обжигало такое знакомое чувство стыда!

Теперь папа просто терпел меня, как нечто неизбежное, от чего невозможно было избавиться. Но однажды он всё-таки сделал попытку от меня избавиться, причем раз и навсегда. После очередной жалобы бабушки он решил, что пора очистить территорию от такой мерзости как я, и облегчить жизнь своей матери.  Я так до сих пор и не уверена, кто ему подсказал эту идею – то ли поэтическая муза, то ли его любимая жена, но так или иначе он потащил меня в Райком комсомола. Это были 70-е годы, ирайкомы посылали специалистов и добровольцев на стройку века – Байкало-Амурскую магистраль. Мне было всего двадцать лет, я была хрупкого сложения, но мой папа принял решение, что я должна ехать в Сибирь и в 50-градусный мороз, вместе со здоровенными мужиками, прокладывать железную дорогу. Очевидно, предполагалось, что это либо выбьет из меня всякую «дурь», либо поспособствует моему потенциалу.

Мы зашли в одну из комнат, где нас встретил молодой работник райкома, которому папа и выложил свой нехитрый план. Мужчина вежливо спросил: «А что ваша дочка умеет делать?». После того, как выяснилось, что единственное, что я умею делать – это печатать на машинке, а лопата и отбойный молоток не стали моими любимыми или привычными инструментами, мужчина вежливо улыбнулся: «Извините, но машинистки нам не требуются», чем сорвал все папины планы спасения бабушки. Когда мы вышли из кабинета, поведение папы выказывало крайнее разочарование – он даже не смотрел в мою сторону. Хотя кто знает? Возможно, он опять думал о своих стихах.

Как это ни странно звучит, но я тоже была немного разочарована. Жизнь казалась мне такой невыносимой, что строительство Сибирской магистрали казалось лучшей перспективой, чем жизнь с бабушкой в коммунальной квартире. Моим единственным желанием было уехать как можно дальше от семьи, начать новую жизнь, где не будет скандалов, бесконечных упреков и обвинений в неблагодарности. Но реальность была такова, что бежать было просто некуда…

Потерпев полное фиаско в Райкоме Комсомола, папа начал изобретать новые методы давления на «упрямую» дочь. В ход шло всё – даже жалкие два квадратных метра, на которых стояла моя раскладушка, и за которые я должна была умиляться от благодарности. Однажды он пообещал, что оставит меня в коммунальной квартире, а для бабушки добьется новой квартиры. А когда же мы всё-таки получили новую двухкомнатную квартиру, он пообещал, что разменяет её, и поселит меня обратно в коммуналку. Это были простые угрозы – ведь у него не было никаких юридических прав на наше жилье, и без моего разрешения это сделать было нереально. Но он почему-то всё равно угрожал, и эти угрозы ранили мою одинокую душу еще больше…

Бабушка продолжала нажимать нужные кнопки, вызывая в своем сыне жалость и сочувствие. Вся кампания проходила под флагом защиты бабушки – война продолжалась без остановки. Если не помогали слова, в ход шло всё, что попадало под руку. Однажды отец набросился на меня с комнатным тапочком в руках и, когда я пыталась убежать, он настиг меня в конце длинного коридора, продолжая наотмашь хлестать куда попало. Он остановился только тогда, когда я села на корточки и обхватила голову руками. В другой раз, когда у нас возник очередной спор, отец в бешенстве вырвал электробритву из розетки, которой только что брился, и сильно хлестнул меня несколько раз по руке. Шнур рассёк кожу в трёх местах, и она вздулась и налилась кровью… И я опять в отчаянии бежала из дома – на этот раз туда, где меня признавали и были мне рады, пусть даже и ненадолго.

Теперь, когда наши прежние узы были разорваны окончательно и бесповоротно, мною овладели полное бессилие и беспомощность. Отец был таким недосягаемым и умным, и рядом с ним – я, такая маленькая и ничтожная, как песчинка. Его мнение было святая святых – авторитет в высшей инстанции, а я даже не знала, кем я была, да и откуда я могла тогда знать? Поэтому я всё время заглядывала в папины глаза, чтобы узнать в них свой очередной приговор. Каждый раз я лелеяла хрупкую надежду, что всё будет иначе, что он изменит своё отношение, и будет более ласковым и терпимым. Я так ждала, что он пощадит меня и проявит хотя бы каплю милосердия. Но он его так и не проявил, никогда! Он полностью отождествил меня с моей матерью, возненавидев так же, как когда-то ненавидел её. Он отказывался видеть во мне хотя бы мельчайшую крупицу чего-то хорошего, а вместо этого просто растаптывал меня, как разросшийся бурьян. Я и сама начала верить в то, что я обычный бурьян, которому никогда не суждено стать Розой. И мне еще очень долго, на протяжении тридцати лет своей жизни, было страшно узнать, кто же я на самом деле. Мне было страшно узнать, что приговор отца окажется правдой…

Итак, единственное жизненное напутствие, которое я получила от своей семьи – ошибка в чьей-то жизни, ничтожество и ноль, неблагодарное существо. Третий круг ада – СТЫД – был одним из самых парализующих, потому что он уничтожил всякое чувство собственной значимости и уверенности в себе. Это можно сравнить со 100-процентным ожогом, когда на человеке не остается ни одного живого места. С такой болью и беззащитностью я вышла в мир и начала взрослую жизнь.

Меня выпустили в жизнь с тяжелейшей ношей – я несла мамин стыд, папину неблагодарность и бабушкино самопожертвование. Это была совершенно чужая ноша, и ко мне она не имела никакого отношения. Я прогибалась под ней, и порой моя походка становилась тяжелой и неровной. Иногда я падала, ободрав колени до крови, но собрав последние остатки мужества, я поднималась опять. А иногда силы совершенно покидали меня, и тогда я подолгу лежала на холодном полу тёмного коридора жизни, плача навзрыд и не зная, куда дальше идти.

Глава 4. Голод по любви

Именно так – взрослая жизнь казалась мне большим тёмным коридором – наподобие того, который был в нашей коммунальной квартире. Я не знала, кто я и куда я иду – его темная мгла полностью заволокла мое видение. В коридоре было много дверей, и я отчаянно стучалась в каждую из них – иногда тихо, иногда громко и настойчиво, со злостью и возмущением, а чаще с грустью и слезами. Прожив свои первые восемнадцать лет сиротой при живых родителях, я чувствовала себя совершенно ограбленной. У меня забрали всё самое ценное и наиболее значительное – невинность, достоинство и гордость, чувство защищенности. И теперь я брела по этому коридору с пустыми руками, в поисках утерянного…

Иногда двери открывались и меня впускали. Но комнаты были довольно холодными и пустыми – меня не приглашали отогреться у огня, а тем более остаться навсегда, причем слово «навсегда» было для меня ключевым, олицетворяющим полную надёжность и безопасность.Чувствуя всё то же одиночество, я понимала, что пора опять вставать и уходить. Некоторые двери приоткрывались только чуть-чуть, и объедки выбрасывались в коридор, и я ихохотно поднимала, даже радуясь, что досталось хоть что-нибудь. Некоторые двери не открывались никогда, но я продолжала настойчиво стучать – иногда месяцами, иногда годами…

Закрытые двери притягивали меня с особой магической силой. Я подбирала всевозможные ключи и отмычки, терпеливо и молча ждала, в то время как моя собственная дверь всегда была распахнута настежь. Моему упрямству и изощренности не было предела, и, упиваясь полной безнадежностью, я прощала непрощаемое, и оставалась тогда, когда оставаться было совсем нельзя. Это всё, что я знала, и всё, чему меня научили с детства. Меня научили, что если ты чего-то хочешь, нужно падать на колени и умолять… И я падала и умоляла, пытаясь таким образом утолить свой голод по любви – ненасытный, жадный голод, который заглушал все доводы разума.

Это был не просто голод, который легко удовлетворить тарелкой еды. Это было наваждение, парализующее волю, затуманивающее будущее, и ставшее твоим полновластным хозяином. Наваждение, вызывающее неимоверную спешку и срочность. Можно, конечно, пойти в дорогой ресторан, сесть за изысканно сервированный столик и заказать какое-нибудь экзотическое блюдо. Но ждать так долго физически невыносимо, ты не можешь даже дойти до ресторана – ты должен утолить этот голод сейчас, немедленно, на первом углу, и твои глаза лихорадочно ищут ближайший мусорный бочок, откуда ты дрожащими руками достаешь скользкие, облепленные мухами, объедки. При этом, чувствуя себя, как ненасытный, жадный, одержимый вампир, потому что человеком ты больше уже себя не чувствуешь.

Этот голод толкал меня в объятия крайней опасности и всевозможных унижений, заставляя притворяться, играть и манипулировать, отказываясь от самой себя и своей сущности. Этот голод заставлял меня стучаться в закрытые двери и принимать удары от жизни, как нечто совершенно неизбежное. Я была так слепа, глуха и потеряна, что больше уже не понимала, куда и зачем я иду. В писках любви я прошла множество незнакомых дорог, но, по сути, только раздавала себя по кусочкам – свою гордость, свою порядочность, свои мечты. Я разменивала золото на дорожную пыль, и относила свою душу на бойню. Столько лет поступаясь собой, своими принципами и желаниями, переламывая что-то внутри, наступая себе на горло, изощряясь изо всех сил, и всё во имя одного – быть в паре с теми, кто меня никогда не любил, принадлежать тем, кто мне никогда не принадлежал. Я хотела быть принцессой, а чувствовала себя нищенкой и попрошайкой. Я искала принца, а проводила время с паяцами.

Это было жалкое зрелище! Как храбрый опытный пловец, я бездумно бросалась в омут с головой, не раздумывая о последствиях, и начисто забыв о том, что не умею даже плавать, а затем меня затягивало в бездонную воронку бесконечного моря боли. Единственным спасательным кругом, державшим меня на поверхности, была накатившаяся ненависть и презрение к своим «возлюбленным», которая не давала мне окончательно захлебнуться. Но каждый раз, выныривая на поверхность, я задавала один и тот же вопрос, который всегда оставался без ответа: «За что?» Страх, как огонь, выжигал мою душу мыслями, что я никогда не буду счастлива, никогда не найду своего избранника, и никогда не вырвусь из когтей своей бабушки. Поэтому я так отчаянно прижимала к себе чужие тела, постоянно ускользающие от меня, как песок ускользает из рук. Я пыталась удержать его, а он всё сыпался и сыпался. И тогда, глядя на пустые руки, я прижимала их к глазам, чтобы мир не увидел моих слез…

Где он, этот «спаситель»? Я выходила в уличный мир таких же потерянных людей, как я сама, мечтая при этом, что в один прекрасный день принц на белом коне остановится возле моего дома, протянет мне руку и увезёт в своё сказочное королевство, такое далёкое от моей серой опостылевшей жизни. Причем почти каждый мужчина рассматривался, как потенциальный спаситель, даже если он походил больше на посланника Ада, чем на Ангела-хранителя, посланного небесами.

От своих потенциальных спасителей я принимала любые унижения. У меня не было сомнений, что если я буду хорошей, то меня обязательно полюбят в ответ. Но вместо этого меня насиловали и били, надо мной смеялись и издевались, и в результате этого каждый раз я чувствовала себя только жертвой. Но меня ничто не останавливало – я продолжала заглядывать прохожим в глаза, как бездомная дрожащая собачка, потерявшая последнюю надежду найти хозяина. Мой взгляд не просто говорил, он умолял: “Возьмите меня с собой, пожалуйста!» Прохожие останавливались и смотрели на меня с легким недоумением, но затем проходили мимо.

Некоторые задерживались дольше. И тогда минутное наслаждение такими вещами, как секс и алкоголь, временно облегчало страдания. Секс и алкоголь также потакали нетерпению и служили однодневной иллюзорной надеждой – ведь еще неизвестно, когда там принц прискачет, а пока можно упиваться фальшивостью ласк и предательством речей. Секс и алкоголь также служили наказанием – ощущение полного грехопадения приносило странное облегчение от боли: «Теперь, когда я вывалялась в грязи, я знаю, что не заслуживаю ничего чистого и светлого, и можно больше ничего не ждать». Потому что именно ожидание, из месяца в месяц, из года в год, и было самой мучительной и страшной пыткой.

Иногда я встречала мужчин, которые хотели меня любить и проявляли готовность быть со мной. Они пытались любить меня просто так, без каких-либо усилий и стараний с моей стороны, и это казалось слишком подозрительным – если они меня хотели, значит они были еще хуже и ущербнее. И тогда я мучила добровольцев со всей изощренностью, на какую только была способна раненая женщина, пытая их на медленном огне, дразня обещаниями и играя на их самолюбии. Я получала особое удовольствие от таких игр – в них было что-то вампирское, как и в моём неутолимом голоде. Теперь я тоже могла сказать: «Ты недостаточно хорош для меня. Тебе надо сначала заслужить мою любовь и уважение». Я отвергала тех, кого считала хуже меня самой, а искала тех, кто был лучше, кто был способен спасти и защитить меня! К сожалению, в этот список обычно входили люди неприступные и недосягаемые, безразличные и бездушные. Они мне были до боли знакомы, потому что подсознательно напоминали папу. По иронии судьбы, в то время, как я находилась в тени моей матери, все мужчины находились в тени моего отца.

Счастье блеснуло только раз. Тот день мне запомнился навсегда, потому что совершенно неожиданно я испытала десять минут глубокого, захлестывающего, переполняющего до краев, счастья. Всего десять минут в длинной череде лет… Мне было двадцать лет и вот уже год, как я безумно и безнадёжно любила одного человека. Виктор был на десять лет старше меня, и жил с женой и маленькой дочкой. По образованию он был переводчиком английского языка (профессия, которую я хотела для себя), но прозябал в нашем НИИ, где он не мог применить свои знания в полном объеме, и от этого постоянно страдал.

Всё началось очень спонтанно. Мы были просто сотрудниками, и после работы с компанией друзей часто заходили в близлежащее кафе – поесть пельменей и выпить вина. Но однажды, когда он вызвался проводить меня домой, случилось что-то странное и непредвиденное. Мы медленно шли по одной из ночных пустынных улиц города, когда вдруг он сжал мой локоть и посмотрел в глаза долгим испытывающим взглядом. Что-то внутри меня оборвалось под этим взглядом, и мы, как по команде, ринулись в первое попавшееся парадное, набросившись друг на друга, как люди, полностью потерявшие рассудок и обезумевшие от набежавшей страсти. Он покрывал мое лицо поцелуями, и я была совершенно потрясена этим мощным взрывом ласк – такого накала я еще не испытывала никогда.

Потом начались бесконечные свидания украдкой, долгие перекуры на лестничной площадке института, и постоянное ожидание чего-то несбыточного. Я позволила себе полюбить женатого человека, потому что никто в моей семье не научил меня уважать узы чужого брака. Наши тайные отношения были чем-то вроде далекого необитаемого острова, и только нам одним были известны его местонахождение на карте и все прелести пребывания на нём. Виктор был первым мужчиной, который затронул все струны моей израненной души, и открыл в ней новые неизведанные стороны, о которых я даже не подозревала. Он не пользовался мною, как другие, и не тащил меня в постель. И это еще больше подстёгивало мою любовь. На этот раз я сидела в дорогом роскошном ресторане и держала в рукахменю, от которого замирало сердце. Но еду не приносили, и я почти лишалась сознания от мучившего меня голода…

В тот незабываемый вечер Виктор позвонил и попросил встретиться. У моей матери была вечеринка, и я незаметно сбежала, чтобы тайно, с замиранием сердца встретиться со своим возлюбленным. Хотя прошло уже больше года с того первого безумного вечера, я по-прежнему летела, как Джульетта, на крыльях любви к своему Ромео, и огромный оркестр играл торжественное форте в моей душе. В тот день я просто любила и всё принимала в своей незадачливой жизни, и эта очередная, такая редкая возможность увидеть любимого человека захлестнула мой мир насыщенными красками! Я бежала по дороге, ведущей к метро, и всё вокруг было таким ярким и живым, как будто весь мир поднялся и теперь приветствовал меня бурной овацией, а я вдыхала каждую ничтожную частичку этого приглашения к счастью…

Мы сидели на пустынном городском стадионе, и пили красное вино. Виктор стоял на распутье – его жена узнала о наших отношениях и поставила ультиматум. По-видимому, перспектива окончательного выбора между двумя любимыми женщинами его неимоверно пугала. Он жаловался на жизнь и на работу, которая ему не нравилась, и эта неудовлетворенность мешала ему нащупать правильный выход из этого треугольника. Казалось, я была его последней отдушиной, и он прекрасно знал, что если сейчас не последует зову своего сердца, то больше уже никогда…

Но усталость от жизни брала своё, и Виктор просто пустился в объяснения, что не верит в наше будущее, что я слишком молода и ничего не могу ему дать, что влюблённость рано или поздно заканчивается серыми буднями. Так какой смысл что-то менять? Я молча слушала, не понимая его слов и не пытаясь переубедить. Я даже не хотела ничего слышать! Я просто наслаждалась его присутствием, его мягким голосом и даже запахом его одеколона – боясь спугнуть ту радость, которая охватила меня по дороге, во время предвкушения этой встречи. Я просто любила, любила сильно и нежно, пылко и безнадёжно…

Затем неожиданно он пригласил меня к своему другу, и нам предоставили комнату. Наконец, впервые, мы были наедине в комнате с кроватью, и мы в полной мере вкусили сладостное ощущение того, как это могло быть, если бы мы действительно были вместе. Для меня уже ничего не существовало – только эта чужая комната и любовь к человеку, которого никогда не было рядом. Любовь к

Виктору было всё, что я хотела от жизни. Это была моя мечта, сказка, тот самый шикарный обед в дорогом ресторане для такой голодной нищенки, какой я была. Всё живое, что еще оставалось во мне, теперь дышало и трепетало множеством красок и оттенков, и каждая клетка моего тела стремилась влиться в эту какофонию безумства. После всех третьесортных отношений, я вкушала и наслаждалась этой любовью как редким изысканным десертом, сладким и неповторимым, как жаркая экзотическая ночь. Потрясённая своими собственными ощущениями, я так и не заснула в ту ночь…

Утром он посадил меня на автобус. В воздухе стояла похоронная тишина, а сам Виктор выглядел, как раздираемая муками вины нашкодившая собака. Он попрощался, не поднимая глаз, и в этот момент я всё поняла. Что-то оборвалось внутри, и я с ужасом подумала, что больше никогда в жизни не испытаю ничего подобного. Я должна была отпустить этого человека в тот самый момент, когда мы познали пик близости. После года тайных встреч и блужданий по улицам, я впервые вкусила запретный плод, который по-прежнему оставался запретным. Я открыла для себя многогранное ощущение счастья, а на следующий день я должна была похоронить это счастье, как несбыточную мечту.

Виктор стал меня избегать. Но вскоре мы опять встретились, и я сделала последнюю, отчаянную попытку поговорить о «Нас». Мы медленно шли по улице – очевидно, ему совершенно нечего было сказать, и поэтому он всё время молчал. Наконец, я не выдержала и спросила: «А как же я? Что теперь будет со мной? Ведь я тебя так люблю. Мне так плохо!» Как удар кнута, последовал совершенно безжалостный ответ: «Таня, ты просто мастер устраивать мелодрамы! Ладно, мне некогда – меня ждут дома!» Он резко повернулся и вскочил в подошедший троллейбус. Я только успела бросить ему вслед: «Ты больше никогда меня не увидишь!».

Теперь я стояла одна на остановке и провожала взглядом медленно отъезжающий троллейбус. «Нас» больше не существовало, и я опять была одна. Возможно, слово «Мы» было всего лишь моей сладкой иллюзией? А теперь мир остановился – все застывало, как застывает лава после извержения вулкана. «Застыли деревья, застыли дома…», написала я тогда в своем стихотворении. Вся моя жизнь застывала в какой-то стремительной черной лаве, а я сама по-прежнему была помещена в крохотную капсулу десяти минут безумного счастья.

Но жизнь почему-то продолжалась. Меня начало тянуть ко сну, я стала набирать вес, пока, наконец, не обнаружила, что я беременна. Мысль стать матерью и принести ребенка в мир, в котором не было места для меня самой, была совершенно невыносимой, к тому же я была просто убита своей потерей. Я не знала, что мне делать, и поэтому сообщила эту новость бабушке и маме. Мама без всяких разговоров и выяснений взяла меня за руку и отвела в больницу – в ту самую, где она родила меня сама. Она сказала, что сделала множество абортов, и у нее всегда были знакомые доктора, которые в любое время и безотказно выполнят эту процедуру. Она это говорила так легко и беззаботно, как будто речь шла о тривиальном визите к стоматологу.

Всё произошло очень быстро, и через полчаса мы уже выходили на улицу. В тот вечер праздновали очередную годовщину Октябрьской революции, и весь городской транспорт был остановлен. В воздухе громыхал салют, люди гуляли по улицам нарядные и веселые, а в это время в сопровождении матери я медленно шла домой, оставив позади своего не рожденного ребенка. В этой сцене был какой-то пугающий диссонанс, доходящий до абсурда и даже издевательской насмешки – салют и аборт, аборт и салют. Больница находилась довольно далеко от дома, и нам пришлось идти более двух часов. Всё, что я хотела, это поскорее прийти домой, забраться под одеяло, и забыть об этом страшном кошмаре.

Больше я не чувствовала ничего, абсолютно ничего – даже сожалений о чьей-то оборванной жизни… Внутри была только пугающая пустота. Меня не преследовала больничная палата и гинекологическое кресло, на котором я избавилась от своего ребенка. В моем сознании только крутился ролик тех десяти минут огромного счастья, которое так жестоко было вырвано из моих рук. С уходом Виктора и потерей ребенка ушло всё значимое и важное – шанс уйти из дома, оставить позади своё прошлое, и начать новую жизнь.

Вскоре мама уехала в командировку, оставив мне ключ от своей комнаты. Она всегда оставляла ключ, когда уезжала – для меня это было единственной возможностью побыть одной, без бабушки. Вернее, побыть в одиночной камере, вместо камеры на двоих – с ненавистным соседом. Я закрыла дверь на ключ, написала прощальное письмо и стихотворение «Четыре стены, четыре угла», а затем села на кровать и закурила последнюю сигарету. Я медленно вдыхала едкий дым, наблюдая за пеплом в пепельнице, когда мне подумалось: «Вот так и моя жизнь – остался один только пепел, огонь в ней давно уж погиб». Мне не хотелось плакать, или даже двигаться – я просто безоговорочно подчинилась страшной душевной усталости. Затушив сигарету, я решительно достала из маминого шкафчика все снотворные таблетки. Проглотив их быстро и лихорадочно, как будто боясь передумать, в глубине души я уже точно знала, что мне больше никогда не будет больно. Затем, мысленно попрощавшись с жизнью, я с облегчением провалилась в бездну…

Первым, что я увидела, проснувшись в больнице через два дня,была моя бабушка. Со слезами на глазах она рассказала мне о происшедшем – как она постучалась утром в комнату, чтобы разбудить меня на работу. Как, заподозрив что-то страшное и непоправимое, она вызвала Скорую помощь и позвонила всем моим знакомым. Санитары взломали дверь, и нашли меня на полу, почти бездыханную… Врачи сказали, что еле меня откачали, и что я чудом вернулась с того света, после такого количества выпитых снотворных. Бог дал мне второй шанс. Как я воспользовалась этим шансом, это уже совсем другое дело…

Друзья и знакомые приходили в больницу, приносили еду и цветы, и хором сочувствовали. Впервые в жизни я осознала, что такое быть просто живой – дышать, разговаривать, передвигаться, и поэтому я без конца плакала. Через неделю меня выписали и направили на обследование в психиатрическую больницу, где я провела время с людьми, мягко говоря, далёкими от реальности. Еще через неделю, не найдя ничего патологического, меня выписали и оттуда, после чего я могла вернуться на работу. Жизнь выталкивала меня из спасительных белых стен больницы и возвращала в свой бурный, многоцветный поток.